They are nomads. Only Paris do they favor with months at a time; toward Berlin, Vienna, Naples, Madrid, Petersburg, and the other capitals they are stingy. In Paris they feel themselves quasi-at-home; for them Paris is the capital, the residence, and the rest of Europe a dull, muddled province, fit only to be looked at through the lowered blinds of a grand-hotel or from the edge of the stage. They are not old, but they have already managed to visit every European capital two or three times over. Europe already bores them, and they have taken to talking of a trip to America, and will go on talking of it until someone convinces them that her voice is not so remarkable, after all, as to be worth showing off to both hemispheres.

Они кочуют. Одному только Парижу дарят они месяцы, для Берлина же, Вены, Неаполя, Мадрида, Петербурга и других столиц они скупы. В Париже чувствуют они себя quasi-дома как бы дома (лат.).; для них Париж – столица, резиденция, остальная же Европа – скучная, бестолковая провинция, на которую можно смотреть только сквозь опущенные сторы grand-hotel’ей или с авансцены. Они не стары, но успели уже побывать по два, по три раза во всех европейских столицах. Им уже надоела Европа, и они стали поговаривать о поездке в Америку и будут поговаривать до тех пор, пока их не убедят, что у нее не такой уж замечательный голос, чтобы стоило показывать его обоим полушариям.

They are hard to see. On the streets you cannot see them, because they travel by carriage, and only when it is dark, in the evening and at night. Until dinner they sleep. When they wake, it is usually in a bad temper, and they receive no one. They receive only occasionally, at unpredictable hours, backstage, or while sitting down to supper.

Увидеть их трудно. На улицах их видеть нельзя, потому что они ездят в каретах, ездят, когда темно, вечером и ночью. До обеда они спят. Просыпаются же обыкновенно в плохом расположении духа и никого не принимают. Принимают они только иногда, в неопределенное время, за кулисами или садясь за ужин.

Her you can see on the photographs sold in the shops. But in the photographs she is a beauty, and a beauty she never was. Do not trust the photographs: she is a fright. Most people see her by looking at the stage. But on the stage she is unrecognizable. White lead, rouge, mascara, and someone else’s hair cover her face like a mask. At concerts it is the same.

Ее можно видеть на карточках, которые продаются. Но на карточках она – красавица, а красавицей она никогда не была. Карточкам ее не верьте: она урод. Большинство видит ее, глядя на сцену. Но на сцене она неузнаваема. Белила, румяна, тушь и чужие волосы покрывают ее лицо, как маска. На концертах то же самое.

Playing Marguerite, she – twenty-seven years old, wrinkled, heavy in her movements, her nose scattered with freckles – comes across as a slender, pretty girl of seventeen. On the stage she resembles herself least of all.

Играя Маргариту, она, двадцатисемилетняя, морщинистая, неповоротливая, с носом, покрытым веснушками, выглядывает стройной, хорошенькой, семнадцатилетней девочкой. На сцене она менее всего напоминает самое себя.

If you want to see them, acquire the right to be present at the dinners that are given for her, and that she herself sometimes gives before leaving one capital for another. Acquiring this right looks easy only at first glance; actually reaching the dinner table is possible only for the chosen few... To this last class belong the gentlemen reviewers, the impostors who pass themselves off as reviewers, the local singers, conductors and bandmasters, the amateurs and connoisseurs with their slicked-down bald spots who have wormed their way into the theater’s regulars and hangers-on thanks to gold, silver, and family connection. These dinners turn out not dull, but interesting for an observant man... They are worth attending once or twice.

Коли хотите их видеть, приобретите право присутствовать на обедах, которые даются ей и которые иногда она сама дает перед отъездом из одной столицы в другую. Приобрести это право легко только на первый взгляд, добраться же до обеденного стола могут только люди избранные... К последним относятся господа рецензенты, пролазы, выдающие себя за рецензентов, туземные певцы, дирижеры и капельмейстеры, любители и ценители с зализанными лысинами, попавшие в театральные завсегдатаи и блюдолизы благодаря злату, сребру и родству. Обеды эти выходят не скучные, для человека наблюдающего интересные... Раза два стоит пообедать.

The celebrities (and there are many such among the diners) eat and talk. Their posture is easy: neck to one side, head to the other, one elbow on the table. The old men even pick their teeth.

Известные (между обедающими много таких) едят и говорят. Поза их вольная: шея на один бок, голова на другой, один локоть – на столе. Старички даже ковыряют в зубах.

The newspapermen take the chairs nearest her own. Nearly all of them are drunk, and they carry themselves with great familiarity, as though they had known her for a hundred years. Take them up one degree further and matters would come to outright familiarity. They crack jokes loudly, drink, interrupt one another (never forgetting to say "pardon!"), deliver crackling toasts, and evidently are not afraid to make fools of themselves; some, leaning gentlemanlike across the corner of the table, kiss her hand.

Газетчики занимают стулья, ближайшие к ее стулу. Они почти все пьяны и держат себя весьма развязно, как будто бы они знакомы с ней уже сто лет. Возьми они градусом выше, дело дошло бы до фамильярности. Они громко острят, пьют, перебивают друг друга (причем не забывают сказать: "pardon!"), произносят трескучие тосты и, видимо, не боятся сглупить; некоторые, джентльменски переваливаясь через угол стола, целуют ее ручку.

The men passing themselves off as reviewers converse in a mentoring tone with the amateurs and connoisseurs. The amateurs and connoisseurs are silent. They envy the newspapermen, smile blissfully, and drink nothing but the red wine, which at these dinners is always especially good.

Выдающие себя за рецензентов менторски беседуют с любителями и ценителями. Любители и ценители молчат. Они завидуют газетчикам, блаженно улыбаются и пьют одно только красное, которое на этих обедах бывает особенно хорошо.

She, the queen of the dinner, is dressed simply, but at terrible expense. A large diamond peeps out at her neck from under a lace ruffle. On each arm a massive smooth bracelet. Her hairstyle is supremely indeterminate: the ladies like it, the men do not. Her face beams and pours out upon the whole company of diners the broadest of smiles. She knows how to smile at everyone at once, to talk with everyone at once, to nod her head sweetly; a nod of the head reaches every diner in turn. Look at her face, and it will seem to you that she is surrounded only by friends, and that toward these friends she feels the most friendly of dispositions. At the end of the dinner she gives away her photographs to a chosen few; on the back of the photograph, right there at the table, she writes the lucky recipient’s name and her autograph. She speaks, naturally, in French, and toward the end of the dinner, in other languages too. In English and German she speaks badly, to the point of being comical, but even this bad speech comes out charming, coming from her. She is, in general, so charming that you forget for a long while that she is a fright.

Она, царица обеда, одета простенько, но ужасно дорого. Крупный бриллиант выглядывает на шее из-под кружевной оборочки. На обеих руках – по массивному гладкому браслету. Прическа в высшей степени неопределенная: дамам – нравится, мужчинам – не нравится. Лицо ее сияет и льет на всю обедающую братию широчайшую улыбку. Она умеет улыбаться всем сразу, говорить сразу со всеми, мило кивать головой; кивок головы достается каждому обедающему. Посмотрите на ее лицо, и вам покажется, что вокруг нее сидят одни только друзья и что она к этим друзьям питает самое дружеское расположение. В конце обеда она кое-кому дарит свои карточки; сзади карточки она пишет тут же за столом имя и фамилию счастливчика-получателя и автограф. Говорит она, разумеется, по-французски, в конце же обеда и на других языках. По-английски и по-немецки она говорит плохо до смешного, но и эта плохость выходит у нее милой. Вообще она так мила, что вы надолго забываете, что она – урод.

And he? He, her husband, sits five chairs away from her, drinks a great deal, eats a great deal, is silent a great deal, rolls bread into little balls, and rereads the labels on the bottles. Looking at his figure, one feels that he has nothing to do, that he is bored, that he is lazy, that he is sick of it all...

А он? Он, le mari d’elle ее муж (франц.)., сидит от нее за пять стульев, много пьет, много ест, много молчит, катает из хлеба шарики и перечитывает ярлыки на бутылках. Глядя на его фигуру, чувствуется, что ему нечего делать, скучно, лень, надоело...

He is fair-haired, with a bald patch that runs in tracks across his head. Women, wine, sleepless nights, and dragging himself across the wide world have plowed his face and left deep wrinkles there. He is about thirty-five, no more, but looks older. His face is as if steeped in kvass. His eyes are good, but lazy... He was once not a fright, but now he is one. His legs are bowed, his hands the color of earth, his neck hairy. Thanks to these bowed legs and his particular strange walk, he is teased in Europe, for some reason, as "the carriage." In his tailcoat he brings to mind a wet jackdaw with a dry tail. The diners do not notice him. He returns the favor.

Он белокур, с плешью, которая дорожками пробегает по его голове. Женщины, вино, бессонные ночи и таскание по белу свету бороздой проехали по его лицу и оставили глубокие морщины. Ему лет тридцать пять, не больше, но он старше на вид. Лицо как бы вымоченное в квасу. Глаза хорошие, но ленивые... Он когда-то не был уродом, но теперь урод. Ноги дугой, руки землистого цвета, шея волосистая. Благодаря этим кривым ногам и особенной странной походке его дразнят в Европе почему-то "коляской". В своем фраке напоминает он мокрую галку с сухим хвостом. Обедающие его не замечают. Он платит тем же.

Get yourself to a dinner, watch them, this married pair, observe them, and tell me what has bound and what still binds these two people together.

Попадите вы на обед, глядите на них, на этих супругов, наблюдайте и скажите мне, что связало и что связывает этих двух людей.

Watching them, you will answer (approximately, of course) like this:

Глядя на них, вы ответите (разумеется, приблизительно) так:

– She is a famous singer, he is only the husband of a famous singer, or, in backstage terms, his wife’s husband. She earns up to eighty thousand a year in Russian money; he does nothing, and so has time to be her servant. She needs a cashier, someone to deal with the impresarios, the contracts, the agreements... She is acquainted only with the applauding public; toward the box office, the prosaic side of her business, she does not stoop, it is no concern of hers. Consequently she needs him, needs him as a lackey, a servant... She would have driven him off if she knew how to manage on her own. He, for his part, drawing a solid salary from her (she has no idea what money is worth!), as surely as two and two make four, robs her right alongside the chambermaids, squanders her money, carouses without restraint, perhaps even sets some aside for a rainy day – and is content with his position, like a worm that has burrowed into a good apple. He would leave her if she had no money.

– Она – известная певица, он – только муж известной певицы, или, выражаясь закулисным термином, муж своей жены. Она зарабатывает до восьмидесяти тысяч в год на русские деньги, он ничего не делает, стало быть, у него есть время быть ее слугой. Ей нужен кассир и человек, который возился бы с антрепренерами, контрактами, договорами... Она знается с одной только аплодирующей публикой, до кассы же, до прозаической стороны своей деятельности она не снисходит, ей нет до нее дела. Следовательно, он ей нужен, нужен как прихвостень, слуга... Она прогнала бы его, если бы умела управляться сама. Он же, получая от нее солидное жалованье (она не знает цены деньгам!), как дважды два – четыре, обкрадывает ее заодно с горничными, сорит ее деньгами, кутит напропалую, быть может, даже прячет про черный день – и доволен своим положением, как червяк, забравшийся в хорошее яблоко. Он ушел бы от нее, если бы у нее не было денег.

So think and say all those who study them over dinner. They think and say this because, having no way of penetrating to the bottom of the matter, they can only judge it superficially. They gaze at her as at a marvel, while they shrink from him as from a toad covered in frog-slime; and yet this European marvel is bound to this little toad by the most enviable, the most noble of bonds.

Так думают и говорят все те, которые рассматривают их во время обедов. Думают так и говорят, потому что, не имея возможности проникнуть в глубь дела, могут судить только поверхностно. На нее глядят, как на диву, от него же сторонятся, как от пигмея, покрытого лягушечьею слизью; а между тем эта европейская дива связана с этим лягушонком завиднейшей, благороднейшей связью.

Here is what he writes:

Вот что пишет он:

"They ask me why I love this shrew. True, this woman is not worth loving. She is not worth even hating. She is worth only being left unnoticed, having her existence ignored. To love her, one has to be either me, or mad, which, however, comes to the same thing.

"Спрашивают меня, за что я люблю эту мегеру? Правда, эта женщина не стоит любви. Она не стоит и ненависти. Стоит она только того, чтобы на нее не обращали внимания, игнорировали ее существование. Чтобы любить ее, нужно быть или мной, или сумасшедшим, что, впрочем, одно и то же.

She is not beautiful. When I married her, she was a fright, and now more than ever. She has no forehead; instead of eyebrows there lie above her eyes two barely visible streaks; instead of eyes she has two shallow slits. In these slits nothing shines: neither intelligence, nor desires, nor passion. Her nose is potato-shaped. Her mouth is small, pretty, but her teeth are dreadful. She has neither breasts nor a waist. This last defect is smoothed over, however, by her devilish knack of lacing herself into a corset with some almost supernatural skill. She is short and stout. Her stoutness is a bloated stoutness. En masse, in her whole body there is a defect which I consider the most serious of all – a complete absence of femininity. Pallor of skin and muscular feebleness I do not count as femininity, and in this I differ from a great many people. She is no lady, no gentlewoman, but a shopkeeper’s wife with angular manners: she walks waving her arms, she sits with one leg crossed over the other, rocking her whole body back and forth, she lies with her legs raised, and so on...

Она некрасива. Когда я женился на ней, она была уродом, а теперь и подавно. У нее нет лба; вместо бровей над глазами лежат две едва заметные полоски; вместо глаз у нее две неглубокие щели. В этих щелях ничего не светится: ни ума, ни желаний, ни страсти. Нос – картофелью. Рот мал, красив, зато зубы ужасны. У нее нет груди и талии. Последний недостаток скрашивается, впрочем, ее чертовским уменьем как-то сверхъестественно искусно затягиваться в корсет. Она коротка и полна. Полнота ее обрюзглая. En masse Вообще (франц.)., во всем ее теле есть недостаток, который я считаю наиважнейшим, – это полное отсутствие женственности. Бледность кожи и мышечное бессилие я не считаю за женственность и в этом отношении расхожусь во взгляде с очень многими. Она не дама, не барыня, а лавочница с угловатыми манерами: ходит – руками машет, сидит, положив ногу на ногу, покачиваясь взад и вперед всем корпусом, лежит, подняв ноги, и т. д...

She is slovenly. Especially telling in this respect are her trunks. In them clean linen is mixed up with dirty, cuffs with slippers and my own boots, new corsets with broken ones. We never receive anyone, because our rooms are forever in a filthy disorder... Ah, but what is there to say? Look at her at midday, when she wakes and crawls lazily out from under her blanket, and you will not recognize in her the woman with the nightingale’s voice. Uncombed, her hair tangled, her eyes puffy with sleep, in a nightgown with torn shoulders, barefoot, squinting, wrapped in a cloud of yesterday’s tobacco smoke – does she look anything like a nightingale?

Она неряшлива. Особенно характерны в этом отношении ее чемоданы. В них чистое белье перемешано с грязным, манжеты с туфлями и моими сапогами, новые корсеты с изломанными. Мы никогда никого не принимаем, потому что в наших номерах вечно присутствует грязный беспорядок... Ах, да что говорить? Посмотрите на нее в полдень, когда она просыпается и лениво выползает из-под своего одеяла, и вы не узнаете в ней женщину с соловьиным голосом. Непричесанная, с перепутавшимися волосами, с заспанными, заплывшими глазами, в сорочке с продранными плечами, босая, косая, окутанная облаком вчерашнего табачного дыма – похожа ли она на соловья?

She drinks. She drinks like a hussar, whenever and whatever she pleases. She has been drinking a long time now. If she did not drink, she would be above Patti, and in any case not below her. She has drunk away half her career and will very soon drink away the other half. The wretched Germans taught her to drink beer, and now she does not go to bed without downing two or three bottles as a nightcap. If she did not drink, she would not have catarrh of the stomach.

Она пьет. Пьет она, как гусар, когда угодно и что угодно. Пьет уже давно. Если бы она не пила, она была бы выше Патти и во всяком случае не ниже. Она пропила половину своей карьеры и очень скоро пропьет другую. Негодяи немцы научили ее пить пиво, и она теперь не ложится спать, не выпив на сон грядущий двух-трех бутылок. Если бы она не пила, у нее не было бы катара желудка.

She is rude, as the students can attest, the ones who sometimes invite her to their concerts.

Она невежлива, чему свидетели студенты, которые иногда приглашают ее на свои концерты.

She loves publicity. Publicity costs us several thousand francs a year. I despise publicity with my whole soul. However dear this foolish publicity may be, it will always be cheaper than her voice. My wife loves to be stroked on the head; she does not love to have the truth told about her when the truth is not flattering. A bought Judas kiss is dearer to her than unbought criticism. A complete absence of any sense of her own dignity!

Она любит рекламу. Реклама обходится нам ежегодно в несколько тысяч франков. Я всей душой презираю рекламу. Как бы ни была дорога эта глупая реклама, она всегда будет дешевле ее голоса. Жена любит, чтобы ее гладили по головке, не любит, чтобы о ней говорили правду, не похожую на похвалу. Для нее купленный Иудин поцелуй милее некупленной критики. Полное отсутствие сознания собственного достоинства!

She is intelligent, but her intelligence is badly brought up. Her brains lost their elasticity long ago; they have grown fat and gone to sleep.

Она умна, но ум ее недовоспитан. Мозги ее давно уже потеряли свою эластичность; они покрылись жиром и спят.

She is capricious, inconstant, holds not a single firm conviction. Yesterday she was saying that money is nonsense, that the whole point lies elsewhere; today she gives concerts in four places at once, because she has come to the conviction that in this world there is nothing higher than money. Tomorrow she will say what she said yesterday. She does not want to know her fatherland, has no political heroes, no favorite newspaper, no favorite authors.

Она капризна, непостоянна, не имеет ни одного прочного убеждения. Вчера она говорила, что деньги – ерунда, что вся суть не в них, сегодня же она дает концерты в четырех местах, потому что пришла к убеждению, что на этом свете нет ничего выше денег. Завтра она скажет то, что говорила вчера. Она не хочет знать отечества, у нее нет политических героев, нет любимой газеты, любимых авторов.

She is rich, but does not help the poor. What is more, she often shortchanges her dressmakers and hairdressers. She has no heart.

Она богата, но не помогает бедным. Мало того, она часто не доплачивает модисткам и парикмахерам. У нее нет сердца.

A thousand times spoiled woman!

Тысячу раз испорченная женщина!

But look at this shrew when, powdered, slicked down, laced tight, she approaches the footlights to begin rivaling the nightingales and the lark that greets the May dawn. What dignity, what charm in that swan’s gait! Look closely, and be, I beg you, attentive. When she first raises her hand and opens her mouth, her little slits turn into great eyes and fill with radiance and passion... Nowhere else will you find such wondrous eyes. When she, my wife, begins to sing, when the first trills run through the air, when I begin to feel my troubled soul grow still under the influence of these wondrous sounds, then look at my face and the secret of my love will be revealed to you.

Но поглядите вы на эту мегеру, когда она, намазанная, зализанная, стянутая, приближается к рампе, чтобы начать соперничать с соловьями и жаворонком, приветствующим майскую зарю. Сколько достоинства и сколько прелести в этой лебединой походке! Приглядитесь и будьте, умоляю вас, внимательны. Когда она впервые поднимает руку и раскрывает рот, ее щелочки превращаются в большие глаза и наполняются блеском и страстью... Нигде в другом месте вы не найдете таких чудных глаз. Когда она, моя жена, начинает петь, когда по воздуху пробегают первые трели, когда я начинаю чувствовать, что под влиянием этих чудных звуков стихает моя взбаламученная душа, тогда поглядите на мое лицо и вам откроется тайна моей любви.

– Isn’t it true, she is beautiful? – I ask my neighbors then.

– Не правда ли, она прекрасна? – спрашиваю я тогда своих соседей.

They say "yes," but that is not enough for me. I want to destroy anyone who might think that this extraordinary woman is not my wife. I forget everything that came before, and live only in this one present moment.

Они говорят "да", но мне мало этого. Мне хочется уничтожить того, кто мог бы подумать, что эта необыкновенная женщина не моя жена. Я всё забываю, что было раньше, и живу только одним настоящим.

Look what an actress she is! What depth of meaning lies hidden in her every movement! She understands everything: love, hatred, the human soul... Small wonder the theater trembles with applause.

Посмотрите, какая она актриса! Сколько глубокого смысла кроется в каждом ее движении! Она понимает всё: и любовь, и ненависть, и человеческую душу... Недаром театр дрожит от аплодисментов.

When the last act is over, I lead her from the theater, pale, exhausted, having lived through an entire life in a single evening. I too am pale and worn out. We get into the carriage and drive to the hotel. At the hotel she throws herself onto the bed in silence, without undressing. I sit down in silence on the edge of the bed and kiss her hand. On this evening she does not drive me away from her. Together we fall asleep, sleep until morning, and wake to send each other to the devil, and...

По окончании последнего акта я веду ее из театра, бледную, изнеможенную, в один вечер пережившую целую жизнь. Я тоже бледен и изнурен. Мы садимся в карету и едем в отель. В отеле она молча, не раздеваясь, бросается в постель. Я молча сажусь на край кровати и целую ее руку. В этот вечер она не гонит меня от себя. Вместе мы и засыпаем, спим до утра и просыпаемся, чтобы послать к чёрту друг друга и...

Do you know when else I love her? When she is present at balls or dinners. And there too I love in her a remarkable actress. What an actress one must be, indeed, to know how to outwit and overpower one’s own nature as she knows how... I do not recognize her at these foolish dinners... Out of a plucked duck she makes a peacock..."

Знаете, еще когда я люблю ее? Когда она присутствует на балах или обедах. И здесь я люблю в ней замечательную актрису. Какой, в самом деле, нужно быть актрисой, чтобы уметь перехитрить и пересилить свою природу так, как она умеет... Я не узнаю ее на этих глупых обедах... Из ощипанной утки она делает павлина..."

This letter is written in a drunken, barely legible hand. It is written in German and riddled with spelling mistakes.

Это письмо написано пьяным, едва разборчивым почерком. Писано оно по-немецки и испещрено орфографическими ошибками.

Here is what she writes:

Вот что пишет она:

"You ask me whether I love this boy? Yes, sometimes... For what? God knows.

"Вы спрашиваете меня, люблю ли я этого мальчика? Да, иногда... За что? Бог знает.

True, he is not handsome, and not likeable. Men like him are not born with a right to love in return. Men like him can only buy love; it is never given to them for free. Judge for yourselves.

Правда, он некрасив, и несимпатичен. Такие, как он, не рождены для того, чтобы иметь право на взаимную любовь. Такие, как он, могут только покупать любовь, даром же она им не дается. Судите сами.

He is drunk day and night, like a cobbler. His hands shake, which is very unattractive. When he is drunk, he grumbles and fights. He beats me too. When he is sober, he lies about wherever he happens to be and says nothing.

Он день и ночь пьян как сапожник. Руки его трясутся, что очень некрасиво. Когда он пьян, он брюзжит и дерется. Он бьет и меня. Когда он трезв, он лежит на чем попало и молчит.

He is forever in rags, though he lacks nothing in money for clothes. Half my earnings slip away, no one knows where, through his hands.

Он вечно оборван, хотя и не имеет недостатка в деньгах на платье. Половина моих сборов проскальзывает, неизвестно куда, сквозь его руки.

I never manage to keep him under control. Unhappy married actresses pay dearly for their cashiers. Husbands take half the box office for their troubles.

Никак не соберусь проконтролировать его. У несчастных замужних артисток ужасно дороги кассиры. Мужья получают за свои труды полкассы.

What he spends it on is not women, I know that. He despises women.

Тратит он не на женщин, я это знаю. Он презирает женщин.

He is a lazybones. I have never seen him do anything, ever. He drinks, eats, sleeps – and that is all.

Он – лентяй. Я не видела, чтобы он делал когда-нибудь что-нибудь. Он пьет, ест, спит – и только.

He never finished a course of study anywhere. He was expelled from his first year at the university for insolence.

Он нигде не кончил курса. Его исключили из первого курса университета за дерзости.

He is not a nobleman, and, what is worst of all, he is a German.

Он не дворянин и, что ужаснее всего, немец.

I do not love German gentlemen. Out of a hundred Germans there are ninety-nine idiots and one genius. I learned this last from a prince, a German with a French lining.

Я не люблю господ немцев. На сто немцев приходится девяносто девять идиотов и один гений. Последнее я узнала от одного принца, немца на французской подкладке.

He smokes disgusting tobacco.

Он курит отвратительный табак.

But he has good qualities too. He loves my noble art more than he loves me. When it is announced before the start of a performance that I am unable to sing owing to illness – that is, that I am being capricious – he walks about like a man condemned and clenches his fists.

Но у него есть хорошие стороны. Он более меня любит мое благородное искусство. Когда перед началом спектакля объявляют, что я по болезни петь не могу, т. е. капризничаю, он ходит как убитый и сжимает кулаки.

He is no coward, and is not afraid of people. This is what I love most in people. I will tell you a small episode from my life. It happened in Paris, a year after I left the conservatory. I was still very young then, and was learning to drink. I caroused every evening, as much as my young strength would allow. I caroused, naturally, in company. During one such spree, when I was clinking glasses with my distinguished admirers, a very unattractive boy I did not know came up to the table and, looking me straight in the eye, asked:

Он не трус и не боится людей. Это я люблю в людях больше всего. Я расскажу вам маленький эпизодик из моей жизни. Дело было в Париже, год спустя по выходе моем из консерватории. Я была тогда еще очень молода и училась пить. Кутила я каждый вечер, насколько хватало у меня моих молодых сил. Кутила я, разумеется, в компании. В один из таких кутежей, когда я чокалась со своими знатными почитателями, к столу подошел очень некрасивый и не знакомый мне мальчик и, глядя мне прямо в глаза, спросил:

– Why do you drink?

– Для чего вы пьете?

We burst out laughing. My boy was not embarrassed.

Мы захохотали. Мой мальчик не смутился.

The second question was bolder, and flew straight from the soul:

Второй вопрос был более дерзок и вылетел прямо из души:

– Why are you laughing? The wretches who are plying you with wine now will not give you a penny once you have drunk away your voice and become a beggar!

– Чего вы смеетесь? Негодяи, которые спаивают вас теперь вином, не дадут вам ни гроша, когда вы пропьете голос и станете нищей!

What insolence! My company grew loud. But I sat the boy down beside me and ordered wine brought for him. It turned out that this champion of sobriety drank wine excellently. A propos: I call him a boy only because he has a very small mustache.

Какова дерзость? Компания моя зашумела. Я же посадила мальчика возле себя и приказала подать ему вина. Оказалось, что поборник трезвости прекрасно пьет вино. A propos Кстати (франц.).: мальчиком я называю его только потому, что у него очень маленькие усы.

For his insolence I paid with marriage to him.

За его дерзость я заплатила браком с ним.

He is silent most of the time. Most often he says a single word. This word he says in a chest voice, with a tremor in his throat, a spasm across his face. It happens that he pronounces this word when he is sitting among people, at a dinner, at a ball... When someone – whoever it may be – tells a lie, he raises his head and, looking at nothing, without embarrassment, says:

Он больше молчит. Чаще всего говорит он одно слово. Это слово говорит он грудным голосом, с дрожью в горле, с судорогой на лице. Это слово случается произносить ему, когда он сидит среди людей, на обеде, на балу... Когда кто-нибудь (кто бы то ни было) скажет ложь, он поднимает голову и, не глядя ни на что, не смущаясь, говорит:

– Not true!

– Неправда!

This is his favorite word. What woman could resist the brightness in his eyes with which this word is spoken? I love this word, and this brightness, and this spasm on his face. Not everyone knows how to say this good, bold word, but my husband says it everywhere and always. I love him sometimes, and this "sometimes," as far as I can recall, coincides with the pronouncing of this good word. Though, God knows why I love him. I am a poor psychologist, and in this case, it seems, a psychological question is involved..."

Это его любимое слово. Какая женщина устоит против блеска глаз, с которым произносится это слово? Я люблю это слово, и этот блеск, и эту судорогу на лице. Не всякий умеет сказать это хорошее, смелое слово, а муж мой произносит его везде и всегда. Я люблю его иногда, и это "иногда", насколько я помню, совпадает с произнесением этого хорошего слова. Впрочем, бог знает, за что я его люблю. Я плохой психолог, а в данном случае затронут, кажется, психологический вопрос..."

This letter is written in French, in a beautiful, almost masculine hand. In it you will not find a single grammatical error.

Это письмо писано по-французски, прекрасным, почти мужским почерком. В нем вы не найдете ни одной грамматической ошибки.

He and She

Cite this passage

Support this project