The Baron
Барон
Headnote
1 The Baron (“Baron” in the original) appeared in 1880, in the humor magazine Strekoza (The Dragonfly), signed “Antosha Chekhonte” – the pseudonym the twenty-year-old medical student Chekhov used for his earliest work. It is one of the very first pieces he ever published, and it belongs to the theater-sketch vein he mined repeatedly in these years: the backstage world of provincial and Moscow playhouses, its hangers-on, its petty tyrannies, its threadbare grandeur.
The Baron himself is a stock figure of that world – the elderly prompter, tolerated and mocked, who haunts the box office, the prompter’s box, and the men’s dressing room and nowhere else. Chekhov builds him almost entirely out of costume and object: the cracked-saucepan voice, the buttonless coat supposedly once worn by the great Italian tragedian Tommaso Salvini, the necktie cut from a cloak said to have belonged to Ernesto Rossi. These are theater legends the Baron repeats to himself, unverifiable and slightly absurd, and Chekhov lets the reader see exactly how much weight they can and cannot bear. The comedy is fast and broad, in the manner of the early sketches, built on repetition and escalation rather than plot.
The story turns on a performance of Hamlet. The Baron, who once dreamed of being an actor himself and lost his nerve at the decisive moment, watches a young, red-haired actor butcher the part he has spent forty years studying in private, and cannot stay silent. He begins prompting audibly, correcting, finally declaiming lines of the play himself from inside his box – lines that break through, for a few seconds, as the voice of an actor he never became. The audience laughs at the disruption; nobody hears what the moment actually is. Chekhov reports it all in the same level, faintly mocking tone he uses throughout, and never once says outright how much the scene costs the Baron. The final verdict – that he must, after all, be dismissed – is delivered as flatly as everything else, the narrator’s irony and the character’s small tragedy left to sit side by side, unresolved.
The Baron is a small, skinny little old man of about sixty. His neck makes an obtuse angle with his spine, one that will soon be a right angle. He has a large, angular head, sour eyes, a bulbous nose, and a bluish-purple chin. A faint blue tinge is spread over his whole face, probably because the methylated spirits stand in that cupboard which the property man rarely bothers to lock. Besides the government spirits, though, the Baron sometimes also partakes of champagne, which can quite often be found in the dressing rooms, in the dregs of bottles and glasses. His cheeks and the little pouches under his eyes hang and tremble like rags hung out to dry. On his bald patch there is a greenish stain from the green lining of the earflapped fur cap which the Baron, when he isn’t wearing it, hangs on a broken gas jet behind the third wing. His voice rattles like a cracked saucepan. And his costume? If you laugh at this costume, then you clearly do not recognize authority, which does you no credit. A brown frock coat without buttons, with shiny elbows and a lining gone to fringe – a remarkable coat. It hangs on the Baron’s narrow shoulders as on a broken peg, but... so what follows from that? Once it clothed the brilliant body of the greatest of comedians. A velvet waistcoat with blue flowers has twenty tears and a countless multitude of stains, but one cannot simply throw it away if it was found in the very room where the mighty Salvini once lived! Who can vouch that this waistcoat was not worn by the tragedian himself? And it was found the very day after the giant artist’s departure; therefore one may swear it is no fake. The necktie that warms the Baron’s throat is no less remarkable a necktie. One may boast of it, though on purely hygienic and aesthetic grounds it ought to be replaced by something sturdier and less greasy. It was cut from the remains of that great cloak with which Ernesto Rossi once covered his shoulders while conversing with the witches in Macbeth.
Барон – маленький, худенький старикашка лет шестидесяти. Его шея дает с позвоночником тупой угол, который скоро станет прямым. У него большая угловатая голова, кислые глаза, нос шишкой и лиловатый подбородок. По всему лицу его разлита слабая синюха, вероятно, потому, что спирт стоит в том шкафу, который редко запирается бутафором. Впрочем, кроме казенного спирта, барон употребляет иногда и шампанское, которое можно найти очень часто в уборных, на донышках бутылок и стаканов. Его щеки и мешочки под глазами висят и дрожат, как тряпочки, повешенные для просушки. На лысине зеленоватый налет от зеленой подкладки ушастой меховой шапки, которую барон, когда не носит на голове, вешает на испортившийся газовый рожок за третьей кулисой. Голос его дребезжит, как треснувшая кастрюля. А костюм? Если вы смеетесь над этим костюмом, то вы, значит, не признаете авторитетов, что не делает вам чести. Коричневый сюртук без пуговиц, с лоснящимися локтями и подкладкой, обратившейся в бахрому, – замечательный сюртук. Он болтается на узких плечах барона, как на поломанной вешалке, но... что ж из этого следует? Зато он облекал когда-то гениальное тело величайшего из комиков. Бархатная жилетка с голубыми цветами имеет двадцать прорех и бесчисленное множество пятен, но нельзя же бросить ее, если она найдена в том нумере, в котором жил могучий Сальвини! Кто может поручиться, что этой жилетки не носил сам трагик? А найдена она была на другой день после отъезда великана-артиста; следовательно, можно поклясться, что она не фальшивая. Галстух, греющий шею барона, не менее замечательный галстух. Им можно похвастать, хотя и следовало бы его в чисто гигиенических и эстетических видах заменить другим, более прочным и менее засаленным. Он выкроен из останков того великого плаща, которым покрывал когда-то свои плечи Эрнесто Росси, беседуя в "Макбете" с ведьмами.
“My necktie smells of the blood of King Duncan!” the Baron often says, searching his necktie for lice.
– От моего галстуха пахнет кровью короля Дункана! – говорит часто барон, ища в своем галстухе паразитов.
You may laugh as much as you like over the Baron’s gaudy striped trousers. No authoritative person ever wore them before, though the actors joke that these trousers were cut from the sail of the steamer on which Sarah Bernhardt sailed to America. They were bought from usher No. 16.
Над пестренькими, полосатыми брючками барона можете смеяться сколько вам угодно. Их не носило ранее ни одно авторитетное лицо, хотя актеры и шутят, что эти брючки сшиты из паруса парохода, на котором Сара Бернар ездила в Америку. Они куплены у капельдинера No 16.
Winter and summer the Baron goes about in large galoshes, so that his boots will last longer and so as not to chill his rheumatic legs in the draft that wanders the floor of his prompter’s box.
Зиму и лето барон ходит в больших калошах, чтобы сапоги были целей и чтобы не простудить своих ревматических ног на сквозном ветру, гуляющем по полу его суфлерской будки.
The Baron can be seen in only three places: at the box office, in the prompter’s box, and backstage in the men’s dressing room. Outside these places he does not exist and is scarcely conceivable. At the box office he spends the night, and by day he writes down the names of the box-buyers and plays checkers with the cashier. The old, scrofulous cashier is the one person who listens to the Baron and answers his questions. In the prompter’s box the Baron carries out his sacred duties; there he earns his daily bread. This box is painted a glossy white only on the outside; within, its walls are covered with cobwebs, cracks, and splinters. It smells of damp, smoked fish, and spirits. Between the acts the Baron hangs about the men’s dressing room. Newcomers, entering this room for the first time and catching sight of the Baron, laugh and applaud. They take him for an actor.
Барона можно видеть только в трех местах: в кассе, в суфлерской будке и за сценой в мужской уборной. Вне этих мест он не существует и едва ли мыслим. В кассе он ночью ночует, а днем записывает фамилии покупающих ложи и играет с кассиром в шашки. Старый и золотушный кассир – единственный человек, который слушает барона и отвечает на его вопросы. В суфлерской будке барон исполняет свои священные обязанности; там он зарабатывает себе кусок насущного хлеба. Эта будка выкрашена в блестящий, белый цвет только снаружи; внутри же стенки ее покрыты паутиной, щелями и занозами. В ней пахнет сыростью, копченой рыбой и спиртом. В антрактах барон торчит в мужской уборной. Новички, первый раз входящие в эту уборную, увидев барона, хохочут и аплодируют. Они принимают его за актера.
“Bravo, bravo!” they say. “What a marvelous makeup! What a funny little face you’ve got! Wherever did you find such an original costume?”
– Браво, браво! – говорят они. – Вы прелестно загримировались! Какая у вас смешная рожица! А где вы достали такой оригинальный костюм?
Poor Baron! People cannot admit that he has a face of his own!
Бедный барон! Люди не могут допустить, что он имеет собственную физиономию!
In the dressing room he takes pleasure in contemplating the celebrities, or, if there are no celebrities present, ventures to insert his own remarks into other people’s conversation, of which he has a great many. Nobody listens to his remarks, because everyone is sick of them and they reek of the same old routine; they are let pass by unceremoniously. In general no one stands on ceremony with the Baron. If he spins about underfoot and gets in the way, they tell him: clear off! If he whispers from his box too softly or too loudly, he is sent to the devil and threatened with a fine or dismissal. He serves as a target for most of the backstage wit and wordplay. One may safely try one’s cleverness on him: he will not answer back.
В уборной он наслаждается созерцанием светил или же, если нет светил, осмеливается вставлять в чужие речи свои замечания, которых у него очень много. Замечаний его никто не слушает, потому что они всем надоели и попахивают рутиной; их пускают мимо ушей без всяких церемоний. С бароном вообще не любят церемониться. Если он вертится перед носом и мешает, ему говорят: убирайтесь! Если он шепчет из своей будки слишком тихо или слишком громко, его посылают к чёрту и грозят ему штрафом или отставкой. Он служит мишенью для большинства закулисных острот и каламбуров. На нем смело можно пробовать свое остроумие: он не ответит.
Twenty years have already passed since they began teasing him with the name “Baron,” but in all these twenty years he has not once protested against the nickname.
Прошло уже двадцать лет с тех пор, как его начали дразнить "бароном", но за все эти двадцать лет он ни разу не протестовал против этого прозвища.
One may make him copy out a part and not pay him for it – that too is possible. Anything is possible! He smiles, apologizes, and grows embarrassed when they step on his foot. Strike him publicly across his wrinkled cheeks, and I give you my word of honor, he will not go complaining to the magistrate. Tear a scrap of lining from his remarkable, dearly beloved coat, as the jeune premier did recently, and he will only blink his little eyes and blush. Such is the force of his downtroddenness and meekness! No one respects him. While he lives, they tolerate him; when he dies, he will be forgotten at once. A pitiful creature!
Заставить его переписать роль и не заплатить ему – тоже можно. Всё можно! Он улыбается, извиняется и конфузится, когда наступают ему на ногу. Побейте его публично по морщинистым щекам, и, ручаюсь вам честным словом, он не пойдет с жалобой к мировому. Оторвите от его замечательного, горячо любимого сюртука кусок подкладки, как это сделал недавно jeune premier первый любовник (франц.)., он только замигает глазками и покраснеет. Такова сила его забитости и смирения! Его никто не уважает. Пока он жив, его выносят, когда же умрет, его забудут немедленно. Жалкое он создание!
And yet there was once a time when he very nearly became the comrade and brother of the people whom he worshipped and loved more than life itself. (He could not help loving people who are sometimes Hamlets and Franz Moors!) He himself came close to becoming an actor, and no doubt would have become one, had a single ridiculous trifle not stood in his way. There was talent in plenty, and desire too, and at first even patronage, but one trifle was lacking: boldness. It always seemed to him that those heads, which cover all five tiers, upper and lower, would burst out laughing and hissing if he dared show himself on the stage. He would turn pale, turn red, and go dumb with terror whenever he was offered a debut.
А между тем было когда-то время, когда он чуть было не сделался товарищем и братом людей, которым он поклонялся и которых любил больше жизни. (Он не мог не любить людей, которые бывают иногда Гамлетами и Францами Моор!) Он сам едва не стал артистом и, наверное, стал бы им, если бы не помешал ему один смешной пустяк. Таланта было много, желания – тоже, была на первых порах и протекция, но не хватило пустяка: смелости. Ему вечно казалось, что они, эти головы, которыми усеяны все пять ярусов, низ и верх, захохочут и зашикают, если он позволит себе показаться на сцене. Он бледнел, краснел и немел от ужаса, когда предлагали ему подебютировать.
“I’ll wait a little,” he used to say.
– Я подожду немного, – говорил он.
And he waited, until he grew old, went broke, and landed, through patronage, in the prompter’s box.
И он ждал до тех пор, пока не состарился, не разорился и не попал, по протекции, в суфлерскую будку.
He became a prompter, but that’s no misfortune. Now at least they won’t turn him out of the theater for lack of a ticket: he is an official. He sits in front of the first row, sees better than anyone, and pays not a kopeck for his seat. That’s a good thing. He is happy and content.
Он стал суфлером, но это не беда. Теперь уж его не выгонят из театра за неимение билета: он должностное лицо. Он сидит впереди первого ряда, видит лучше всех и не платит за свое место ни копейки. Это хорошо. Он счастлив и доволен.
He carries out his duty splendidly. Before a performance he reads through the play several times, so as not to make a mistake, and by the time the first bell rings, he is already sitting in his box turning the pages of his little book. You would be hard put to find anyone more diligent in the whole theater.
Обязанность свою исполняет он прекрасно. Перед спектаклем он несколько раз прочитывает пьесу, чтобы не ошибиться, а когда бьет первый звонок, он уже сидит в будке и перелистывает свою книжку. Усердней его трудно найти кого-либо во всем театре.
And yet he really must be thrown out of the theater.
Но все-таки нужно выгнать его из театра.
Disturbances are not to be tolerated in a theater, and the Baron sometimes causes terrible disturbances. He is a troublemaker.
Беспорядки не должны быть терпимы в театре, а барон производит иногда страшные беспорядки. Он скандалист.
When something is played especially well on stage, he lifts his eyes from his little book and stops whispering. Very often he interrupts his reading with cries of “bravo! splendid!” and permits himself to applaud at moments when the audience is not applauding. Once he even hissed, for which he very nearly lost his post.
Когда на сцене играют особенно хорошо, он отрывает глаза от своей книжки и перестает шептать. Очень часто он прерывает свое чтение криками: браво! превосходно! – и позволяет себе аплодировать в то время, когда не аплодирует публика. Раз даже он шикал, за что чуть было не потерял места.
Watch him, in general, when he sits in his stinking box and whispers. He turns red, turns pale, gesticulates with his hands, whispers louder than he ought, grows breathless. Sometimes he can be heard even in the corridors, where the ushers yawn beside the coat racks. He even permits himself to swear from his box and to give the actors advice.
Вообще поглядите на него, когда он сидит в своей вонючей будке и шепчет. Он краснеет, бледнеет, жестикулирует руками, шепчет громче, чем следует, задыхается. Иногда бывает его слышно даже в коридорах, где около платья зевают капельдинеры. Он позволяет себе даже браниться из будки и подавать актеру советы.
“Right hand up!” he whispers, often. “You’ve got fiery words but a face of ice! That’s not how your part goes! You’re a milksop for that role! You should have seen Ernesto Rossi in it! What’s the point of this caricature? Oh, God! He’s ruined the whole thing with his petty-bourgeois manner!”
– Правую руку вверх! – шепчет он часто. – У вас горячие слова, но лицо – лед! Это не ваша роль! Вы молокосос для этой роли! Вы бы поглядели в этой роли Эрнесто Росси! К чему же шарж? О, боже мой! Он всё испортил своей мещанской манерой!
And things of this kind he whispers, instead of whispering from the book. This eccentric is tolerated in vain. If he had been dismissed, the public would not have had to witness the scandal that took place the other day.
И подобные вещи шепчет он, вместо того чтобы шептать по книжке. Напрасно терпят этого чудака. Если бы его выгнали, то публике не пришлось бы быть свидетельницей скандала, который произошел на этих днях.
The scandal consisted of the following.
Скандал состоял в следующем.
They were giving Hamlet. The theater was full. In our day Shakespeare is listened to as willingly as he was a hundred years ago. When they give Shakespeare, the Baron is in the most agitated state. He drinks a great deal, talks a great deal, and ceaselessly rubs his temples with his fists. Behind those temples a savage labor is boiling. His aged brain is churned up by furious envy, despair, hatred, dreams... He ought to be the one playing Hamlet himself, though Hamlet sits poorly with a hunched back and the spirits the property man forgets to lock away. It ought to be him, and not these pygmies who play lackeys today, procurers tomorrow, and Hamlet the day after! For forty years he has studied this Danish prince, of whom every decent actor dreams, and who has crowned more than Shakespeare alone with laurel. For forty years he has studied, suffered, burned with the dream... Death is not far off. It will come soon and take him from the theater forever... If only once in his life he might have had the good fortune to walk the stage in the prince’s doublet, near the sea, beside the cliffs, where there is nothing but wilderness,
Давали "Гамлета". Театр был полон. В наши дни Шекспир слушается так же охотно, как и сто лет тому назад. Когда дают Шекспира, барон находится в самом возбужденном состоянии. Он много пьет, много говорит и не переставая трет кулаками свои виски. За висками кипит жестокая работа. Старческие мозги взбудораживаются бешеной завистью, отчаянием, ненавистью, мечтами... Ему самому следовало бы поиграть Гамлета, хоть Гамлет и плохо вяжется с горбом и со спиртом, который забывает запирать бутафор. Ему, а не этим пигмеям, играющим сегодня лакеев, завтра сводников, послезавтра Гамлета! Сорок лет штудирует он этого датского принца, о котором мечтают все порядочные артисты и который дал лавровый венец не одному только Шекспиру. Сорок лет он штудирует, страдает, сгорает от мечты... Смерть не за горами. Она скоро придет и навсегда возьмет его из театра... Хоть бы раз в жизни ему посчастливилось пройтись по сцене в принцевой куртке, вблизи моря, около скал, где одна пустыня места,
Of itself, ready to lead
Сама собой, готова довести
To despair, when you look down into the abyss
К отчаянью, когда посмотришь в бездну
And hear in it the distant plash of the wave.
И слышишь в ней далекий плеск волны.
If even dreams can waste a man away not by the day but by the hour, then with what fire would the bald Baron have burned, had the dream ever taken the shape of reality!
Если даже мечты заставляют таять не по дням, а по часам, то каким огнем сгорел бы лысый барон, если бы мечта приняла форму действительности!
On the evening in question he was ready to swallow the whole world from envy and spite. Hamlet had been given to a mere boy with a thin tenor voice, and, what is more, a redhead. Was Hamlet ever really red-haired?
В описываемый вечер он готов был проглотить весь свет от зависти и злости. Гамлета дали играть мальчишке, говорящему жидким тенором, а главное – рыжему. Неужели Гамлет был рыж?
The Baron sat in his box as though on hot coals. When Hamlet was off the stage he was relatively at peace; but the moment the thin red-haired tenor appeared, he began to fidget, to thrash about, to whimper. His whisper sounded more like a groan than a reading. His hands shook, the pages got tangled, the candlesticks were shoved now closer, now farther... He fixed his eyes on Hamlet’s face and stopped whispering altogether... He longed passionately to pluck out every last hair from that red head. Let Hamlet be bald, rather than red! A caricature, is it – very well then, a caricature, damn it all!
Барон сидел в своей будке, как на горячих угольях. Когда Гамлета не было на сцене, он был еще относительно покоен, когда же на сцену появлялся жидкий рыжеволосый тенор, он начинал вертеться, метаться, ныть. Шёпот его походил больше на стон, чем на чтение. Руки его тряслись, страницы путались, подсвечники ставились то ближе, то дальше... Он впивался в лицо Гамлета и переставал шептать... Ему страстно хотелось повыщипать из рыжей головы все волосы до единого. Пусть Гамлет будет лучше лыс, чем рыж! Шарж – так шарж, чёрт возьми!
In the second act he no longer whispered at all, but tittered malevolently, cursed, and hissed. Luckily for him, the actors knew their parts well and did not notice his silence.
Во втором действии он уж вовсе не шептал, а злобно хихикал, бранился и шикал. К его счастью, актеры хорошо знали свои роли и не замечали его молчания.
“Fine Hamlet!” he railed. “Nothing to be said! Ha-ha! These young cadets don’t know their place! They ought to be chasing after seamstresses, not acting on the stage! If Hamlet had had such a stupid face, Shakespeare would scarcely have written his tragedy!”
– Хорош Гамлет! – бранился он. – Нечего сказать! Ха-ха! Господа юнкера не знают своего места! Им следует за швейками бегать, а не на сцене играть! Если бы у Гамлета было такое глупое лицо, то едва ли Шекспир написал бы свою трагедию!
When he grew tired of railing, he began to instruct the red-haired actor. Gesticulating with his hands and his face, reading and pounding his fists on his book, he demanded that the actor follow his advice. He needed to save Shakespeare from disgrace, and for Shakespeare’s sake he was ready for anything: even a hundred thousand scandals!
Когда ему надоело браниться, он начал учить рыжего актера. Жестикулируя руками и лицом, читая и стуча кулаками о книжку, он потребовал, чтобы актер следовал его советам. Ему нужно было спасти Шекспира от поругания, а для Шекспира он на всё готов: хоть на сто тысяч скандалов!
Conversing with the actors, the red-haired Hamlet was dreadful. He postured like that “strapping, long-haired fellow” – the actor of whom Hamlet himself says: “Such an actor I could well have whipped.” When he began to declaim, the Baron could bear it no longer. Gasping for breath and knocking his bald head against the ceiling of his box, he laid his left hand on his chest and gesticulated with his right. An aged, broken voice interrupted the red-haired actor and made him turn toward the box:
Беседуя с актерами, рыжий Гамлет был ужасен. Он ломался, как тот "дюжий длинноволосый молодец" – актер, о котором сам Гамлет говорит: "Такого актера я в состоянии бы высечь". Когда он начал декламировать, барон не вынес. Задыхаясь и стуча лысиной по потолку будки, он положил левую руку на грудь, а правой зажестикулировал. Старческий, надорванный голос прервал рыжего актера и заставил его оглянуться на будку:
Inflamed with fury,
Распаленный гневом,
In blood dried on his armor,
В крови, засохшей на его доспехах,
And, leaning half out of his box, the Baron nodded to the leading actor and added, in a voice no longer declaiming but careless and spent:
И, высунувшись наполовину из будки, барон кивнул головой первому актеру и прибавил уже не декламирующим, а небрежным, потухшим голосом:
“Go on!”
– Продолжай!
The leading actor went on, but not at once. For a minute he hesitated, and for a minute a deep silence reigned in the theater. This silence was broken by the Baron himself, when, leaning back, he knocked his head against the edge of his box. Laughter was heard.
Первый актер продолжал, но не тотчас. Минуту он промедлил, и минуту в театре царило глубокое молчание. Это молчание нарушил сам барон, когда, потянувшись назад, стукнулся головой о край будки. Послышался смех.
“Bravo, drummer!” someone shouted from the gallery.
– Браво, барабанщик! – крикнули из райка.
They thought it was not the prompter who had interrupted Hamlet, but the old drummer, who had been dozing in the orchestra. The drummer took a comic bow to the gallery, and the whole theater rang with laughter. The public loves a theatrical mix-up, and if mix-ups were given instead of plays, it would pay double for the privilege.
Думали, что прервал Гамлета не суфлер, а старый барабанщик, дремавший в оркестре. Барабанщик шутовски раскланялся с райком, и весь театр огласился смехом. Публика любит театральные недоразумения, и если бы вместо пьес давали недоразумения, она платила бы вдвое больше.
The leading actor went on, and quiet was gradually restored.
Первый актер продолжал, и тишина была мало-помалу водворена.
The eccentric Baron, hearing the laughter, went crimson with shame and clutched at his bald patch, forgetting, apparently, that there was no longer any of that hair left on it which beautiful women had once fallen in love with. Now, not only would the whole town and all the comic papers laugh at him, but they would throw him out of the theater to boot! He burned with shame, raged at himself, and yet every fiber of his being trembled with rapture: he had just declaimed!
Чудак же барон, услышавши смех, побагровел от стыда и схватил себя за лысину, забыв, вероятно, что на ней уже нет тех волос, в которые влюблялись когда-то красивые женщины. Теперь мало того, что над ним будет смеяться весь город и все юмористические журналы, его еще выгонят из театра! Он горел от стыда, злился на себя, а между тем все члены его дрожали от восторга: он сейчас декламировал!
“It’s none of your business, you rusty old latch!” he thought. “Your business is to be a prompter and nothing more, unless you want them to give it to you in the neck like the lowest lackey. But it’s outrageous, all the same! The red-headed boy simply refuses to act like a human being! Is this any way to run things?”
"Не твое дело, старая, заржавленная щеколда! – думал он. – Твое дело быть только суфлером, если не хочешь, чтобы тебе дали по шее, как последнему лакею. Но это возмутительно, однако! Рыжий мальчишка решительно не хочет играть по-человечески! Разве это место так ведется?"
And, fixing his eyes on the actor, the Baron began muttering advice again. Once more he could not bear it, and once more he set the public laughing. This eccentric was too high-strung. When the actor, reading the last monologue of the second act, paused a moment to shake his head in silence, the voice again poured out of the box, full of bile, contempt, and hatred, but, alas! already broken by time and powerless:
И, впившись глазами в актера, барон опять начал бормотать советы. Он еще раз не вынес и еще раз заставил смеяться публику. Этот чудак был слишком нервен. Когда актер, читая последний монолог второго действия, сделал маленькую передышку, чтобы молча покачать головой, из будки опять понесся голос, полный желчи, презрения, ненависти, но, увы! уже разбитый временем и бессильный:
Bloody lecher! Hypocrite!
Кровавый сластолюбец! Лицемер!
Unfeeling, venal, vile fiend!
Бесчувственный, продажный, подлый изверг!
Having been silent for some ten seconds, the Baron sighed deeply and added, now not so loudly:
Помолчав секунд десять, барон глубоко вздохнул и прибавил уже не так громко:
Fool, fool! How brave I am indeed!
Глупец, глупец! Куда как я отважен!
That voice would have been the true voice of Hamlet, not the red-haired Hamlet’s, if only there were no old age in the world. Old age spoils and hinders a great deal.
Этот голос был бы голосом Гамлета настоящего, не рыжего Гамлета, если бы на земле не было старости. Многое портит и многому мешает старость.
Poor Baron! Yet he is not the first, nor will he be the last.
Бедный барон! Впрочем, не он первый, не он и последний.
Now they will throw him out of the theater. Admit it: the measure is necessary.
Теперь его выгонят из театра. Согласитесь, что эта мера необходима.