It was a dark autumn night. The old banker was pacing from corner to corner of his study, remembering how, fifteen years before, one autumn, he had given a party. There had been many clever people at that party, and interesting conversations had taken place. Among other things they had talked about capital punishment. The guests, among whom were not a few scholars and journalists, were for the most part opposed to capital punishment. They considered that method of punishment outdated, unsuited to Christian states, and immoral. Some of them thought that capital punishment should everywhere be replaced by life imprisonment.

Была темная, осенняя ночь. Старый банкир ходил у себя в кабинете из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет тому назад, осенью, он давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим говорили о смертной казни. Гости, среди которых было немало ученых и журналистов, в большинстве относились к смертной казни отрицательно. Они находили этот способ наказания устаревшим, непригодным для христианских государств и безнравственным. По мнению некоторых из них, смертную казнь повсеместно следовало бы заменить пожизненным заключением.

"I don’t agree with you," said the banker, their host. "I myself have tried neither capital punishment nor life imprisonment, but if one may judge a priori, then in my opinion capital punishment is more moral and more humane than imprisonment. Execution kills at once, life imprisonment kills slowly. Which executioner is the more humane – the one who kills you in a few minutes, or the one who drags the life out of you over the course of many years?"

– Я с вами не согласен, – сказал хозяин-банкир. – Я не пробовал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но если можно судить a priori, то, по-моему, смертная казнь нравственнее и гуманнее заключения. Казнь убивает сразу, а пожизненное заключение медленно. Какой же палач человечнее? Тот ли, который убивает вас в несколько минут, или тот, который вытягивает из вас жизнь в продолжение многих лет?

"Both are equally immoral," remarked one of the guests, "because they have one and the same purpose – the taking of life. The state is not God. It has no right to take away what it cannot give back, should it wish to."

– То и другое одинаково безнравственно, – заметил кто-то из гостей, – потому что имеет одну и ту же цель – отнятие жизни. Государство – не бог. Оно не имеет права отнимать то, чего не может вернуть, если захочет.

Among the guests was a certain lawyer, a young man of about twenty-five. When they asked his opinion, he said:

Среди гостей находился один юрист, молодой человек лет двадцати пяти. Когда спросили его мнения, он сказал:

"Capital punishment and life imprisonment are equally immoral, but if I were offered a choice between execution and life imprisonment, I would of course choose the latter. To live somehow is better than not to live at all."

– И смертная казнь и пожизненное заключение одинаково безнравственны, но если бы мне предложили выбирать между казнью и пожизненным заключением, то, конечно, я выбрал бы второе. Жить как-нибудь лучше, чем никак.

A lively argument arose. The banker, who was then younger and more excitable, suddenly lost his temper, struck his fist on the table, and shouted, turning to the young lawyer:

Поднялся оживленный спор. Банкир, бывший тогда помоложе и нервнее, вдруг вышел из себя, ударил кулаком по столу и крикнул, обращаясь к молодому юристу:

"That’s not true! I’ll wager two million that you would not sit in a prison cell for even five years."

– Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.

"If you are serious," the lawyer answered him, "then I’ll wager that I would sit not five but fifteen."

– Если это серьезно, – ответил ему юрист, – то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.

"Fifteen? Done!" cried the banker. "Gentlemen, I stake two million!"

– Пятнадцать? Идет! – крикнул банкир. – Господа, я ставлю два миллиона!

"Agreed! You stake your millions, and I stake my freedom!" said the lawyer.

– Согласен! Вы ставите миллионы, а я свою свободу! – сказал юрист.

And so this wild, senseless wager took place! The banker, who at that time had lost count of his millions, spoiled and frivolous, was delighted with the bet. Over supper he teased the lawyer, saying:

И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, не знавший тогда счета своим миллионам, избалованный и легкомысленный, был в восторге от пари. За ужином он шутил над юристом и говорил:

"Come to your senses, young man, while there is still time. To me two million is a trifle, but you stand to lose three or four of the best years of your life. I say three or four, because you will not sit longer than that. And don’t forget, you unfortunate man, that voluntary confinement is far harder to bear than compulsory. The thought that you have the right to step out into freedom at any minute will poison your whole existence in that cell. I pity you!"

– Образумьтесь, молодой человек, пока еще не поздно. Для меня два миллиона составляют пустяки, а вы рискуете потерять три-четыре лучших года вашей жизни. Говорю – три-четыре, потому что вы не высидите дольше. Не забывайте также, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее обязательного. Мысль, что каждую минуту вы имеете право выйти на свободу, отравит вам в каземате всё ваше существование. Мне жаль вас!

And now the banker, pacing from corner to corner, remembered all this and asked himself:

И теперь банкир, шагая из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:

"What was the purpose of that wager? What good is it that the lawyer lost fifteen years of his life, and that I should throw away two million? Can it prove to people that capital punishment is worse or better than life imprisonment? No, and no again. It was nonsense and folly. On my side it was the caprice of a well-fed man; on the lawyer’s side, simple greed for money..."

– К чему это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я брошу два миллиона? Может ли это доказать людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и нет. Вздор и бессмыслица. С моей стороны то была прихоть сытого человека, а со стороны юриста – простая алчность к деньгам...

Further, he recalled what had happened after the party he had described. It was decided that the lawyer should serve his term under the strictest watch in one of the lodges built in the banker’s garden. It was agreed that for fifteen years he would be deprived of the right to cross the threshold of the lodge, to see living people, to hear human voices, or to receive letters and newspapers. He was permitted to have a musical instrument, to read books, to write letters, to drink wine, and to smoke tobacco. With the outside world, according to the agreement, he might communicate only in silence, through a small window built specially for that purpose. Anything he needed – books, sheet music, wine, and so on – he could receive by note, in whatever quantity he liked, but only through the window. The contract provided for every detail and trifle that would make the confinement strictly solitary, and it obliged the lawyer to sit out exactly fifteen years, from twelve o’clock on November 14, 1870, to twelve o’clock on November 14, 1885. The slightest attempt on the lawyer’s part to violate the terms, even two minutes before the deadline, would release the banker from the obligation to pay him the two million.

Далее вспоминал он о том, что произошло после описанного вечера. Решено было, что юрист будет отбывать свое заключение под строжайшим надзором в одном из флигелей, построенных в саду банкира. Условились, что в продолжение пятнадцати лет он будет лишен права переступать порог флигеля, видеть живых людей, слышать человеческие голоса и получать письма и газеты. Ему разрешалось иметь музыкальный инструмент, читать книги, писать письма, пить вино и курить табак. С внешним миром, по условию, он мог сноситься не иначе, как молча, через маленькое окно, нарочно устроенное для этого. Всё, что нужно, книги, ноты, вино и прочее, он мог получать по записке в каком угодно количестве, но только через окно. Договор предусматривал все подробности и мелочи, делавшие заключение строго одиночным, и обязывал юриста высидеть ровно пятнадцать лет, с 12-ти часов 14 ноября 1870 г. и кончая 12-ю часами 14 ноября 1885 г. Малейшая попытка со стороны юриста нарушить условия, хотя бы за две минуты до срока, освобождала банкира от обязанности платить ему два миллиона.

In the first year of his confinement, the lawyer, as far as one could judge from his brief notes, suffered greatly from loneliness and boredom. From his lodge, day and night, the sounds of the piano could constantly be heard. He gave up wine and tobacco. Wine, he wrote, excites the desires, and desires are a prisoner’s worst enemies; besides, nothing is more tedious than to drink good wine and see no one. And tobacco spoiled the air in his room. In the first year the lawyer was sent books chiefly of a light character: novels with complicated love intrigues, tales of crime and fantasy, comedies, and so on.

В первый год заключения юрист, насколько можно было судить по его коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из его флигеля постоянно днем и ночью слышались звуки рояля. Он отказался от вина и табаку. Вино, писал он, возбуждает желания, а желания – первые враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить хорошее вино и никого не видеть. А табак портит в его комнате воздух. В первый год юристу посылались книги преимущественно легкого содержания: романы с сложной любовной интригой, уголовные и фантастические рассказы, комедии и т. п.

In the second year the music fell silent in the lodge, and the lawyer demanded in his notes only the classics. In the fifth year music was heard again, and the prisoner asked for wine. Those who watched him through the little window said that all that year he did nothing but eat, drink, and lie on his bed, yawning often and talking angrily to himself. He read no books. Sometimes at night he would sit down to write; he would write for a long time and toward morning tear into shreds everything he had written. More than once he was heard weeping.

Во второй год музыка уже смолкла во флигеле и юрист требовал в своих записках только классиков. В пятый год снова послышалась музыка и узник попросил вина. Те, которые наблюдали за ним в окошко, говорили, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал, сердито разговаривал сам с собою. Книг он не читал. Иногда по ночам он садился писать, писал долго и под утро разрывал на клочки всё написанное. Слышали не раз, как он плакал.

In the second half of the sixth year the prisoner threw himself eagerly into the study of languages, philosophy, and history. He took up these subjects so avidly that the banker could hardly keep up with ordering books for him. In the course of four years, at his request, some six hundred volumes were procured. It was during this period of enthusiasm that the banker received from his prisoner a letter that read: "My dear jailer! I am writing you these lines in six languages. Show them to people who know these tongues. Let them read them. If they find not a single mistake, I beg you, give the order to fire a shot in the garden. That shot will tell me that my efforts have not been in vain. The geniuses of all ages and countries speak in different languages, but in all of them burns the same flame. Oh, if you knew what unearthly happiness my soul feels now, that I am able to understand them!" The prisoner’s wish was granted. The banker ordered two shots fired in the garden.

Во второй половине шестого года узник усердно занялся изучением языков, философией и историей. Он жадно принялся за эти науки, так что банкир едва успевал выписывать для него книги. В продолжение четырех лет по его требованию было выписано около шестисот томов. В период этого увлечения банкир между прочим получил от своего узника такое письмо: "Дорогой мой тюремщик! Пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их сведущим людям. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то умоляю вас, прикажите выстрелить в саду из ружья. Выстрел этот скажет мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и стран говорят на различных языках, но горит во всех их одно и то же пламя. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я умею понимать их!" Желание узника было исполнено. Банкир приказал выстрелить в саду два раза.

Then, after the tenth year, the lawyer sat motionless at his table and read nothing but the Gospel. It seemed strange to the banker that a man who had mastered six hundred abstruse volumes in four years should spend nearly a year reading one slim and easily comprehensible book. The Gospel was followed by the history of religions and theology.

Затем после десятого года юрист неподвижно сидел за столом и читал одно только Евангелие. Банкиру казалось странным, что человек, одолевший в четыре года шестьсот мудреных томов, потратил около года на чтение одной удобопонятной и не толстой книги. На смену Евангелию пошли история религий и богословие.

In the last two years of his confinement, the prisoner read an enormous amount, quite without discrimination. Now he took up the natural sciences, now he demanded Byron or Shakespeare. There were notes from him in which he asked to be sent, all at the same time, a chemistry text, a medical textbook, a novel, and some philosophical or theological treatise. His reading was like a man swimming in the sea among the wreckage of a ship, who, wishing to save his life, greedily clutches now at one piece of wreckage, now at another!

В последние два года заточения узник читал чрезвычайно много, без всякого разбора. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира. Бывали от него такие записки, где он просил прислать ему в одно и то же время и химию, и медицинский учебник, и роман, и какой-нибудь философский или богословский трактат. Его чтение было похоже на то, как будто он плавал в море среди обломков корабля и, желая спасти себе жизнь, жадно хватался то за один обломок, то за другой!

The old banker recalled all this and thought:

Старик-банкир вспоминал всё это и думал:

"Tomorrow at twelve o’clock he receives his freedom. Under the agreement I shall have to pay him two million. If I pay, everything is finished – I am ruined for good..."

"Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то всё погибло: я окончательно разорен..."

Fifteen years before he had lost count of his millions; now he was afraid to ask himself which he had more of – money or debts. Reckless speculation on the exchange, risky ventures, and a rashness from which he could not free himself even in old age had, little by little, ruined his affairs, and the fearless, self-assured, proud rich man had become a banker of middling fortune, trembling at every rise and fall in his securities.

Пятнадцать лет тому назад он не знал счета своим миллионам, теперь же он боялся спросить себя, чего у него больше – денег или долгов? Азартная биржевая игра, рискованные спекуляции и горячность, от которой он не мог отрешиться даже в старости, мало-помалу, привели в упадок его дела, и бесстрашный, самонадеянный, гордый богач превратился в банкира средней руки, трепещущего при всяком повышении и понижении бумаг.

"Cursed wager!" the old man muttered, clutching his head in despair. "Why didn’t that man die? He is only forty. He will take from me the last of what I have, he will marry, he will enjoy life, play the exchange, while I, like a beggar, will look on with envy and hear from him every day the same phrase: ’I owe you the happiness of my life, let me help you!’ No, that is too much! The only escape from bankruptcy and disgrace is the death of that man!"

– Проклятое пари! – бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. – Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он возьмет с меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: "Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам!" Нет, это слишком! Единственное спасение от банкротства и позора – смерть этого человека!

The clock struck three. The banker listened: in the house everyone was asleep, and one could hear only the frozen trees rustling outside the windows. Trying to make no sound, he took from his fireproof safe the key to the door which had not been opened in fifteen years, put on his coat, and went out of the house.

Пробило три часа. Банкир прислушался: в доме все спали и только слышно было, как за окнами шумели озябшие деревья. Стараясь не издавать ни звука, он достал из несгораемого шкапа ключ от двери, которая не отворялась в продолжение пятнадцати лет, надел пальто и вышел из дому.

In the garden it was dark and cold. Rain was falling. A sharp, damp wind went howling through the whole garden and gave the trees no rest. The banker strained his eyes but could see neither the ground, nor the white statues, nor the lodge, nor the trees. Coming to the place where the lodge stood, he called to the watchman twice. There was no answer. Evidently the watchman had taken shelter from the bad weather and was now asleep somewhere in the kitchen or the greenhouse.

В саду было темно и холодно. Шел дождь. Резкий сырой ветер с воем носился по всему саду и не давал покоя деревьям. Банкир напрягал зрение, но не видел ни земли, ни белых статуй, ни флигеля, ни деревьев. Подойдя к тому месту, где находился флигель, он два раза окликнул сторожа. Ответа не последовало. Очевидно, сторож укрылся от непогоды и теперь спал где-нибудь на кухне или в оранжерее.

"If I have the courage to carry out my intention," thought the old man, "the suspicion will fall first of all on the watchman."

"Если у меня хватит духа исполнить свое намерение, – подумал старик, – то подозрение прежде всего надет на сторожа".

In the dark he felt for the steps and the door and entered the anteroom of the lodge, then groped his way into a small corridor and lit a match. There was not a soul there. Someone’s bed stood without bedding, and in the corner an iron stove showed dark. The seals on the door leading to the prisoner’s room were intact.

Он нащупал в потемках ступени и дверь и вошел в переднюю флигеля, затем ощупью пробрался в небольшой коридор и зажег спичку. Тут не было ни души. Стояла чья-то кровать без постели да темнела в углу чугунная печка. Печати на двери, ведущей в комнату узника, были целы.

When the match went out, the old man, trembling with agitation, looked through the little window.

Когда потухла спичка, старик, дрожа от волнения, заглянул в маленькое окно.

In the prisoner’s room a candle burned dimly. The man himself sat at the table. Only his back, the hair on his head, and his hands were visible. Open books lay on the table, on the two armchairs, and on the carpet beside the table.

В комнате узника тускло горела свеча. Сам он сидел у стола. Видны были только его спина, волосы на голове да руки. На столе, на двух креслах и на ковре, возле стола, лежали раскрытые книги.

Five minutes passed, and the prisoner never once stirred. Fifteen years of confinement had taught him to sit still. The banker tapped a finger on the window, and the prisoner made no response to the knock, not the slightest movement. Then the banker carefully tore the seals from the door and put the key into the lock. The rusted lock gave a hoarse sound, and the door creaked. The banker expected to hear at once a cry of surprise and footsteps, but some three minutes passed and behind the door it was as quiet as before. He resolved to go in.

Прошло пять минут, и узник ни разу не шевельнулся. Пятнадцатилетнее заточение научило его сидеть неподвижно. Банкир постучал пальцем в окно, и узник не ответил на этот стук ни одним движением. Тогда банкир осторожно сорвал с двери печати и вложил ключ в замочную скважину. Заржавленный замок издал хриплый звук, и дверь скрипнула. Банкир ожидал, что тотчас же послышится крик удивления и шаги, но прошло минуты три, и за дверью было тихо по-прежнему. Он решился войти в комнату.

At the table sat, motionless, a man unlike ordinary people. It was a skeleton, covered with skin, with long woman’s curls and a shaggy beard. His face was yellow, with an earthy tinge, his cheeks sunken, his back long and narrow, and the hand on which he propped his shaggy head was so thin and wasted that it was frightening to look at. His hair already glinted with silver, and looking at his aged, careworn face, no one would have believed that he was only forty. He was asleep... Before his bowed head, on the table, lay a sheet of paper on which something was written in a small hand.

За столом неподвижно сидел человек, не похожий на обыкновенных людей. Это был скелет, обтянутый кожею, с длинными женскими кудрями и с косматой бородой. Цвет лица у него был желтый, с землистым оттенком, щеки впалые, спина длинная и узкая, а рука, которою он поддерживал свою волосатую голову, была так тонка и худа, что на нее было жутко смотреть. В волосах его уже серебрилась седина, и, глядя на старчески изможденное лицо, никто не поверил бы, что ему только сорок лет. Он спал... Перед его склоненною головой на столе лежал лист бумаги, на котором было что-то написано мелким почерком.

"Poor wretch!" thought the banker. "He is asleep, and probably dreaming of the millions! And I have only to take this half-dead man, throw him onto the bed, smother him lightly with the pillow, and the most conscientious examination will find no sign of violent death. But let me first read what he has written here."

"Жалкий человек! – подумал банкир. – Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А стоит мне только взять этого полумертвеца, бросить его на постель, слегка придушить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет знаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он тут написал".

The banker took the sheet of paper from the table and read the following:

Банкир взял со стола лист и прочел следующее:

"Tomorrow at twelve o’clock noon I obtain my freedom and the right to associate with people. But before I leave this room and see the sun, I consider it necessary to say a few words to you. In good conscience, and before God, who sees me, I declare to you that I despise freedom, and life, and health, and all that in your books is called the blessings of this world.

"Завтра в 12 часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде, чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, заявляю вам, что я презираю и свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется благами мира.

For fifteen years I have diligently studied earthly life. True, I did not see the earth or people, but in your books I drank fragrant wine, I sang songs, I hunted deer and wild boar in the forests, I loved women... Beauties, airy as clouds, created by the magic of your genius poets, visited me at night and whispered to me marvelous tales that made my head swim. In your books I climbed to the summits of Elbrus and Mont Blanc and saw from there how the sun rose in the mornings, and how in the evenings it flooded the sky, the ocean, and the mountain peaks with crimson gold; I saw from there how, above me, lightning flashed as it split the clouds; I saw green forests, fields, rivers, lakes, cities, I heard the singing of sirens and the playing of shepherds’ pipes, I touched the wings of beautiful devils who flew down to talk with me about God... In your books I threw myself into bottomless abysses, worked miracles, killed, burned cities, preached new religions, conquered whole kingdoms...

Пятнадцать лет я внимательно изучал земную жизнь. Правда, я не видел земли и людей, но в ваших книгах я пил ароматное вино, пел песни, гонялся в лесах за оленями и дикими кабанами, любил женщин... Красавицы, воздушные, как облако, созданные волшебством ваших гениальных поэтов, посещали меня ночью и шептали мне чудные сказки, от которых пьянела моя голова. В ваших книгах я взбирался на вершины Эльборуса и Монблана и видел оттуда, как по утрам восходило солнце и как по вечерам заливало оно небо, океан и горные вершины багряным золотом; я видел оттуда, как надо мной, рассекая тучи, сверкали молнии; я видел зеленые леса, поля, реки, озера, города, слышал пение сирен и игру пастушеских свирелей, осязал крылья прекрасных дьяволов, прилетавших ко мне беседовать о боге... В ваших книгах я бросался в бездонные пропасти, творил чудеса, убивал, сжигал города, проповедовал новые религии, завоевывал целые царства...

Your books gave me wisdom. All that the tireless thought of the human mind has created through the ages is compressed into a small lump inside my skull. I know that I am wiser than all of you.

Ваши книги дали мне мудрость. Всё то, что веками создавала неутомимая человеческая мысль, сдавлено в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.

And I despise your books, I despise all the blessings of this world and all wisdom. Everything is worthless, fleeting, illusory, and deceptive as a mirage. You may be proud, wise, and beautiful, but death will wipe you from the face of the earth just as it does the mice beneath the floor, and your posterity, your history, the immortality of your geniuses will freeze or burn together with the globe of the earth.

И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотрет вас с лица земли наравне с подпольными мышами, а потомство ваше, история, бессмертие ваших гениев замерзнут или сгорят вместе с земным шаром.

You have gone mad, and you are walking the wrong road. You take falsehood for truth, and ugliness for beauty. You would be amazed if, owing to some circumstance, frogs and lizards should suddenly grow on apple and orange trees instead of fruit, or if roses should begin to smell of a sweating horse; so I am amazed at you, who have traded heaven for earth. I do not want to understand you.

Вы обезумели и идете не по той дороге. Ложь принимаете вы за правду и безобразие за красоту. Вы удивились бы, если бы вследствие каких-нибудь обстоятельств на яблонях и апельсинных деревьях вместо плодов вдруг выросли лягушки и ящерицы или розы стали издавать запах вспотевшей лошади; так я удивляюсь вам, променявшим небо на землю. Я не хочу понимать вас.

To show you in deed my contempt for that by which you live, I renounce the two million of which I once dreamed as of paradise, and which I now despise. To deprive myself of any right to it, I shall leave this place five hours before the appointed time, and thus break the agreement..."

Чтоб показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условленного срока и таким образом нарушу договор..."

Having read this, the banker laid the sheet on the table, kissed the strange man’s head, began to weep, and went out of the lodge. Never at any other time, not even after heavy losses on the exchange, had he felt such contempt for himself as he did now. Coming home, he lay down in bed, but his agitation and his tears kept him long from sleep...

Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть...

The next morning the pale watchmen came running and told him that they had seen the man who lived in the lodge climb out through the window into the garden, go to the gate, and then disappear somewhere. Together with his servants, the banker at once went to the lodge and confirmed that his prisoner had fled. To avoid arousing needless talk, he took the sheet of renunciation from the table and, on returning to his own room, locked it in the fireproof safe.

На другой день утром прибежали бледные сторожа и сообщили ему, что они видели, как человек, живущий во флигеле, пролез через окно в сад, пошел к воротам, затем куда-то скрылся. Вместе со слугами банкир тотчас же отправился во флигель и удостоверил бегство своего узника. Чтобы не возбуждать лишних толков, он взял со стола лист с отречением и, вернувшись к себе, запер его в несгораемый шкап.

The Bet

Cite this passage

Support this project