The Deputy, or the Tale of How Desdemonov Lost 25 Roubles
Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало
Headnote
1 The Deputy, or the Tale of How Desdemonov Lost 25 Roubles (Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало) appeared in the Petersburg comic weekly Oskolki on 28 May 1883, over the signature “A. Chekhonte.” Chekhov was twenty-three, still a medical student, and writing at speed for a magazine that paid by the line and enforced a hard ceiling on length – a constraint the story turns into a joke on itself when the narrator breaks off with “It’s long, gentlemen!” The dedication is to Liodor Ivanovich Palmin, the poet who had introduced Chekhov to Nikolai Leikin, Oskolki’s editor, and so opened the door to the weekly that carried most of his early work.
The subject is the office rebellion that never happens. A group of clerks works itself up in a porter’s lodge against a superior who addresses them like servants, elects a delegate to state their case, and gets back a man who has bought five lottery tickets he cannot afford. The situation belongs to the line of Russian clerk stories running from Gogol’s petty officials to Chekhov’s own Death of a Government Clerk and Fat and Thin, both from this same year: the reflex of deference is stronger than any grievance, and it operates below the level of intention. Chekhov locates it physically rather than psychologically – the courage drains out of Desdemonov’s soul, down through his belly and thighs, and lodges in his boots, and the boots are torn.
Watch the language the clerks use when they are being brave. Their rebellion is conducted entirely in borrowed civic rhetoric – the second half of the nineteenth century, plebeians, gladiators, the man who announces that he has “my own genre in my soul” and would rather live without a post than hold his renown in nothingness. The grievances underneath it are real and small: the familiar form of address, an unanswered bow, an insult to a wife on the street. Chekhov keeps both registers running at once without adjudicating between them, and the comedy comes from the gap.
The frame is worth attention too. Makar the porter is sent away so that he cannot inform, and hides under the stairs to listen; at the end, while the clerks are still talking, he is writing it all down – and the story declines to say what happens next, disposing of the denunciation with “etc.” The moral Chekhov then supplies, “do not mutiny,” is exactly the moral the censorship would have wanted, offered with a straight face and without a word of comment, which is the piece’s last and quietest joke.
Dedicated to L. I. Palmin
Посвящается Л. И. Пальмину
“Shhh... Let’s go through to the porter’s lodge, it’s awkward here... He’ll hear...”
– Тссс... Пойдемте в швейцарскую, здесь неудобно... Услышит...
They went off to the porter’s lodge. Makar the porter, so that he shouldn’t listen in and inform, was hurriedly packed off to the treasury. Makar took the errand book, put on his cap, but did not go to the treasury – he hid under the stairs instead: he knew there was going to be a mutiny... Kashalotov spoke first, after him Desdemonov, after Desdemonov Zrachkov... Dangerous passions broke loose! Spasms ran over red faces, fists thumped against chests...
Отправились в швейцарскую. Швейцара Макара, чтоб он не подслушал и не донес, поспешили услать в казначейство. Макар взял рассыльную книгу, надел шапку, но в казначейство не пошел, а спрятался под лестницей: он знал, что бунт будет... Первый заговорил Кашалотов, за ним Дездемонов, после Дездемонова Зрачков... Забушевали опасные страсти! По красным лицам забегали судороги, по грудям застучали кулаки...
“We are living in the second half of the nineteenth century, not in the devil knows when, not in antediluvian times!” Kashalotov began. “What was permitted to those fat-bellies before will not be permitted now! We have had enough of it, finally! The time is past when...” Etc., etc....
– Мы живем во второй половине XIX столетия, а не чёрт знает когда, не в допотопное время! – заговорил Кашалотов. – Что дозволялось этим толстопузам прежде, того не позволят теперь! Нам надоело, наконец! Прошло уже то время, когда... И т. д....
Desdemonov thundered out approximately the same thing. Zrachkov even swore indecently... They all clamored at once! One prudent man, however, was found among them. This prudent man arranged a concerned face, wiped himself with a snotty little handkerchief, and pronounced:
Дездемонов прогремел приблизительно то же самое. Зрачков даже выругался неприлично... Все загалдели! Нашелся, впрочем, один благоразумный. Этот благоразумный состроил озабоченное лицо, вытерся засморканным платочком и проговорил:
“Well, is it worth it? Ah... Well, suppose, let it be... it’s true; but what for? By whatever measure you measure, by that same measure it will be measured back to you: they’ll mutiny against you too, when you’re the chiefs. Take my word for it! You’re only ruining yourselves.”
– Ну, стоит ли? Ах... Ну, положим, пусть... это правда; но с какой стати? Какою мерою мерите, такою и вам возмерится: и против вас бунтовать будут, когда вы будете начальниками. Верьте слову! Губите только себя.
But they did not listen to the prudent man. They would not let him finish and shoved him toward the door. Seeing that nothing was to be had by prudence, he became imprudent and began seething himself.
Но не послушали благоразумного. Ему не дали договорить и оттиснули его к двери. Видя, что благоразумием ничего не возьмешь, он стал неблагоразумным и сам забурлил.
“It’s high time at last to make him understand that we’re the same sort of people he is!” said Desdemonov. “We, I repeat, are not lackeys, not plebeians! We are not gladiators! We will not permit ourselves to be mocked! He addresses us like servants, doesn’t answer our bows, turns his snout away when you make a report, curses at us... Nowadays you can’t address even a footman that way, let alone respectable people! Tell him exactly that!”
– Пора же наконец дать ему понять, что мы такие же люди, как и он! – сказал Дездемонов. – Мы, повторяю, не холуи, не плебеи! Мы не гладиаторы! Издеваться над собой мы не позволим! Он тыкает на нас, не отвечает на поклоны, морду воротит, когда доклад делаешь, бранится... Нынче и на лакеев тыкать нельзя, а не то что на благородных людей! Так и сказать ему!
“And the other day he turns to me and asks: ‘What’s that on your snout? Go to Makar, let him wash it for you with a mop!’ Fine jokes! And then there was the time...”
– А намедни обращается ко мне и спрашивает: "В чем это у тебя рыло? Пойди к Макару, пусть он тебе шваброй вымоет!" Хороши шутки! А то однажды...
“I’m out walking with my wife one day,” Zrachkov interrupted, “and he comes along... ‘And you, thick-lips,’ he says, ‘always trailing about with wenches! In broad daylight, even!’ That, I say, is my wife, Your Excellency... And he didn’t apologize, only smacked his lips! My wife howled for three days from that very insult. She’s no wench, but on the contrary... you know that yourselves...”
– Иду я с женой однажды, – перебил Зрачков, – встречается он... "А ты, говорит, губастый, вечно с девками шляешься! Среди бела дня даже!" Это, говорю, моя жена, ваше-ство... И не извинился, а только губами чмокнул! Жена от этого самого оскорбления три дня ревмя ревела. Она не девка, а напротив... сами знаете...
“In a word, gentlemen, it is impossible to go on living like this! Either we or he – to serve together is in no case possible for us! Let him go or let us go! Better to live without a post than to hold one’s renown in nothingness! It is the nineteenth century now. Every man has his own self-respect! Small man though I am, I’m still not just any sort of subject, and I have my own genre in my soul! I will not permit it! Tell him exactly that! Let one of us go and tell him that this is impossible! In the name of us all! Off you go! Who will go? Straight out, just like that! Don’t be afraid, nothing will happen! Who will go? Pah, the devil... I’ve gone completely hoarse...”
– Одним словом, господа, жить так долее невозможно! Или мы, или он, а вместе служить нам ни в каком случае невозможно! Пусть или он уйдет, или мы уйдем! Лучше без должности жить, чем реноме свое в ничтожестве иметь! Теперь XIX столетие. У всякого свое самолюбие есть! Я хоть и маленький человек, а все-таки я не субъект какой-нибудь и у меня в душе свой жанр есть! Не позволю! Так и сказать ему! Пусть один из нас пойдет и скажет ему, что так невозможно! От нашего имени! Ступай! Кто пойдет? Так-таки прямо и сказать! Не бойтесь, ничего не будет! Кто пойдет? Тьфу, чёрт... охрип совсем...
They set about electing a deputy. After long disputes and wrangling, Desdemonov was acknowledged the cleverest, the most eloquent, and the boldest. Enrolled at the library, writes beautifully, acquainted with educated young ladies – which means he’s clever: he will find both what to say and how. And as for his boldness, there is nothing to discuss. Everyone knows how he once demanded an apology from the district constable, when the latter took him at the club for a “servant”; before the constable had time to frown at the demand, the report of his boldness had already spread through the world and taken possession of minds...
Стали выбирать депутата. После долгих споров и пререканий, самым умным, красноречивым и самым смелым признан был Дездемонов. В библиотеке записан, пишет прекрасно, с барышнями образованными знаком – значит, умен: найдется, что и как сказать. А о смелости и толковать нечего. Всем известно, как он однажды потребовал у квартального извинения, когда тот в клубе принял его за "человека"; не успел квартальный нахмуриться на это требование, как молва о смелости расплылась уже по миру и заняла умы...
“Off you go, Senya! Don’t be afraid! Tell him exactly that! Here, chew on that, say! You’ve come up against the wrong men, say, Your Excellency! Nothing doing! Go find yourself other lackeys, and we’ve got whiskers of our own – we know how to cut capers too, Your Excellency. No use throwing shadows on the fence! That’s the way... Off you go, Senya... my friend... Only comb your hair first... Tell him exactly that...”
– Ступай, Сеня! Не бойся! Так и скажи ему! Накося выкуси, мол! Не на тех наскочил, мол, ваше-ство! Шалишь! Ищи себе других холуев, а мы сам с усам, сами, ваше-ство, умеем фертикулясы выкидывать. Нечего тень наводить! Так-то... Ступай, Сеня... друг... Причешись только... Так и скажи...
“I’m hot-tempered, gentlemen... I’ll say too much, like as not. Better let Zrachkov go!”
– Вспыльчив я, господа... Наговорю, чего доброго. Шел бы Зрачков лучше!
“No, Senya, you go... Zrachkov is a hero only against sheep, and only when he’s drunk at that... he’s a fool, and you, after all... Go on, my dear...”
– Нет, Сеня, ты иди... Зрачков молодец только против овец, да и то в пьяном виде... дурак он, а ты все-таки... Иди, душечка...
Desdemonov combed his hair, straightened his waistcoat, coughed into his fist, and went... Everyone held their breath. Entering the office, Desdemonov stopped by the door and passed a trembling hand over his lips: now, how to begin? In the pit of his stomach it went cold and drew tight, as if with a belt, when he saw the bald head with its familiar little black wart... A draft went walking down his spine... No matter, though; it happens to anyone from want of practice, one need only not lose one’s nerve... Courage!
Дездемонов причесался, поправил жилет, кашлянул в кулак и пошел... Все притаили дыхание. Войдя в кабинет, Дездемонов остановился у двери и дрожащей рукой провел себя по губам: ну, как начать? Под ложечкой похолодело и перетянуло, точно поясом, когда он увидел лысину с знакомой черненькой бородавкой... По спине загулял ветерок... Это не беда, впрочем; со всяким от непривычки случается, робеть только не нужно... Смелей!
“Eeeh... what do you want?”
– Эээ... чего тебе?
Desdemonov took a step forward, moved his tongue, but did not emit a single sound: something in his mouth had got tangled. At the same moment the deputy felt that the tangle was not in his mouth alone: it was in his insides as well... The courage went out of his soul and down into his belly, rumbled there, ran down through his thighs into his heels, and stuck fast in his boots... And the boots were torn... Disaster!
Дездемонов сделал шаг вперед, шевельнул языком, но не издал ни одного звука: во рту что-то запуталось. Одновременно почувствовал депутат, что не в одном только рту идет путаница: и во внутренностях тоже... Из души храбрость пошла в живот, пробурчала там, по бедрам ушла в пятки и застряла в сапогах... А сапоги порванные... Беда!
“Eeeh... what do you want? Don’t you hear?”
– Эээ... чего тебе? Не слышишь?
“Hm... It’s nothing... I only just... I, Your Excellency, have heard... heard...”
– Гм... Я ничего... Я только так. Я, ваше-ство, слышал... слышал...
Desdemonov held his tongue back, but the tongue would not obey and went on:
Дездемонов придержал язык, но язык не слушался и продолжал:
“I have heard that Her Excellency is raffling off a carriage... A little ticket, Your Excellency... Ahem... Your Excellency...”
– Я слышал, что ее-ство разыгрывают в лотерею карету... Билетик, ваше-ство... Кгм... ваше-ство...
“A ticket? Very well... I have five tickets left, only... Will you take all five?”
– Билет? Хорошо... У меня пять билетов осталось, только... Все пять возьмешь?
“N-n-no, Your Excellency... One little ticket... is enough...”
– Не... не... нет, ваше-ство... Один билетик... достаточно...
“Will you take all five, I’m asking you?”
– Все пять возьмешь, я тебя спрашиваю?
“Very good, sir, Your Excellency!”
– Очень хорошо-с, ваше-ство!
“Six roubles apiece... But from you five will do... Sign here... With all my heart I wish you may win...”
– По шести рублей... Но с тебя можно по пяти... Распишись... От души желаю тебе выиграть...
“He-he-hee, sir... Merci, sir, Your Excellency... Hm... Most agreeable...”
– Хе-хе-хи-с... Мерси-с, ваше-ство... Гм... Очень приятно...
“Gget out!”
– Ссступай!
A minute later Desdemonov was standing in the middle of the porter’s lodge, red as a boiled crayfish, with tears in his eyes, asking his friends for a loan of 25 roubles.
Через минуту Дездемонов стоял среди швейцарской и, красный как рак, со слезами на глазах просил у приятелей 25 рублей взаймы.
“I handed him 25 roubles, brothers, and the money isn’t mine!”
– Отдал ему, братцы, 25 рублей, а это не мои деньги!
“My mother-in-law gave it to me to pay the rent... Give it to me, gentlemen! I beg you!”
Это теща дала за квартиру заплатить... Дайте, господа! Прошу вас!
“What are you crying for? You’ll be riding about in a carriage...”
– Чего же ты плачешь? В карете ездить будешь...
“In a carriage... A carriage... Am I to go frightening people with a carriage, or what? I’m not a clergyman! And where am I to put it if I win? Where am I to stow it?”
– В карете... Карета... Людей пугать я каретой буду, что ли? Я не духовное лицо! Да куда я ее поставлю, если выиграю? Куда я ее дену?
They talked for a long time, and while they talked, Makar (he is literate) was writing it all down, and having written it down... etc. It’s long, gentlemen! In any case, the moral that flows from all this is: do not mutiny!
Говорили долго, а пока они говорили, Макар (он грамотен) записывал, записав же... и т. д. Длинно, господа! Во всяком случае из сего проистекает мораль: не бунтуй!