The Exclamation Mark
Восклицательный знак. (святочный рассказ)
Headnote
1 The Exclamation Mark (“Vosklitsatelny znak”), subtitled “A Christmastide Tale,” was first published in 1885 in the humor weekly Oskolki (Splinters), during Chekhov’s most prolific period as a writer of short comic sketches for the popular press. It belongs to the recognized genre of the svyatochny rasskaz, the Christmastide story – a seasonal form, tied to the twelve days between Christmas and Epiphany, that Russian magazines ran every year and that conventionally involved a supernatural visitation, a moral reckoning, or both. Chekhov wrote a number of these on commission and treated the form with characteristic irony, hollowing out its ghost-story machinery to hold a much smaller and more domestic anxiety.
The story follows Yefim Perekladin, an aging collegiate secretary – a low-ranking civil servant – who is stung at a party by a young man’s suggestion that his forty years of correct, fluent paperwork are mere unthinking habit, “machine work,” rather than true, conscious literacy. That night the wound festers into a fever-dream: Perekladin defends his mastery of every punctuation mark to himself, one by one, growing confident, until he reaches the exclamation mark and cannot recall ever having used one in four decades of official writing. The mark itself becomes a mocking, spectral visitor that follows him into his waking day, until he resolves the anxiety not by acquiring feeling but by performing it – signing his name with three exclamation points he does not actually mean. It is a compact, very Chekhovian joke about a life of bureaucratic correctness that has left no room, and perhaps no capacity, for genuine expression.
(A CHRISTMASTIDE TALE)
(СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ)
On the night before Christmas, Yefim Fomich Perekladin, collegiate secretary, went to bed offended, and even insulted.
В ночь под Рождество Ефим Фомич Перекладин, коллежский секретарь, лег спать обиженный и даже оскорбленный.
“Get away from me, you devil!” he snapped viciously at his wife, when she asked why he was so glum.
– Отвяжись ты, нечистая сила! – рявкнул он со злобой на жену, когда та спросила, отчего он такой хмурый.
The matter was that he had just come back from a party, where a great many unpleasant and hurtful things had been said about him. First they had got to talking about the usefulness of education in general, then had drifted, without anyone quite noticing, to the educational qualifications of the clerking brotherhood, and a good deal of regret, reproach, and even mockery had been voiced concerning its low level. And then, as always happens in every Russian gathering, the talk moved from the general to the particular.
Дело в том, что он только что вернулся из гостей, где сказано было много неприятных и обидных для него вещей. Сначала заговорили о пользе образования вообще, потом же незаметно перешли к образовательному цензу служащей братии, причем было высказано много сожалений, упреков и даже насмешек по поводу низкого уровня. И тут, как это водится во всех российских компаниях, с общих материй перешли к личностям.
“Take yourself, for instance, Yefim Fomich,” one young man said, turning to Perekladin. “You hold a respectable position – and what education did you receive?”
– Взять, например, хоть вас, Ефим Фомич, – обратился к Перекладину один юноша. – Вы занимаете приличное место... а какое образование вы получили?
“None whatsoever, sir. And in our line education isn’t required anyhow,” Perekladin answered meekly. “Write correctly, that’s the whole of it...”
– Никакого-с. Да у нас образование и не требуется, – кротко ответил Перекладин. – Пиши правильно, вот и всё...
“And where, may I ask, did you learn to write correctly?”
– Где же это вы правильно писать-то научились?
“Got used to it, sir... In forty years of service a man’s hand grows practiced, sir... At first, of course, it was hard, I made mistakes, but then I got used to it, sir... and it was nothing...”
– Привык-с... За сорок лет службы можно руку набить-с... Оно, конечно, спервоначалу трудно было, делывал ошибки, но потом привык-с... и ничего...
“And the punctuation marks?”
– А знаки препинания?
“The punctuation marks are nothing either... I place them correctly.”
– И знаки препинания ничего... Правильно ставлю.
“Hm!..” the young man said, somewhat abashed. “But habit is not at all the same thing as education. It’s not enough that you place the punctuation marks correctly... not nearly enough, sir! You must place them consciously! You set down a comma, and you ought to be aware why you’re setting it down... yes, sir! But this unconscious... reflexive spelling of yours isn’t worth a brass farthing. That’s machine work and nothing more.”
– Гм!.. – сконфузился юноша. – Но привычка совсем не то, что образование. Мало того, что вы знаки препинания правильно ставите... мало-с! Нужно сознательно ставить! Вы ставите запятую и должны сознавать, для чего ее ставите... да-с! А это ваше бессознательное... рефлекторное правописание и гроша не стоит. Это машинное производство и больше ничего.
Perekladin said nothing and even smiled meekly (the young man was the son of a state councillor and himself had the right to a rank of the tenth class), but now, lying down to sleep, he found himself wholly given over to indignation and spite.
Перекладин смолчал и даже кротко улыбнулся (юноша был сын статского советника и сам имел право на чин X класса), но теперь, ложась спать, он весь обратился в негодование и злобу.
“Forty years I served,” he thought, “and nobody ever called me a fool, and now, if you please, what critics have turned up! ‘Unconscious!.. Reflectorly! Machine work’... Ah, devil take you! Why, I daresay I understand more than you do, though I never went to your universities!”
"Сорок лет служил, – думал он, – и никто меня дураком не назвал, а тут, поди ты, какие критики нашлись! «Бессознательно!.. Лефректорно! Машинное производство»... Ах, ты, чёрт тебя возьми! Да я еще, может быть, больше тебя понимаю, даром что в твоих университетах не был!"
Having mentally poured out upon the critic every curse he knew, and having grown warm under the blanket, Perekladin began to calm down.
Излив мысленно по адресу критика все известные ему ругательства и согревшись под одеялом, Перекладин стал успокаиваться.
“I know... I understand...” he thought, falling asleep. “I never put a colon where a comma is wanted, which means I’m aware, I understand. Yes... So there, young man... First a man ought to live a while, serve a while, and only then go judging his elders...”
"Я знаю... понимаю... – думал он, засыпая. – Не поставлю там двоеточия, где запятую нужно, стало быть, сознаю, понимаю. Да... Так-то, молодой человек... Сначала пожить нужно, послужить, а потом уж стариков судить..."
Through the closed eyes of the drowsing Perekladin, across a crowd of dark, smiling clouds, a fiery comma shot by like a meteor. After it came another, a third, and soon the whole boundless dark expanse spread out before his imagination was covered with dense throngs of flying commas...
В закрытых глазах засыпавшего Перекладина сквозь толпу темных, улыбавшихся облаков метеором пролетела огненная запятая. За ней другая, третья, и скоро весь безграничный темный фон, расстилавшийся перед его воображением, покрылся густыми толпами летавших запятых...
“Take these commas, now...” Perekladin thought, feeling his limbs go sweetly numb with the sleep that was coming over him. “I understand them perfectly... I can find a place for every one of them, if you like... and... and consciously, not just anyhow... Examine me, and you’ll see... Commas are set down in various places, where they’re needed and where they aren’t. The more muddled a document turns out, the more commas it needs. They’re set before ‘which’ and before ‘that.’ If a document lists officials, then each one of them must be set off by a comma... I know!”
"Хоть эти запятые взять... – думал Перекладин, чувствуя, как его члены сладко немеют от наступавшего сна. – Я их отлично понимаю... Для каждой могу место найти, ежели хочешь... и... и сознательно, а не зря... Экзаменуй, и увидишь... Запятые ставятся в разных местах, где надо, где и не надо. Чем путаннее бумага выходит, тем больше запятых нужно. Ставятся они перед «который» и перед «что». Ежели в бумаге перечислять чиновников, то каждого из них надо запятой отделять... Знаю!"
The golden commas spun round and swept away to one side. In their place came flying fiery periods...
Золотые запятые завертелись и унеслись в сторону. На их место прилетели огненные точки...
“And a period is set at the end of a document... Where you need to take a good breath and glance up at the listener, there too goes a period. After every long passage a period is needed, so the secretary, when he’s reading it aloud, won’t choke on his own spit. Nowhere else does a period go...”
"А точка в конце бумаги ставится... Где нужно большую передышку сделать и на слушателя взглянуть, там тоже точка. После всех длинных мест нужно точку, чтоб секретарь, когда будет читать, слюной не истек. Больше же нигде точка не ставится..."
Again the commas come swarming... They mix in with the periods, whirl about – and Perekladin sees a whole host of semicolons and colons...
Опять налетают запятые... Они мешаются с точками, кружатся – и Перекладин видит целое сонмище точек с запятой и двоеточий...
“These too I know...” he thinks. “Where there’s too little for a comma but too much for a period, there you need a semicolon. Before ‘but’ and ‘consequently’ I always put a semicolon... Well, sir, and the colon? A colon is set after the words ‘resolved,’ ‘decided’...”
"И этих знаю... – думает он. – Где запятой мало, а точки много, там надо точку с запятой. Перед «но» и «следственно» всегда ставлю точку с запятой... Ну-с, а двоеточие? Двоеточие ставится после слов «постановили», «решили»..."
The semicolons and colons went out. Now came the turn of the question marks. These leapt out of the clouds and danced the cancan...
Точки с запятой и двоеточия потухли. Наступила очередь вопросительных знаков. Эти выскочили из облаков и заканканировали...
“Is that all, a question mark! Why, give me a thousand of them, I’ll find a place for every one. They’re set down whenever a query has to be made, or, say, an inquiry about a document. ‘Where has the remainder of the funds for such-and-such a year been transferred?’ or – ‘Might not the Police Administration see fit to grant the aforesaid Ivanov, etc.?’...”
"Эка невидаль: знак вопросительный! Да хоть тысяча их, всем место найду. Ставятся они всегда, когда запрос нужно делать или, положим, о бумаге справиться... «Куда отнесен остаток сумм за такой-то год?» или – «Не найдет ли Полицейское управление возможным оную Иванову и проч.?»..."
The question marks nodded their hooks approvingly and instantly, as if on command, straightened themselves out into exclamation marks...
Вопросительные знаки одобрительно закивали своими крючками и моментально, словно по команде, вытянулись в знаки восклицательные...
“Hm!.. That mark of punctuation is often used in letters. ‘My dear sir!’ or ‘Your Excellency, father and benefactor!..’ But in documents, when is it used?”
"Гм!.. Этот знак препинания в письмах часто ставится. «Милостивый государь мой!» или «Ваше превосходительство, отец и благодетель!..» А в бумагах когда?"
The exclamation marks stretched themselves out still further and stood waiting...
Восклицательные знаки еще больше вытянулись и остановились в ожидании...
“In documents they’re used when... er... that is... what’s it called? Hm!.. Really now, when are they used in documents? Wait... God help my memory... Hm!..”
"В бумагах они ставятся, когда... тово... этого... как его? Гм!.. В самом деле, когда же их в бумагах ставят? Постой... дай бог память... Гм!.."
Perekladin opened his eyes and turned onto his other side. But he had scarcely closed his eyes again when the exclamation marks reappeared against the dark background.
Перекладин открыл глаза и повернулся на другой бок. Но не успел он вновь закрыть глаза, как на темном фоне опять появились восклицательные знаки.
“Devil take them... When on earth is one supposed to use them?” he thought, trying to drive the uninvited guests out of his imagination. “Can it be I’ve forgotten? Either I’ve forgotten, or else... I never used them at all...”
"Чёрт их возьми... Когда же их ставить нужно? – подумал он, стараясь выгнать из своего воображения непрошенных гостей. – Неужели забыл? Или забыл, или же... никогда их не ставил..."
Perekladin fell to recalling the contents of all the documents he had written in forty years of service; but however hard he thought, however he knit his brow, nowhere in his past could he find a single exclamation mark.
Перекладин стал припоминать содержание всех бумаг, которые он написал за сорок лет своего служения; но как он ни думал, как ни морщил лоб, в своем прошлом он не нашел ни одного восклицательного знака.
“What a business! Forty years of writing, and not once did I set down an exclamation mark... Hm!.. But when the devil is it used, then?”
"Что за оказия! Сорок лет писал и ни разу восклицательного знака не поставил... Гм!.. Но когда же он, чёрт длинный, ставится?"
From behind a row of fiery exclamation marks there peered out the slyly grinning mug of the young critic. The marks themselves smiled and merged into one enormous exclamation mark.
Из-за ряда огненных восклицательных знаков показалась ехидно смеющаяся рожа юноши-критика. Сами знаки улыбнулись и слились в один большой восклицательный знак.
Perekladin shook his head and opened his eyes.
Перекладин встряхнул головой и открыл глаза.
“The devil only knows...” he thought. “Tomorrow I have to get up for matins, and here this devilry won’t get out of my head... Pah! But... when is it used? So much for habit! So much for a practiced hand! Forty years, and not a single exclamation mark! Eh?”
"Чёрт знает что... – подумал он. – Завтра к утрени вставать надо, а у меня это чертобесие из головы не выходит... Тьфу! Но... когда же он ставится? Вот тебе и привычка! Вот тебе, и набил руку! За сорок лет ни одного восклицательного! А?"
Perekladin crossed himself and closed his eyes, but opened them again at once; against the dark background the great mark still stood...
Перекладин перекрестился и закрыл глаза, но тотчас же открыл их; на темном фоне всё еще стоял большой знак...
“Pah! At this rate I won’t sleep all night.” – “Marfusha!” he said, turning to his wife, who often boasted of having finished a course at boarding school. “Do you happen to know, my dear, when an exclamation mark is used in documents?”
"Тьфу! Этак всю ночь не уснешь". – Марфуша! – обратился он к своей жене, которая часто хвасталась тем, что кончила курс в пансионе. – Ты не знаешь ли, душенька, когда в бумагах ставится восклицательный знак?
“As if I wouldn’t know! Not for nothing did I study seven years at boarding school. I remember the whole grammar by heart. That mark is used in address, in exclamations, and in expressions of rapture, indignation, joy, anger, and other feelings.”
– Еще бы не знать! Недаром в пансионе семь лет училась. Наизусть всю грамматику помню. Этот знак ставится при обращениях, восклицаниях и при выражениях восторга, негодования, радости, гнева и прочих чувств.
“I see, sir...” Perekladin thought. “Rapture, indignation, joy, anger, and other feelings...”
"Тэк-с... – подумал Перекладин. – Восторг, негодование, радость, гнев и прочие чувства..."
The collegiate secretary fell to thinking... For forty years he had written documents, he had written thousands of them, tens of thousands, but he could not recall a single line that had expressed rapture, indignation, or anything of that sort...
Коллежский секретарь задумался... Сорок лет писал он бумаги, написал он их тысячи, десятки тысяч, но не помнит ни одной строки, которая выражала бы восторг, негодование или что-нибудь в этом роде...
“And other feelings...” he thought. “But surely documents don’t need feelings? Even a man without feeling can write them...”
"И прочие чувства... – думал он. – Да нешто в бумагах нужны чувства? Их и бесчувственный писать может..."
The mug of the young critic peered out again from behind the fiery mark and smiled slyly. Perekladin sat up in bed. His head ached, cold sweat stood out on his brow... In the corner the little icon lamp glowed gently, the furniture had a festive, tidy look, everything breathed of warmth and a woman’s touch, but the poor official felt cold, uneasy, as though he had fallen ill with typhus. The exclamation mark no longer stood only behind his closed eyes, but before him, in the room, beside his wife’s dressing table, blinking at him mockingly...
Рожа юноши-критика опять выглянула из-за огненного знака и ехидно улыбнулась. Перекладин поднялся и сел на кровати. Голова его болела, на лбу выступил холодный пот... В углу ласково теплилась лампадка, мебель глядела празднично, чистенько, от всего так и веяло теплом и присутствием женской руки, но бедному чиноше было холодно, неуютно, точно он заболел тифом. Знак восклицательный стоял уже не в закрытых глазах, а перед ним, в комнате, около женина туалета и насмешливо мигал ему...
“A writing machine! A machine!” the apparition whispered, blowing a dry chill upon the official. “A senseless block of wood!”
– Пишущая машина! Машина! – шептало привидение, дуя на чиновника сухим холодом. – Деревяшка бесчувственная!
The official pulled the blanket over himself, but even under the blanket he saw the apparition; he pressed his face to his wife’s shoulder, and from behind her shoulder the same thing jutted out... All night poor Perekladin was tormented, and by day, too, the apparition did not leave him. He saw it everywhere: in the boots he pulled on, in the saucer of tea, in his Order of St. Stanislaus...
Чиновник укрылся одеялом, но и под одеялом он увидел привидение, прильнул лицом к женину плечу и из-за плеча торчало то же самое... Всю ночь промучился бедный Перекладин, но и днем не оставило его привидение. Он видел его всюду: в надеваемых сапогах, в блюдечке с чаем, в Станиславе...
“And other feelings...” he thought. “It’s true, there were no feelings of any kind... I’m off now to sign in with my superiors... but is that done with feeling? Just so, for no reason... A congratulating machine”...
"И прочие чувства... – думал он. – Это правда, что никаких чувств не было... Пойду сейчас к начальству расписываться... а разве это с чувствами делается? Так, зря... Поздравительная машина"...
When Perekladin went out into the street and called for a cabman, it seemed to him that instead of a cabman an exclamation mark had come rolling up.
Когда Перекладин вышел на улицу и крикнул извозчика, то ему показалось, что вместо извозчика подкатил восклицательный знак.
Arriving in his chief’s front hall, he saw the same mark instead of the porter... And everything spoke to him of rapture, indignation, anger... The penholder, too, looked like an exclamation mark. Perekladin took it, dipped the pen in the ink, and signed his name:
Придя в переднюю начальника, он вместо швейцара увидел тот же знак... И всё это говорило ему о восторге, негодовании, гневе... Ручка с пером тоже глядела восклицательным знаком. Перекладин взял ее, обмакнул перо в чернила и расписался:
“Collegiate Secretary Yefim Perekladin!!!”
"Коллежский секретарь Ефим Перекладин!!!"
And as he set down those three marks, he was filled with rapture, indignation, joy; he boiled over with anger.
И, ставя эти три знака, он восторгался, негодовал, радовался, кипел гневом.
“Take that! Take that!” he muttered, bearing down on the pen.
– На тебе! На тебе! – бормотал он, надавливая на перо.
The fiery mark was satisfied, and vanished.
Огненный знак удовлетворился и исчез.
Notes
Примечания