Headnote
"Patronage" ("Протекция") dates from 1883, one of the hundreds of short pieces the twenty-three-year-old Chekhov turned out under the signature Antosha Chekhonte for the Moscow and St. Petersburg comic weeklies while finishing his medical degree. The Russian title names a specific institution of the imperial civil service: protektsiya, the pull of a well-placed patron who could get a man hired, reinstated, or forgiven, entirely apart from the merits of his case. The story is a scene from that machinery observed from the outside, in real time, at the keyhole.
The setup is bare: an old man wearing a decoration – the outward mark of a career spent currying favor and collecting honors – drags his disgraced young nephew to beg reinstatement from "his Excellency" Evlampy Stepanovich, the official who dismissed him. The ostensible offense is drink; the story lets slip, almost as an aside, that the real offense was vanity – the young man withheld an unflattering photograph from an album being presented to the general, who took it as an insult. Chekhov never states this is absurd. He simply reports it, in the young man’s own aggrieved, self-justifying voice, and lets the absurdity stand.
The comic engine is the scene at the door: the nephew eavesdropping on his own fate, translating a negotiation about him into a drama he cannot enter. The uncle’s plea inside the study is a small masterpiece of manufactured pathos – he calls his nephew a scoundrel and a thief in the same breath he begs mercy for him, working the old mother’s grief as the lever that actually moves the general. The nephew, hearing only the performance and not the content, is delighted by his uncle’s cleverness rather than humiliated by what has just been said about him. Chekhov’s famous restraint is already at work here in miniature: no line tells the reader that the boy is being written off as worthless in the very act of being saved, or that gratitude and degradation have just changed places without either man noticing.
This is Chekhonte’s fast gear – broad, quick, built for the weekly’s column inches – but the target is one the mature Chekhov would return to across the civil-service and provincial-official stories: a system that runs entirely on personal favor, in which merit, guilt, and qualification are beside the point, and the only working currency is who one’s uncle happens to know.
Translation Original
1 Along
the Nevsky walked a little, wizened old man with a decoration round his neck. Behind him, hopping to keep up, came a little young man with a
cockade and a purplish nose. The old man was frowning and absorbed; the young man blinked his eyes anxiously and seemed on the verge of tears. Both were going to see
Evlampy Stepanovich.
По
Невскому шел маленький, сморщенный старичок с орденом на шее. За ним вприпрыжку следовал маленький молодой человек с кокардой и лиловым носиком. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек озабоченно мигал глазками и, казалось, собирался плакать. Оба шли к
Евлампию Степановичу.
2 "It’s not my fault, uncle!" said the young man, barely keeping pace with the old man. "I was dismissed for nothing.
Dryankovsky drinks more than I do, and yet he wasn’t dismissed! He turns up drunk at the office every single day, and I don’t. It’s such an injustice on
his Excellency’s part, uncle, I can’t even tell you!"
– Я не виноват, дяденька! – говорил молодой человек, едва поспевая за старичком. – Меня понапрасну уволили.
Дряньковский больше меня пьет, однако же его не уволили! Он каждый день являлся в присутствие пьяным, а я не каждый день. Это такая несправедливость от его превосходительства, дяденька, что и выразить вам не могу!
3 "Be quiet... Swine!"
– Молчи... Свинья!
4 "Hm... Well, let’s say I’m a swine, though I do have some pride. It wasn’t for drinking that I was dismissed, but on account of the photograph. They were presenting him with our album of photographs. Everyone had his picture taken, and I had mine taken too, but my photograph came out no good, uncle. My eyes came out bulging and my hands splayed. My nose has never been as long as it came out in that photograph. I was ashamed to put my photograph in the album. His Excellency has ladies calling on him, you know, looking over the portraits, and I have no wish to compromise myself before ladies. My appearance isn’t handsome, but it’s pleasing, and in the photograph some sort of clown came out. Evlampy Stepanych took offense that my photograph wasn’t there. He thought it was pride on my part, or freethinking... But what freethinking have I got? I go to church, I eat the
fasting food, and I don’t turn up my nose the way Dryankovsky does. Take my part, uncle! I’ll pray to God for you all my life! Better to lie in my coffin than go about without a post."
– Гм... Ну, пущай я буду свинья, хоть у меня и самолюбие есть. Меня не за пьянство уволили, а за портрет. Подносили ему наши альбом с карточками. Все снимались, и я снимался, но моя карточка не сгодилась, дяденька. Глаза выпученные вышли и руки растопырены. Носа у меня никогда такого длинного не было, как на карточке вышло. Я и постыдился свою карточку в альбом вставлять. Ведь у его превосходительства дамы бывают, портреты рассматривают, а я не желаю себя перед дамами компрометировать. Моя наружность не красивая, но привлекательная, а на карточке какой-то шут вышел. Евлампий Степаныч и обиделись, что моей карточки нет. Подумали, что я из гордости или вольномыслия... А какое у меня вольномыслие? Я и в церковь хожу, и постное ем, и носа не задираю, как Дряньковский. Заступитесь, дяденька! Век буду бога молить! Лучше в гробу лежать, чем без места шляться.
5 The old man and his companion turned the corner, passed three more lanes, and at last gave the bell a tug at Evlampy Stepanovich’s door.
Старичок и его спутник повернули за угол, прошли еще три переулка и наконец дернули за звонок у двери Евлампия Степановича.
6 "You sit here," said the old man, going into the anteroom with the young man. "I’ll go in to him. It’s nothing but trouble on your account. Blockhead... Stand there and stay put... Good-for-nothing..."
– Ты здесь посиди, – сказал старичок, войдя с молодым человеком в приемную, – а я к нему пойду. Из-за тебя беспокойства одни только. Болван... Стань и стой тут... Дрянь...
7 The old man blew his nose, straightened the decoration on his neck, and went into the study. The young man remained in the anteroom. His heart began to pound.
Старичок высморкался, поправил на шее орден и пошел в кабинет. Молодой человек остался в приемной. Сердце его застучало.
8 "What are they saying in there?" he thought, going cold and shifting from foot to foot with anguish, as the mumbling of two old men’s voices reached him from the study. "Is he listening to uncle?"
"О чем они там говорят? – подумал он, холодея и переминаясь от тоски с ноги на ногу, когда из кабинета донеслось к нему бормотанье двух старческих голосов. – Слушает ли он дяденьку?"
9 Unable to bear the uncertainty, he went up to the door and pressed his big ear against it.
Не вынося неизвестности, он подошел к двери и приложил к ней свое большое ухо.
10 "I cannot, sir!" he heard Evlampy Stepanovich’s voice say. "Believe me before God, I cannot! I respect you, I am your friend,
Prokhor Mikhailych, I am ready to do anything for you, but... I cannot! Don’t ask it of me!"
– Не могу-с! – услышал он голос Евлампия Степановича. – Верьте богу, не могу-с! Я вас уважаю, друг я вам,
Прохор Михайлыч, на всё для вас готов, но... не могу-с! И не просите!
11 "I agree with you,
your Excellency, he’s a spoiled boy. I won’t deny it, and I’ll even tell you, as a friend and benefactor, that it’s not only that he drinks. That would be nothing much. He’s a scoundrel! He’ll steal anything that’s not nailed down, and he’s a master at falsifying accounts, and he’s ready to inform on anyone... Such a mangy cur, I can’t even tell you! You do him a favor today, and tomorrow he writes a denunciation against you. A wretch of a man... I’m not the least bit sorry for him. If it were up to me I’d have sent him packing to
the devil long ago... But, your Excellency, I’m sorry for his mother! It’s for the sake of his mother alone that I’m asking. He robbed her, the scoundrel, robbed his own mother, drank away everything..."
– Я согласен с вами,
ваше превосходительство, это испорченный мальчишка. Не стану этого отрицать и скажу даже вам как другу и благодетелю, что мало того, что он пьяница. Это бы еще ничего-с. Он негодяй! И уворует, ежели что плохо лежит, и подчистить мастер, и наябедничать готов... Такой паршивец, что и выразить вам не могу! Вы ему сегодня одолжение делаете, а завтра он донос на вас пишет. Сволочь человек... Мне его нисколько не жалко. Коли бы моя воля, я бы его давно к чертям на кулички... Но мне, ваше-ство, мать его жалко! Для матери только и прошу. Обокрал, подлец, мать, пропил всё...
12 The young man stepped back from the door and paced about the anteroom. Five minutes later he went up to the door again and pressed his ear to it.
Молодой человек отошел от двери и прошелся по приемной. Через пять минут он опять подошел к двери и приложил ухо.
13 "Do it for the old woman’s sake, your Excellency," his uncle was saying. "She’s dying of grief that the scoundrel goes about without work."
– Для старушечки сделайте, ваше-ство, – говорил дядя. – Она с тоски умирает, что ее подлец без дела ходит.
14 "Well, all right, so be it. Only on one condition: at the very least sign of trouble, out he goes at once!"
– Ну, ладно, так и быть. Только с условием: чуть что малейшее, сейчас же вон!
15 "Throw him out on the spot, if there’s the least thing, such a scoundrel as he is."
– Сейчас и выгоняйте, ежели что, подлеца этакого.
16 The young man stepped back from the door and paced up and down the anteroom.
Молодой человек отошел от двери и зашагал по приемной.
17 "Good old uncle!" he whispered, rubbing his hands in delight. "Touching, the way he lays it on! An uneducated man, and see how cleverly it all comes out with him..."
– Молодец дядька! – прошептал он, в восторге потирая руки. – Трогательно расписывает! Необразованный человек, а как всё это умно у него выходит...
18 His uncle appeared from the study.
Из кабинета показался дядя.
19 "You’re taken on," he said gloomily. "Good-for-nothing... Let’s go."
– Тебя приняли, – сказал он угрюмо. – Дрянь... Пойдем.
20 "Thank you, uncle!" sighed the young man, blinking eyes full of gratitude and kissing his hand. "Without your patronage I’d have been lost long ago..."
– Благодарю вас, дяденька! – вздохнул молодой человек, мигая глазами, полными благодарности, и целуя руку. – Без вашей протекции я давно бы пропал...
21 Both went out into the street and set off for home. The old man was frowning and absorbed; the young man beamed and was cheerful.
Оба вышли на улицу и зашагали к себе домой. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек сиял и был весел.
