To Al. P. Chekhov, 20 November 1887. Moscow.
Ал. П. ЧЕХОВУ, 20 ноября 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written in Moscow on November 20, 1887, to Chekhov’s elder brother Alexander, three days after the disastrous opening night of Chekhov’s first full-length play, Ivanov, at Korsh’s Theatre. Korsh had promised ten rehearsals and delivered four, only two of which were real rehearsals; the cast, apart from the leads Davydov and Glama (Alexandra Glama-Meshcherskaya), barely knew their lines.
2 The letter is Chekhov’s own blow-by-blow account of the premiere, act by act: cool nerves backstage giving way to mounting dismay as actors fumble and improvise, alternating with real ovations, curtain calls, and finally open hissing mixed with applause at the close. The actor Kiselevsky, on whom Chekhov had pinned his hopes for the play’s most poetic scene, turns up too drunk to deliver a line correctly. The letter is prized by biographers and theater historians as a first-hand account of one of the most notorious opening nights in Russian theater, and shows Chekhov’s dry, self-deprecating humor holding steady even under real distress ("I settled back into my routine and sat down to my Saturday piece").
The 20th.
20 н.
Well, the play has come and gone... I’ll describe it all in order. First of all: Korsh promised me ten rehearsals, but gave only 4, of which only two could be called rehearsals at all, for the other two turned into tournaments in which the gentlemen actors exercised themselves in wrangling and abuse. Only Davydov and Glama knew their parts, and the rest played by the prompter and by inner conviction.
Ну, пьеса проехала... Описываю всё по порядку. Прежде всего: Корш обещал мне десять репетиций, а дал только 4, из коих репетициями можно назвать только две, ибо остальные две изображали из себя турниры, на коих гг. артисты упражнялись в словопрениях и брани. Роль знали только Давыдов и Глама, а остальные играли по суфлеру и по внутреннему убеждению.
First act. I’m behind the scenes in a little box that looks like a prison cell. My family is in the benoir box, trembling. Against expectation I’m cool and feel no agitation. The actors are stirred up, strained, and crossing themselves. Curtain. Enter the beneficiary. Uncertainty, ignorance of the lines, and the presented wreath conspire so that from the very first phrases I don’t recognize my own play. Kiselevsky, on whom I’d pinned great hopes, didn’t say a single phrase correctly. Literally: not one. He spoke his own lines. Despite this, and despite the director’s blunders, the first act had a great success. Many curtain calls.
Первое действие. Я за сценой в маленькой ложе, похожей на арестантскую камеру. Семья в ложе бенуар: трепещет. Сверх ожидания я хладнокровен и волнения не чувствую. Актеры взволнованы, напряжены и крестятся. Занавес. Выход бенефицианта. Неуверенность, незнание роли и поднесенный венок делают то, что я с первых же фраз не узнаю своей пьесы. Киселевский, на которого я возлагал большие надежды, не сказал правильно ни одной фразы. Буквально: ни одной. Он говорил свое. Несмотря на это и на режиссерские промахи, первое действие имело большой успех. Много вызовов.
Act 2. A crowd of people on stage. Guests. They don’t know their parts, they muddle them, they talk nonsense. Every word cuts me like a knife down the spine. But – oh muse! – this act too had a success. Everyone was called out, and I was called out twice. Congratulations on the success.
2 действие. На сцене масса народа. Гости. Ролей не знают, путают, говорят вздор. Каждое слово режет меня ножом по спине. Но – о муза! – и это действие имело успех. Вызывали всех, вызвали и меня два раза. Поздравление с успехом.
Act 3. They play tolerably. Enormous success. I’m called out 3 times, and during the calls Davydov shakes my hand while Glama, in the manner of Manilov, presses my other hand to her heart. The triumph of talent and virtue.
3 действие. Играют недурно. Успех громадный. Меня вызывают 3 раза, причем во время вызовов Давыдов трясет мне руку, а Глама на манер Манилова другую мою руку прижимает к сердцу. Торжество таланта и добродетели.
Act 4: Scene I. Goes tolerably. Curtain calls. After that a very long, tiresome intermission. The public, not used to getting up and going off to the buffet between two scenes, grumbles. The curtain rises. It’s handsome: through an arch a supper table is visible (a wedding). The orchestra plays a flourish. The groomsmen come out; they’re drunk, and so, you see, they must clown about and cut capers. A booth-show and a tavern, which fill me with horror. After that Kiselevsky’s entrance; a soul-gripping, poetic passage, but my Kiselevsky doesn’t know his part, is drunk as a cobbler, and out of the poetic, brief dialogue there comes something dragging and vile. The public is bewildered. At the end of the play the hero dies because he cannot bear the insult dealt him. The cooled and wearied public doesn’t understand this death (the actors fought me hard over the ending; I have a variant). The actors and I are called out. During one of the calls a frank hissing is heard, drowned out by applause and the stamping of feet.
Действие 4: I картина. Идет недурно. Вызовы. За сим длиннейший, утомительный антракт. Публика, не привыкшая между двумя картинами вставать и уходить в буфет, ропщет. Поднимается занавес. Красиво: в арку виден ужинный стол (свадьба). Музыка играет туши. Выходят шафера; они пьяны, а потому, видишь ли, надо клоунничать и выкидывать коленцы. Балаган и кабак, приводящие меня в ужас. За сим выход Киселевского; душу захватывающее, поэтическое место, но мой Киселевский роли не знает, пьян, как сапожник, и из поэтического, коротенького диалога получается что-то тягучее и гнусное. Публика недоумевает. В конце пьесы герой умирает оттого, что не выносит нанесенного оскорбления. Охладевшая и утомленная публика не понимает этой смерти (крую отстаивали у меня актеры; у меня есть вариант). Вызывают актеров и меня. Во время одного из вызовов слышится откровенное шиканье, заглушаемое аплодисментами и топаньем ног.
On the whole, weariness and a feeling of vexation. It’s disgusting, though the play had a solid success (denied by Kicheev and Co.). Theatergoers say they’ve never seen such ferment in the theater, such universal applause-and-hissing, and never at another time have they had occasion to hear so many arguments as they saw and heard at my play. And at Korsh’s there had never been an occasion for the author to be called out after the 2nd act.
В общем, утомление и чувство досады. Противно, хотя пьеса имела солидный успех (отрицаемый Кичеевым и Ко). Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и с гышали они на моей пьесе. А у Корша не было случая, чтобы автора вызывали после 2-го действия.
The play goes a second time on the 23rd, with the variant and with changes – I’m banishing the groomsmen.
Второй раз пьеса идет 23-го, с вариантом и с изменениями – я изгоняю шаферов.
Details when we meet.
Подробности при свидании.
Your A. Chekhov.
Твой А. Чехов.
Tell Burenin that after the play I settled back into my routine and sat down to my Saturday piece.
Скажи Буренину, что после пьесы я вошел в колею и уселся за субботник.