The Lady of the Manor
Барыня
Headnote
"The Lady of the Manor" ("Барыня") dates to 1880, Chekhov’s first year in print, when the twenty-year-old medical student was turning out comic sketches and parodies for the Moscow weeklies at a rapid clip. This piece stands apart from that early run: where most of the 1880 work is pure gag – a mock advertisement, a parody signboard, a joke built on a single absurd premise – "The Lady of the Manor" is a compact tragedy of village life, already working the material (peasant households, the manor’s grip on them, drink, casual violence) that Chekhov would return to across his career, most fully in the late long stories "Peasants" and "In the Ravine."
The plot is stark and moves fast. A landowner, Elena Yegorovna Strelkova, bored and unhappily separated from a husband she barely knew, singles out her peasant coachman Stepan for her attentions. Stepan is married to Marya, who is pregnant; his father Maxim and brother Semyon egg him toward the lady’s bed for what they can extract from it – timber, cash, favor. The story tracks the wreckage with a flat, unblinking pace: the lady’s casual cruelty and casual generosity in the same breath, the father’s beating of his own son to make him go, the brother’s mockery, and finally Stepan’s drunken, unpremeditated killing of his wife on the one night he might have chosen differently. Nothing in the telling asks the reader’s pity outright; the narrator supplies gesture and dialogue and stops there.
The story’s few systemic details are worth watching for: the estate’s patchwork of Russian peasants and a Polish steward, Ржевецкий (Rzhevetsky), whose French interjections and studied avoidance of Polish-accented stress mark him as an outsider managing Russian labor for an absentee Petersburg landlord; the running comedy of Semyon’s opportunism, needling everyone for advantage even as he supplies some of the story’s only laughs; and an ending that refuses any tidy moral – Rzhevetsky simply resumes his old post, "profitable, comfortable," as if nothing at all had happened. That closing note, arrived at with no authorial comment whatsoever, is the twenty-year-old Chekhov already finding the withholding method that would define his mature fiction.
I
I
Up to Maxim Zhurkin’s hut, rustling and swishing through the dry, dusty grass, rolled a carriage drawn by a pair of pretty little Vyatka horses. In the carriage sat the lady Elena Yegorovna Strelkova and her steward Felix Adamovich Rzhevetsky. The steward jumped nimbly down, went up to the hut, and rapped on the glass with his forefinger. A light flickered inside.
К избе Максима Журкина, шурша и шелестя по высохшей, пыльной траве, подкатила коляска, запряженная парой хорошеньких вятских лошадок. В коляске сидели барыня Елена Егоровна Стрелкова и ее управляющий Феликс Адамович Ржевецкий. Управляющий ловко выскочил из коляски, подошел к избе и указательным пальцем постучал по стеклу. В избе замелькал огонек.
"Who’s there?" asked an old woman’s voice, and Maxim’s wife’s head showed in the window.
– Кто там? – спросил старушечий голос, и в окне показалась голова Максимовой жены.
"Come out here, granny!" the lady called.
– Выйди, бабушка, на улицу! – крикнула барыня.
A minute later Maxim and his wife came out of the hut. They stopped at the gate and bowed silently to the lady, and then to the steward.
Через минуту из избы вышли Максим и его жена. Они остановились у ворот и молча поклонились барыне, а потом управляющему.
"Tell me, for pity’s sake," Elena Yegorovna said to the old man, "what is the meaning of all this?"
– Скажи на милость, – обратилась Елена Егоровна к старику, – что всё это значит?
"Meaning of what, ma’am?"
– Что такое-с?
"No indeed. Gone off to the mill."
– Никак нет. На мельницу уехал.
"What’s he playing at? I simply don’t understand that man! Why did he leave me?"
– Что он строит из себя? Я решительно не понимаю этого человека! Зачем он ушел от меня?
"We don’t know, ma’am. How should we know?"
– Не знаем, барыня. Нешто мы знаем?
"It’s dreadfully ugly of him! He’s left me without a coachman! Thanks to him Felix Adamovich has to harness the horses and drive them himself! It’s dreadfully stupid! You must understand that it’s simply stupid, finally! Did his wages seem too little to him, or what?"
– Ужасно некрасиво с его стороны! Он оставил меня без кучера! По его милости Феликсу Адамовичу приходится самому запрягать лошадей и править. Ужасно глупо! Вы поймите, что это, наконец, глупо! Жалованья ему показалось мало, что ли?
"God alone knows!" answered the old man, glancing sidelong at the steward, who was peering in at the windows. "He doesn’t tell us, and you can’t crawl into a man’s head. He walked off, and that’s that – his own will! Must be his wages seemed too little, I suppose!"
– А Христос его знает! – отвечал старик, косясь на управляющего, который засматривал в окна. – Нам не говорит, а в голову к нему не залезешь. Ушел, говорит, да и шабаш! Своя воля! Должно полагать, жалованья мало показалось!
"And who’s that lying under the icons on the bench?" asked Felix Adamovich, looking in at the window.
– А это кто под образами на лавке лежит? – спросил Феликс Адамович, глядя в окно.
"Insolent of him!" the lady went on, lighting a cigarette. "Monsieur Rzhevetsky, how much wages was he getting from us?"
– Дерзко с его стороны! – продолжала барыня, закуривая папиросу. – Мсье Ржевецкий, сколько получал он у нас жалованья?
"Ten roubles a month."
– Десять рублей в месяц.
"If ten seemed too little to him, I could have given him fifteen! Not a word said, and off he goes! Is that honest? Is that decent?"
– Если ему показалось мало десяти, то я могла бы дать пятнадцать! Не сказал ни слова и ушел! Честно это? Добросовестно?
"I did tell you one should never stand on ceremony with these people!" Rzhevetsky began, clipping every syllable and taking pains not to stress the second-to-last one. "You’ve spoiled these idlers! One should never hand over the whole of a wage at once! What’s the use of it? And why do you want to raise his wages besides? He’d have come anyway! He agreed, he hired on! Tell him," the Pole turned to Maxim, "that he’s a swine and nothing more."
– Говорил ведь я, что никогда не следует церемониться с этим народом! – заговорил Ржевецкий, отчеканивая каждый слог и стараясь не делать ударения на предпоследнем слоге. – Вы разбаловали этих дармоедов! Никогда не следует заразом отдавать всего жалованья! К чему это? Да и зачем вы хотите прибавить жалованья? И так придет! Он договорился, нанялся! Скажи ему, – обратился поляк к Максиму, – что он свинья и больше ничего.
"Finissez donc! (Enough of that! (French).)"
– Finissez donc! Кончайте же! (франц.).
"Do you hear, peasant? You hired on – so serve, and don’t go off whenever the fancy takes you, devil take it! Let him only not turn up tomorrow! I’ll show him what it means not to obey! And you’ll catch it too! Do you hear, old woman?"
– Слышишь, мужик? Нанялся – так и служи, а не уходи, когда тебе вздумается, чёрт! Пусть только не придет завтра! Я покажу ему не слушаться! И вам достанется! Слышишь, старуха?
"Finissez, Rzhevetsky!"
– Finissez, Ржевецкий!
"They’ll all catch it! Don’t you dare come to my office then, you old dog! Stand on ceremony with you people?! Are you even human? Do you understand decent words? You only understand it when you’re clouted round the neck and given a hard time! See that he shows up tomorrow!"
– Всем достанется! Не являйся тогда ко мне в контору, старый собака! С вами церемониться?! Вы разве люди? Разве вы понимаете хорошие слова? Вы только тогда понимаете, ежели вас по шеям бьют и делают вам неприятности! Чтоб ходил завтра!
"I’ll tell him. Why not tell him? It can be told..."
– Я скажу ему. Отчего не сказать? Сказать можно...
"Tell him I’m raising his wages," said Elena Yegorovna. "I can’t be without a coachman. When I find another, then let him go if he likes. Tomorrow morning he’s to be back with me! Tell him I am deeply wounded by his rudeness! And you too, granny, tell him! I hope he’ll come to me and not make me send for him. Come here, granny! Here, dear! What, I suppose it’s hard managing such great children? Take it, dear!"
– Скажи ему, что прибавляю ему жалованья, – сказала Елена Егоровна. – Не могу же я быть без кучера. Когда найду другого, пусть тогда и уходит, если ему угодно. Завтра утром чтобы опять был у меня! Скажите ему, что я глубоко оскорблена его невежливым поступком! И вы, бабушка, скажите! Надеюсь, что он будет у меня и не заставит посылать за собой. Подойди сюда, бабушка! На тебе, милая! Что, небось, трудно управляться с такими большими детьми? Бери, милая!
The lady took a pretty cigarette-case from her pocket, pulled a yellow banknote out from under the cigarettes, and handed it to the old woman.
Барыня вынула из кармана хорошенький портсигар, потянула из-под папирос желтую бумажку и подала ее старухе.
"And if he doesn’t come," the lady added, "then we shall have to quarrel, which would be extremely undesirable. But I hope... You’ll talk him round. Let’s go, Felix Adamych! Farewell!"
– Если же не придет, – прибавила барыня, – то нам придется поссориться, что было бы крайне нежелательно. Но я надеюсь... Вы ему посоветуете. Едемте, Феликс Адамыч! Прощайте!
Rzhevetsky sprang into the carriage, took up the reins, and the carriage rolled off along the soft road.
Ржевецкий вскочил в коляску, взял в руки вожжи, и коляска покатила по мягкой дороге.
"How much did she give?" asked the old man.
– Сколько дала? – спросил старик.
"A rouble."
– Рупь.
"Give it here!"
– Дай сюда!
The old man took the rouble, stroked it with both palms, folded it carefully, and tucked it into his pocket.
Старик взял рубль, погладил его обеими ладонями, бережно сложил и спрятал в карман.
"Stepan, she’s gone!" he said, coming into the hut. "I told her a lie, that you’d gone off to the mill. Scared her something terrible!"
– Степан, уехала! – сказал он, входя в избу. – Я ей сбрехал, что ты на мельницу уехал. Перепужалась страсть как!..
As soon as the carriage had driven off and vanished from sight, Stepan appeared in the window. Pale as death, trembling, he crawled halfway out of the window and shook his great fist at the garden darkening in the distance. The garden belonged to the manor. Having shaken his fist some six times, he muttered something, drew himself back inside, and slammed down the sash with a bang.
Как только отъехала коляска и скрылась из вида, в окне показался Степан. Бледный, как смерть, дрожащий, он выполз наполовину из окна и погрозил своим большим кулаком темневшему вдали саду. Сад был барский. Погрозив раз шесть, он проворчал что-то, потянулся назад в избу и с шумом опустил раму.
Half an hour after the lady had driven off, they were having supper in the Zhurkin hut. In the kitchen, near the very stove, at a grease-stained table, sat Zhurkin and his wife. Opposite them sat Maxim’s elder son Semyon, on furlough from the service, with a red, drink-worn face, a long pockmarked nose, and greasy little eyes. Semyon resembled his father in the face, only he was not yet gray or bald, and did not have such cunning, gypsy eyes as his father had. Beside Semyon sat Maxim’s second son, Stepan. Stepan was not eating, but sat propping his handsome fair head on his fist, staring at the sooty ceiling and thinking hard about something. Supper was served by Stepan’s wife, Marya. They ate the cabbage soup in silence.
Через полчаса после того, как уехала барыня, в избе Журкина ужинали. В кухне возле самой печи за засаленным столом сидели Журкин и его жена. Против них сидел старший сын Максима – Семен, временноотпускной, с красным испитым лицом, длинным рябым носом и маслеными глазками. Семен был похож лицом на отца, он не был только сед, лыс и не имел таких хитрых, цыганских глаз, какими обладал его отец. Рядом с Семеном сидел второй сын Максима, Степан. Степан не ел, а, подперевши кулаком свою красивую белокурую голову, смотрел на закопченный потолок и о чем-то усердно мыслил. Ужин подавала жена Степана, Марья. Щи съели молча.
"Clear away!" said Maxim, when the soup was finished. Marya took the empty bowl from the table, but did not manage to carry it safely to the stove, though the stove was near. She swayed and fell onto the bench. The bowl fell from her hands and slid from her knees to the floor. Sobs were heard.
– Принимай! – сказал Максим, когда были съедены щи. Марья взяла со стола пустую чашку, но не донесла ее благополучно до печи, хотя и была печь близко. Она зашаталась и упала на скамью. Чашка выпала из ее рук и сползла с колен на пол. Послышались всхлипывания.
"Who’s that crying?" asked Maxim.
– Никак кто плачет? – спросил Максим.
Marya sobbed louder. Two minutes passed. The old woman got up and served the porridge herself. Stepan grunted and stood.
Марья зарыдала громче. Прошло минуты две. Старуха поднялась и сама подала на стол кашу. Степан крякнул и встал.
"Be quiet!" he muttered.
– Замолчи! – пробормотал он.
Marya went on crying.
Марья продолжала плакать.
"Be quiet, I tell you!" Stepan shouted.
– Замолчи, тебе говорят! – крикнул Степан.
"Can’t abide a woman’s howling!" Semyon put in boldly, scratching the back of his stiff head. "Bawls and doesn’t even know what she’s bawling about! It’s a saying – a woman! Let her go bawl in the yard, if she likes!"
– Смерть не люблю бабьего крику! – смело забормотал Семен, почесывая свой жесткий затылок. – Ревет и сама не знает, чего ревет! Сказано – баба! Ревела бы себе на дворе, коли угодно!
"A woman’s tear is a drop of water!" said Maxim. "It’s a mercy tears aren’t bought, they’re given for nothing. Well, what are you crying for? There now! Stop it! Nobody’s taking your Stepka from you! Spoiled! Tender soul! Go and get your porridge down!"
– Бабья слеза – капля воды! – сказал Максим. – Благо слез не покупать, даром дадены. Ну, чего ревешь? Эка! Перестань! Не возьмут у тебя твоего Степку! Избаловалась! Нежная! Поди кашу трескай!
Stepan bent toward Marya and struck her lightly on the elbow.
Степан нагнулся к Марье и слегка ударил ее по локтю.
"Well, what is it? Be quiet! I’m telling you! Ee-ee-eh... you wretch!"
– Ну чего? Замолчи! Тебе говорят! Э-э-э... сволочь!
Stepan swung and struck his fist against the bench where Marya lay. A large, glittering tear crept down his cheek. He wiped the tear from his face, sat down at the table, and set to on the porridge. Marya got up and, sobbing, sat down behind the stove, further from the others. They finished the porridge.
Степан размахнулся и ударил кулаком по скамье, на которой лежала Марья. По его щеке поползла крупная сверкающая слеза. Он смахнул с лица слезу, сел за стол и принялся за кашу. Марья поднялась и, всхлипывая, села за печью, подальше от людей. Съели кашу.
"Marya, some kvass! Mind your business, young wife! Shame to go sniveling like that!" the old man shouted. "You’re not a little girl!"
– Марья, кваску! Знай свое дело, молодуха! Стыдно сопли распускать! – крикнул старик. – Не маленькая!
Marya, her face pale and tear-stained, went out and, looking at no one, handed the old man the ladle. The ladle passed from hand to hand. Semyon took the ladle, crossed himself, took a gulp, and choked.
Марья с бледным, заплаканным лицом вышла и, ни на кого не глядя, подала старику ковш. Ковш заходил по рукам. Семен взял в руки ковш, перекрестился, хлебнул и поперхнулся.
"What are you laughing at?"
– Чего смеешься?
"Nothing... Just so. Remembered something funny."
– Ничего... Это я так. Смешное вспомнил.
Semyon threw back his head, opened his big mouth, and snickered.
Семен закинул назад голову, раскрыл свой большой рот и захихикал.
"Was the lady here?" he asked, glancing sidelong at Stepan. "Eh? What did she say? Eh? Ha-ha!"
– Барыня приезжала? – спросил он, глядя искоса на Степана. – А? Что она говорила? а? Ха-ха!
Stepan glanced at Semyon and turned deep red.
Степан взглянул на Семена и густо покраснел.
"She’s giving fifteen silver roubles," said the old man.
– Пятнадцать целковых дает, – сказал старик.
"Well now! And she’d give a hundred, if only he’d have it! God strike me, she would!"
– Ишь ты! И сто даст, лишь бы только захотел! Побей бог, даст!
Semyon winked and stretched.
Семен мигнул глазом и потянулся.
"Eh, if only I had such a woman!" he went on. "I’d suck the she-devil dry! Squeeze out every drop! Vvv..."
– Эх, кабы мне такую бабу! – продолжал он. – Высосал бы чертовку! Сок выжал! Ввв...
Semyon hunched himself up, clapped Stepan on the shoulder, and burst out laughing.
Семен съежился, ударил по плечу Степана и захохотал.
"That’s how it is, dear soul! You’re much too bashful. It’s no good for our sort to be bashful! You’re a fool, Stepka! Ah, what a fool!"
– Так-то, душа! Больно ты комфузлив! Нашему брату комфузиться не рука! Дурак ты, Степка! Ух, какой дурак!
"A fool, no question," said the father.
– Вестимо дурак! – сказал отец.
Sobbing was heard again.
Послышались опять всхлипывания.
"There’s your woman howling again! Must be jealous, scared of a little tickling! Can’t abide a woman’s shrieking! Cuts like a knife! Eh, women, women! What in the world did God make you for? For what purpose, I ask you? Merci for the supper, honored company! Now if only there were some wine to drink, so that fine dreams would come! At your lady’s, I’ll wager, there’s wine no end! Drink till you drop!"
– Опять твоя баба ревет! Знать, ревнива, щекотки боится! Не люблю бабьего визгу. Как ножом режет! Эх, бабы, бабы! И на какой предмет вас бог создал? Для какой такой стати? Мерси за ужин, господа почтенные! Теперь бы винца выпить, чтоб прекрасные сны снились! У барыни твоей, должно полагать, вина того тьма-тьмущая! Пей – не хочу!
"You’re a heartless brute, Senka!"
– Скот ты бесчувственный, Сенька!
Having said this, Stepan sighed, gathered up a horse-blanket, and went out of the hut into the yard. Semyon followed after him.
Сказавши это, Степан вздохнул, взял в охапку полсть и вышел из избы на двор. За ним следом отправился и Семен.
Out in the yard the summer Russian night was coming on quietly, peacefully. The moon was rising from behind the distant burial mounds. Ragged little clouds with silvered edges floated to meet it. The sky paled, and a pale, pleasant green spread across its whole expanse. The stars flickered fainter and, as if frightened of the moon, drew their little rays back into themselves. From the river a night dampness, caressing to the cheek, drifted in every direction. In Father Grigory’s house the clock rattled out nine for the whole village to hear. The Jewish tavern-keeper shut his windows with a bang and hung a grease-stained little lantern over the door. In the street and the yards there was not a soul, not a sound... Stepan spread the horse-blanket on the grass, crossed himself, and lay down, tucking his elbow under his head. Semyon grunted and sat down at his feet.
На дворе тихо, безмятежно наступала летняя русская ночь. Из-за далеких курганов всходила луна. Ей навстречу плыли растрепанные облачки с серебрившимися краями. Небосклон побледнел, и во всю ширь его разлилась бледная, приятная зелень. Звезды слабей замелькали и, как бы испугавшись луны, втянули в себя свои маленькие лучи. С реки во все стороны потянуло ночной, щеки ласкающей влагой. В избе отца Григория на всю деревню продребезжали часы девять. Жид-кабатчик с шумом запер окна и над дверью вывесил засаленный фонарик. На улице и во дворах ни души, ни звука... Степан разостлал на траве полсти, перекрестился и лег, подложив под голову локоть. Семен крякнул и сел у его ног.
"M-yes..." he said.
– М-да... – проговорил он.
Having been silent a while, Semyon settled himself more comfortably, lit a little pipe, and began to talk.
Помолчав немного, Семен сел поудобней, закурил маленькую трубочку и заговорил:
– Был сегодня у Трофима... Пиво пил. Три бутылки выпил. Хочешь покурить, Степа?
"Don’t want any."
– Не желаю.
"Good tobacco. Now if only there were some tea to drink! Have you drunk tea at the lady’s? Good, is it? Must be very good? Five roubles a pound, I’d wager. And there’s a kind of tea that costs a hundred roubles a pound. By God, there is. Never drunk it, but I know. When I was in service as a shop clerk in town, I saw it... One lady drank it. The smell alone is worth something! I sniffed it. Shall we go to the lady’s tomorrow?"
– Табак хороший. Чаю бы теперь выпить! Ты у барыни пивал чай? Хороший? Должно, очень хороший? Рублей пять за фунт стоит, должно быть. А есть такой чай, что за фунт сто рублей стоит. Ей-богу, есть. Хоть не пил, а знаю. Когда в городе в приказчиках служил, я видал... Одна барыня пила. Один запах чего стоит! Нюхал. Пойдем к барыне завтра?
"Leave off."
– Отстань!
"What are you cross about? I’m not scolding, just saying. No cause to be cross. Only why won’t you go, you strange fellow? I don’t understand! Plenty of money, and good food, and drink all your soul desires... You’ll smoke her cigarettes, drink her good tea..."
– Чего ж ты сердишься? Я не ругаюсь, говорю только. Сердиться не след. Только отчего же тебе не идти, чудак? Не понимаю! И денег много, и еда хорошая, и пей, сколько душа хочет... Цигарки ее курить станешь, чаю хорошего попьешь...
Semyon was silent a moment and went on.
Семен помолчал немного и продолжал:
"And she’s a beauty, too. Tangling with an old woman is trouble, but with this one – happiness! (Semyon spat and paused.) A fire of a woman! A burning fire! What a neck she’s got, so plump..."
– И красивая она. Со старухой связаться беда, а с этой – счастье! (Семен сплюнул и помолчал.) Огонь баба! Огненный огонь! Шея у ней славная, пухлая такая...
"And what if it’s a sin against the soul?" Stepan suddenly asked, turning to Semyon.
– А ежели душе грех? – спросил вдруг Степан, повернувшись к Семену.
"A si-in? Where’s the sin in it? Nothing’s a sin for a poor man."
– Гре-ех? Откудова грех? Бедному человеку ничего не грех.
"A poor man goes to the devil’s fire too, if... And am I poor, then? I’m not poor."
– В пекло к чёрту и бедный пойдет, ежели... А нешто я бедный? Я не бедный.
"And what’s the sin in it, anyway? It isn’t you going to her, it’s her coming to you! You scarecrow, you."
– Да какой тут грех? Ведь не ты к ней, а она к тебе! Пугало ты!
"A robber, and a robber’s reasoning..."
– Разбойник, и рассуждение разбойничье...
"You’re a stupid man!" said Semyon, sighing. "Stupid! You don’t understand your own happiness! Don’t feel it! Must be you’ve got plenty of money already... Must be you’ve no need of money."
– Глупый ты человек! – сказал, вздыхая, Семен. – Глупый! Счастья своего не понимаешь! Не чувствуешь! Денег, должно быть, у тебя много... Не нужны, знать, тебе деньги.
"I need it, but not someone else’s."
– Нужны, да не чужие.
"You wouldn’t be stealing it – she’ll give it to you herself, with her own little hand. But what’s the use talking to a fool like you! Like throwing peas at a wall... Might as well grind hemlock in vinegar with you."
– Ты не украдешь, а она сама, собственной ручкой тебе даст. Да что с тобой, дураком, толковать! Как об стену горохом... Мантифолию на уксусе разводить с тобой только.
Semyon got up and stretched.
Семен встал и потянулся.
"You’ll be sorry, and too late! I’ll have nothing more to do with you after this. You’re no brother of mine. The devil take you... Go fuss over your fool of a cow..."
– Будешь каяться, да поздно будет! Я с тобой апосля этого и знаться не хочу. Не брат ты мне. Чёрт с тобою... Возись с своей дурой коровой...
"Marya’s a cow?"
– Марья-то корова?
"Marya."
– Марья.
"Hm... You’re not fit to be under that very cow’s shoe. Get out."
– Гм... Ты этой самой корове и под башмак не годишься. Ступай!
"And it’d be good for you, and... good for us too. Foo-ool!"
– И тебе было бы хорошо, и... нам хорошо. Дуурак!!
"Get out."
– Ступай!
"And I’m going... There’s no one to give you a beating!"
– И уйду... Бить тебя некому!
Semyon turned and, whistling, trudged off toward the hut. Some five minutes later the grass rustled near Stepan. Stepan raised his head. Marya was coming toward him. She came up, stood a moment, and lay down beside Stepan.
Семен повернулся и, посвистывая, поплелся к избе. Минут через пять около Степана зашуршала трава. Степан поднял голову. К нему шла Марья. Марья подошла, постояла и легла рядом с Степаном.
"Don’t go, Styopa!" she whispered. "Don’t go, my own! She’ll ruin you! It isn’t enough for her, the accursed woman, having the Pole – now she needs you too. Don’t go to her, Styopushka!"
– Не ходи, Степа! – зашептала она. – Не ходи, мой родной! Загубит тебя! Мало ей, окаянной, поляка, ты еще понадобился. Не ходи к ней, Степунька!
"Don’t touch me!"
– Не лезь!
Marya’s tears fell in a fine hot rain onto Stepan’s face.
На лицо Степана мелким горячим дождем закапали Марьины слезы.
"Don’t be the ruin of me, Stepan! Don’t take that sin upon your soul. Love me alone, don’t go to others! God wed me to you, live with me. I’m an orphan... You’re all I have in the world."
– Не губи ты меня, Степан! Не бери греха на душу. Люби меня одну, не ходи к другим! Со мной повенчал бог, со мной и живи. Сирота я... Только один ты у меня и есть.
"Leave off! Aa... Satan take you! I said – I won’t go!"
– Отстань! Аа... ссатана! Сказал – не пойду!
"That’s it... Don’t go, my dear one! I’m carrying, Styopushka! There’ll be little ones soon... Don’t abandon us, God will punish you! Father and Senka, they’re both scheming to make you go to her, but don’t you go... Don’t look at them. They’re beasts, not people."
– То-то... И не ходи, миленький! В тягости я, Степушка... Детки скоро будут... Не бросай нас, бог накажет! Отец-то с Семкой так и норовят, чтобы ты пошел к ней, а ты не ходи... Не гляди на них. Звери, а не люди.
"Sleep!"
– Спи!
"I’m sleeping, Styopa... Sleeping."
– Сплю, Степа... Сплю.
"Marya!" came Maxim’s voice. "Where are you? Go on, your mother’s calling!"
– Марья! – послышался голос Максима. – Где ты? Поди, мать зовет!
Marya jumped up, straightened her hair, and ran into the hut. Maxim came slowly up to Stepan. He had already undressed, and in his nightclothes he looked like a corpse. The moon played on his bald head and shone in his gypsy eyes.
Марья вскочила, поправила волосы и побежала в избу. К Степану медленно подошел Максим. Он уже разделся и в нижнем платье был похож на мертвеца. Луна играла на его лысине и светилась в его цыганских глазах.
"Are you going to the lady’s tomorrow, or the day after?" he asked Stepan.
– Идешь к барыне завтра аль послезавтра? – спросил он Степана.
Stepan did not answer.
Степан не отвечал.
"If you’re going, go tomorrow, and early. The horses aren’t groomed, I’ll wager. And don’t forget she promised fifteen. Don’t settle for ten."
– Коли идти, так идти завтра, да пораньше. Небось лошади не чищены. Да не забудь, что пятнадцать обещала. За десять не иди.
"I’m not going at all," said Stepan.
– Я никак не пойду, – сказал Степан.
"Why’s that?"
– Чего так?
"Just so... Don’t want to..."
– Да так... Не желаю...
"Why not, though?"
– Отчего же?
"You know yourself."
– Сами знаете.
"So... Watch out, Stepan, or I’ll have to give you a flogging in my old age yet!"
– Так... Смотри, Степа, как бы мне не пришлось драть тебя на старости лет!
"Go ahead and flog me."
– Дерите.
"Is that how you answer your parents? Who are you answering like that? Watch yourself! The milk’s not even dry on your lips, and you talk rudely to your father."
– Можешь ли так родителям отвечать? Кому отвечаешь? Смотри ты! Молоко еще на губах не высохло, а грубости отцу говоришь.
"I won’t go, and that’s all! You go to church, but you’re not afraid of sin."
– Не пойду, вот и всё! В церковь ходите, а греха не боитесь.
"It’s for your own stupid sake I want to set you up separate! Don’t we need to build a new hut or not? What do you say? Whom will you go to for timber? To Strelchikha, I suppose? Whom will you borrow money from? From her, or not from her? She’ll give timber, and she’ll give money too. She’ll reward you!"
– Тебя же глупого отделить хочу! Избу новую надоть строить аль нет? Как по-твоему? К кому за лесом пойдешь? К Стрельчихе небось? У кого денег взаймы взять? У ней или не у ней? Она и лесу даст, и денег даст. Наградит!
"Let her reward someone else. I don’t need it."
– Пущай других награждает. Мне не нужно.
"I’ll flog you!"
– Отдеру!
"Well, go on and flog me! Flog me!"
– Ну и дерите! Дерите!
Maxim smiled and stretched out his hand. In his hand was a whip.
Максим улыбнулся и протянул вперед руку. В его руке была плеть.
"I’ll flog you, Stepan."
– Отдеру, Степан.
Stepan turned onto his other side and made as if he were being kept from sleep.
Степан повернулся на другой бок и сделал вид, что ему мешают спать.
"So you won’t go? Is that your last word?"
– Так не пойдешь? Ты это верно говоришь?
"My last word. God strike my soul if I go."
– Верно. Побей бог мою душу, ежели пойду.
Maxim raised his hand, and Stepan felt a sharp pain on his shoulder and cheek. Stepan leapt up as if he had gone mad.
Максим поднял руку, и Степан почувствовал на плече и щеке сильную боль. Степан вскочил, как сумасшедший.
"Don’t hit me, father!" he shouted. "Don’t hit me! Do you hear? Don’t you hit me!"
– Не дерись, тятька! – закричал он. – Не дерись! Слышишь? Ты не дерись!
"And what if I do?"
– А что?
Maxim thought a moment and struck Stepan again. Struck him a third time.
Максим подумал и еще раз ударил Степана. Ударил и в третий раз.
"Obey your father when he tells you! You’ll go, you scoundrel!"
– Слушай отца, коли он велит! Пойдешь, прохвост!
"Don’t hit me! Do you hear?"
– Не дерись! Слышишь?
Stepan roared out and quickly dropped down onto the horse-blanket.
Степан заревел и быстро опустился на полсть.
"I’ll go! All right! I’ll go... Only remember this! You won’t be glad of it! You’ll curse the day!"
– Я пойду! Хорошо! Пойду... Только помни! Жизни рад не будешь! Проклянешь!
"Fine. You’ll go for your own sake, not mine. It’s not me needs a new hut, it’s you. I said I’d flog you, and I flogged you."
– Ладно. Для себя пойдешь, а не для меня. Не мне новая изба нужна, а тебе. Говорил – отдеру, ну и отодрал.
"I’ll... I’ll go! Only... only you’ll remember this whip!"
– По... пойду! Только... только помянешь эту плеть!
"Fine. Threaten away. Talk some more to me!"
– Ладно. Стращай. Поговори ты мне еще!
"All right... I’ll go..."
– Хорошо... Пойду...
Stepan stopped roaring, turned onto his stomach, and wept more quietly.
Степан перестал реветь, повернулся на живот и заплакал тише.
"Shoulders twitching! Started up the whimpering! Cry all you like! Off early tomorrow. Take a month’s wages in advance. And take what’s owed for the four days you served, too. Come in handy for a kerchief for that mare of yours. And don’t take the whip to heart. I’m your father... I want to, I beat you; I want to, I spare you. That’s how it is... Sleep!"
– Плечами задергал! Расхныкался! Реви больше! Завтра пораньше пойдешь. За месяц вперед возьми. Да и за четыре дня, что прослужил, возьми. Твоей же кобыле на платок сгодится. А за плеть не серчай. Отец я... Хочу – бью, хочу – милую. Так-то-ся... Спи!
Maxim stroked his beard and turned back toward the hut. It seemed to Stepan that Maxim, going into the hut, said: "Flogged him!" Semyon’s laugh was heard.
Максим погладил бороду и повернул к избе. Степану показалось, что Максим, вошедши в избу, сказал: "Отодрал!" Послышался смех Семена.
In Father Grigory’s house an out-of-tune piano struck up plaintively: at about nine priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s daughter usually practiced her music. Soft, strange sounds carried through the village. Stepan got up, climbed over the wattle fence, and walked off down the street. He was going to the river. The river gleamed like quicksilver and reflected the sky, with its moon and stars. A grave-like stillness reigned all around. Nothing stirred. Only now and then a cricket cried out... Stepan sat down on the bank, right by the water, and propped his head on his fist. Dark thoughts, one giving way to another, stirred and crawled in his head.
В избе отца Григория жалобно заиграл расстроенный фортепиано: в девятом часу поповна обыкновенно занималась музыкой. По деревне понеслись тихие странные звуки. Степан встал, перелез через плетень и пошел вдоль по улице. Он шел к реке. Река блестела, как ртуть, и отражала в себе небо с луной и со звездами. Тишина царила кругом гробовая. Ничто не шевелилось. Лишь изредка вскрикивал сверчок... Степан сел на берегу, над самой водой, и подпер голову кулаком. Мрачные думы, сменяя одна другую, закопошились в его голове.
On the far side of the river rose tall, slender poplars ringing the manor’s garden. Through the trees a light glimmered from the manor window. The lady, it seemed, was not asleep. Stepan sat thinking on the bank until the swallows began skimming over the river. He got up when it was no longer the moon shining in the river but the risen sun. Getting up, he washed, prayed toward the east, and set off briskly and resolutely along the bank toward the ford. Having crossed the shallow ford, he made for the manor yard...
На другой стороне реки высились высокие, стройные тополи, окружавшие барский сад. Сквозь деревья просвечивал огонек из барского окна. Барыня, должно быть, не спала. Думал Степан, сидя на берегу, до тех пор, пока ласточки не залетали над рекой. Он поднялся, когда уже светилась в реке не луна, а взошедшее солнце. Поднявшись, он умылся, помолился на восток и быстро, решительным шагом зашагал вдоль берега к броду. Перешедши неглубокий брод, он направился к барскому двору...
II
II
"Has Stepan come?" asked Elena Yegorovna, waking the next day.
– Степан пришел? – спросила, проснувшись на другой день, Елена Егоровна.
"He’s come!" answered the chambermaid.
– Пришел! – отвечала горничная.
Strelkova smiled.
Стрелкова улыбнулась.
"A-a-ah... Good. Where is he now?"
– А-а-а... Хорошо. Где он теперь?
"In the stable."
– На конюшне.
The lady jumped up from her bed, dressed quickly, and went to the dining room to drink coffee.
Барыня вскочила с кровати, быстро оделась и пошла в столовую пить кофе.
Strelkova looked young still, younger than her years. Only her eyes gave away that she had already lived through the greater part of a woman’s prime, that she was already past thirty. Her eyes were brown, deep, distrustful, more masculine than feminine. She was not a beauty, but she could please. Her face was full, agreeable, healthy, and her neck, the one Semyon had spoken of, and her bosom, were magnificent. If Semyon had known the worth of pretty little feet and hands, he would surely not have kept silent about the lady’s feet and hands either. She was dressed in something plain, light, summery. Her hair was done up in the simplest way. Strelkova was lazy and did not care for fussing over her toilette. The estate she lived on belonged to her bachelor brother, who lived in Petersburg and thought about his estate very rarely. She had been living there ever since she had separated from her husband. Her husband, Colonel Strelkov, a thoroughly decent man, likewise lived in Petersburg and thought about his wife even less than her brother thought about his estate. She had separated from her husband before she had lived with him a full year. She had been unfaithful to him on the twentieth day after the wedding.
Стрелкова была на вид еще молода, моложе своих лет. Только глаза одни выдавали, что она успела уже прожить большую часть бабьего века, что ей уже за тридцать. Глаза у нее карие, глубокие, недоверчивые, скорей мужские, чем женские. Красива она не была, но нравиться могла. Лицо было полное, симпатичное, здоровое, а шея, о которой говорил Семен, и бюст были великолепны. Если бы Семен знал цену красивым ножкам и ручкам, то он, наверное, не молчал бы и о ножках и ручках помещицы. Одета она была во всё простенькое, легкое, летнее. Прическа самая незатейливая. Стрелкова была ленива и не любила возиться с туалетом. Имение, в котором она жила, принадлежало ее брату холостяку, который жил в Петербурге и очень редко думал о своем имении. Жила она в нем с тех пор, как разошлась с мужем. Муж ее, полковник Стрелков, очень порядочный человек, жил тоже в Петербурге и думал о своей жене менее, чем ее брат о своем имении. Она разошлась с мужем, не проживши с ним и года. Она изменила ему на двадцатый день после свадьбы.
Having sat down to her coffee, Strelkova ordered Stepan called for. Stepan appeared and stood by the door. He was pale, uncombed, and looked the way a trapped wolf looks: fierce and sullen. The lady glanced at him and flushed slightly.
Севши пить кофе, Стрелкова приказала позвать Степана. Степан явился и стал у двери. Он был бледен, не причесан и глядел, как глядит пойманный волк: зло и мрачно. Барыня взглянула на него и слегка покраснела.
"Good day, Stepan!" she said, pouring herself coffee. "Tell me, please, what sort of tricks are these you’re playing? What was the meaning of your leaving! You’d lived here four days and off you went! Went without asking. You ought to have asked!"
– Здравствуй, Степан! – сказала она, наливая себе кофе. – Скажи, пожалуйста, что это ты за фокусы строишь? С какой стати ты ушел! Пожил четыре дня и ушел! Ушел не спросясь. Ты должен был спроситься!
"I did ask," Stepan mumbled.
– Я спрашивался, – промычал Степан.
"Whom did you ask?"
– У кого ты спрашивался?
"Felix Adamych."
– У Феликса Адамыча.
Strelkova was silent a moment, then asked:
Стрелкова помолчала и спросила:
"Were you angry, then? Stepan, answer me! I’m asking you! Were you angry?"
– Ты рассердился, что ли? Степан, отвечай! Я спрашиваю! Ты рассердился?
"If you hadn’t said such words, I wouldn’t have left. I’m hired for the horses, not for..."
– Ежели бы вы не говорили таких слов, то я не ушел бы. Я для лошадей поставлен, а не для...
"We won’t speak of that... You misunderstood me, that’s all. There’s no cause to be angry. I didn’t say anything so out of the ordinary. And if I did say something that you find offensive, then you... then you... After all, I still... I have the right to say a thing too much, don’t I... Hm... I’m raising your wages. I hope there’ll be no more misunderstandings between us now."
– Об этом не будем говорить... Ты меня не понял, вот и всё. Сердиться не следует. Я ничего не сказала такого особенного. А если и сказала что-нибудь такое, что ты находишь для себя обидным, то ты... то ты... Ведь я все-таки... Я имею право и сказать лишнее... Гм... Я тебе прибавляю жалованья. Надеюсь, что у нас с тобой теперь недоразумений никаких не будет.
Stepan turned and stepped back.
Степан повернулся и шагнул назад.
"Wait, wait!" Strelkova stopped him. "I haven’t finished. Now then, Stepan... I have new coachman’s livery. You’ll take it and wear it, that one you’ve got on isn’t fit for anything. I have handsome livery. I’ll send it to you with Fyodor."
– Постой, постой! – остановила его Стрелкова. – Я еще не всё сказала. Вот что, Степан... У меня есть новая кучерская одежа. Возьмешь ее и наденешь, а та, что на тебе, никуда не годится. Одежа у меня есть красивая. Я пришлю тебе ее с Федором.
"Yes, ma’am."
– Слушаю.
"What a face you’re making... Still sulking? Is it really so hurtful? Come now, enough... I meant nothing by it... You’ll live well here with me... You’ll be content with everything. Don’t be angry... You’re not angry?"
– Какое у тебя лицо... Всё еще дуешься? Неужто так обидно? Ну, полно... Я ведь ничего... У меня тебе хорошо будет жить... Всем будешь доволен. Не сердись... Не сердишься?
"How could the likes of us be angry?"
– Да нешто нам можно сердиться?
Stepan waved his hand, blinked, and turned away.
Степан махнул рукой, замигал глазами и отвернулся.
"What is it, Stepan?"
– Что с тобой, Степан?
"Nothing... How could the likes of us be angry? We mustn’t be angry..."
– Ничего... Нешто нам можно сердиться? Нам нельзя сердиться...
The lady rose, put on a concerned expression, and went up to Stepan.
Барыня поднялась, сделала озабоченное лицо и подошла к Степану.
"Stepan, are you... are you crying?"
– Степан, ты... ты плачешь?
The lady took Stepan by the sleeve.
Барыня взяла Степана за рукав.
"What is it, Stepan? What is it? Speak, won’t you, finally? Who’s hurt you?"
– Что с тобой, Степан? Что с тобой? Говори же наконец? Тебя кто обидел?
Tears welled up in the lady’s eyes.
У барыни навернулись на глазах слезы.
"Come now!"
– Да ну же!
Stepan waved his hand, blinked hard, and burst into sobs.
Степан махнул рукой, усиленно замигал глазами и заревел.
"Lady!" he began to mutter. "I’ll love you... I’ll do whatever you like! I agree! Only don’t give them anything, the accursed ones! Not a kopeck, not a splinter! I agree to everything! I’ll sell my soul to the unclean one, only don’t give them anything!"
– Барыня! – забормотал он. – Буду тебя любить... Буду всё, что хочешь! Согласен! Только не давай ты им, окаянным, ничего! Ни копейки, ни щепки! На всё согласен! Продам душу нечистому, не давай им только ничего!
"Give whom what?"
– Кому им?
"Father and my brother. Not a splinter! Let them croak, the accursed ones, out of spite!"
– Отцу и брату. Ни щепки! Пусть подохнут, окаянные, от злости!
The lady smiled, wiped her eyes, and laughed loudly.
Барыня улыбнулась, вытерла глаза и громко засмеялась.
"Very well," she said. "Now go on! I’ll send your livery to you at once."
– Хорошо, – сказала она. – Ну, ступай! Я тебе сейчас твою одежу пришлю.
Stepan went out.
Степан вышел.
"How fortunate that he’s a fool!" the lady thought, watching him go and admiring his broad shoulders. "He’s spared me an explanation... He was the first to speak of ’love’"...
"Как хорошо, что он глуп! – подумала барыня, глядя ему вслед и любуясь его широчайшими плечами. – Он избавил меня от объяснения... Он первый заговорил о "любви""...
Toward evening, when the setting sun was flooding the sky with purple and the earth with gold, along the endless steppe road from the village toward the far horizon the Strelkov horses tore along like mad things... The carriage bounced like a ball, mercilessly tearing at the rye that leaned into the road with its heavy-bent ears. On the box sat Stepan, lashing the horses furiously and seeming to strain to tear the reins into a thousand pieces. He was dressed with great taste. It was plain that no little time and money had gone into his turnout. Costly velvet and crimson cloth fit snugly on his sturdy frame. A watch-chain with charms hung across his chest. His boots, ribbed like an accordion, had been polished with the finest blacking. His coachman’s hat with its peacock feather barely touched his curled fair hair. On his face were written a dull submission and, at the same time, a furious rage whose victims were the horses... In the carriage, sprawled in every limb, sat the lady, breathing in the healthy air with her broad chest. A young flush played on her cheeks... She felt that she was savoring life...
Под вечер, когда заходящее солнце обливало пурпуром небо, а золотом землю, по бесконечной степной дороге от села к далекому горизонту мчались, как бешеные, стрелковские кони... Коляска подпрыгивала, как мячик, и безжалостно рвала на своем пути рожь, склонившую к дороге свои отяжелевшие колосья. На козлах сидел Степан, неистово стегал по лошадям и, казалось, старался перервать на тысячу частей вожжи. Он был одет с большим вкусом. Видно было, что на его туалет потрачено было немало времени и денег. Недешевый бархат и кумач плотно сидели на его крепкой фигуре. На груди висела цепочка с брелоками. Сапоги гармоникой были вычищены самой настоящей ваксой. Кучерская шляпа с павлиньим пером едва касалась его завитых белокурых волос. На лице его были написаны тупая покорность и в то же время ярое бешенство, жертвою которого были лошади... В коляске, развалясь всеми членами, сидела барыня и широкой грудью вдыхала в себя здоровый воздух. На щеках ее играл молодой румянец... Она чувствовала, что она наслаждается жизнью...
"Fine, Styopa! Fine!" she called out. "That’s it! On! Like the wind!"
– Важно, Степа! Важно! – покрикивала она. – Так его! Погоняй! Ветром!
Had there been stones beneath the wheels, the stones would have shattered into sparks... The village fell further and further behind them... The huts vanished, the manor barns vanished... Soon even the bell-tower could no longer be seen... At last the village turned into a smoky streak and sank into the distance. And still Stepan drove on and on. He wanted to race far away from the sin he so feared. But no – the sin sat behind his back, in the carriage. Stepan did not manage to escape it. That evening the steppe and the sky were witnesses to how he sold his soul.
Будь под колесами камни, камни б рассыпались в искры... Село удалялось от них всё более и более... Скрылись избы, скрылись барские амбары... Скоро не стало видно и колокольни... Наконец село обратилось в дымчатую полосу и потонуло в дали. А Степан всё гнал и гнал. Хотелось ему подальше умчаться от греха, которого он так боялся. Но нет, грех сидел за его плечами, в коляске. Не пришлось Степану улепетнуть. В этот вечер степь и небо были свидетелями, как он продавал свою душу.
Toward eleven the horses raced back. The side-horse was limping, and the shaft-horse was covered in foam. The lady sat in the corner of the carriage and, eyes half closed, huddled in her wrap. A contented smile played on her lips. How lightly, how peacefully she was breathing! Stepan drove on and thought that he was dying. His head was empty, foggy, and in his chest something gnawed at him with anguish...
Часу в одиннадцатом кони мчались обратно. Пристяжная хромала, а коренной был покрыт пеной. Барыня сидела в углу коляски и с полузакрытыми глазами ежилась в своей тальме. На губах ее играла довольная улыбка. Дышалось ей так легко, спокойно! Степан ехал и думал, что он умирает. В голове его было пусто, туманно, а в груди грызла тоска...
Every day toward evening fresh horses were led out from the stable. Stepan harnessed them to the carriage and drove to the garden gate. Out of the gate came the lady, radiant, got into the carriage, and the wild driving began. Not a single day passed free of this driving. To Stepan’s misfortune, not one rainy evening fell to his lot on which he might not have to drive.
Каждый день под вечер из конюшни выводились свежие лошади. Степан впрягал их в коляску и ехал к садовой калитке. Из калитки выходила сияющая барыня, садилась в коляску, и начиналась бешеная езда. Ни один день не был свободен от этой езды. К несчастью Степана, на его долю не выпало ни одного дождливого вечера, в который он мог бы не ехать.
After one such drive, Stepan, coming back from the steppe, went out of the yard and walked along the bank. In his head, as usual, stood a fog, not a single thought in it, but in his chest a terrible anguish. The night was fine, quiet. Thin scents drifted through the air and played tenderly against his face. Stepan remembered the village darkening across the river before his eyes. He remembered his hut, the vegetable garden, his horse, the bench where he used to sleep with his Marya and had been so content... An unspeakable pain came over him...
После одной из таких поездок Степан, воротившись со степи, вышел со двора и пошел походить по берегу. В голове у него по обыкновению стоял туман, не было ни одной мысли, а в груди страшная тоска. Ночь была хорошая, тихая. Тонкие ароматы носились по воздуху и нежно заигрывали с его лицом. Вспомнил Степан деревню, которая темнела за рекой, перед его глазами. Вспомнил избу, огород, свою лошадь, скамью, на которой он спал с своей Марьей и был так доволен... Ему стало невыразимо больно...
"Styopa!" he heard a faint voice.
– Степа! – услышал он слабый голос.
Stepan looked round. Marya was coming toward him. She had only just crossed the ford and was carrying her shoes in her hands.
Степан оглянулся. К нему шла Марья. Она только что перешла брод и в руках держала башмаки.
"Styopa, why did you leave?"
– Степа, зачем ты ушел?
Stepan looked at her blankly and turned away.
Степан тупо посмотрел на нее и отвернулся.
"Styopushka, whom have you left me, an orphan, to?"
– Степушка, на кого же ты меня, сироту, оставил?
"Leave off."
– Отстань!
"God will punish you, Styopushka! You’ll be punished! He’ll send you a cruel death, without repentance. Mark my word! Remember Uncle Trofim, who lived with the soldier’s wife – and how he died? God forbid the same for you!"
– Ведь бог накажет, Степушка! Тебя же накажет! Пошлет тебе лютую смерть, без покаяния. Помянешь мое слово! Дядя Трофим жил с солдаткой – помнишь? – и как помер? И не дай господи!
"Why do you keep after me? Eh..."
– Чего пристала? Эх...
Stepan took two steps forward. Marya caught hold of his coat with both hands.
Степан сделал два шага вперед. Марья ухватилась обеими руками за кафтан.
"I’m your wife, Stepan! You can’t just throw me over like this! Styopushka!"
– Жена ведь я твоя, Степан! Не можешь ты меня так бросить! Степушка!
Marya wailed aloud.
Марья заголосила.
"My darling! I’ll wash your feet and drink the water! Let’s go home!"
– Миленький! Буду ноги мыть и воду пить! Пойдем домой!
Stepan wrenched free and struck Marya with his fist; struck her out of grief, just so. The blow landed square on her belly. Marya gasped, clutched her stomach, and sank to the ground.
Степан рванулся и ударил Марью кулаком; ударил так, с горя. Удар пришелся как раз по животу. Марья ёкнула, ухватилась за живот и села на землю.
"Oh!" she moaned.
– Ох! – простонала она.
Stepan blinked, struck himself on the temple with his fist, and, without looking back, went toward the yard.
Степан замигал глазами, хватил себя по виску кулаком и, не оглядываясь, пошел ко двору.
Reaching the stable, he dropped onto the bench, put a pillow over his head, and bit hard into his own arm.
Пришедши к себе в конюшню, он упал на скамью, положил подушку на голову и больно укусил себя за руку.
At that moment the lady was sitting in her bedroom, telling fortunes: would tomorrow evening be fine, or not? The cards said it would be fine.
В это время барыня сидела у себя в спальной и гадала: будет ли завтра вечером хорошая погода или нет? Карты говорили, что будет хорошая.
III
III
Early in the morning Rzhevetsky was driving home from a neighbor’s, where he had been visiting. The sun had not yet risen. It was about four in the morning, no later. His head was ringing. He drove the horse and swayed slightly. Half the way lay through the forest.
Рано утром Ржевецкий ехал домой от соседа, у которого он был в гостях. Солнце еще не всходило. Было часа четыре утра, не больше. В голове Ржевецкого шумело. Он правил лошадью и слегка покачивался. Половину дороги пришлось ему ехать лесом.
"What the devil?" he thought, driving up toward the estate he managed. "Someone’s cutting timber, it seems!"
"Что за чёрт? – подумал он, подъезжая к именью, в котором он был управляющим. – Никак кто лес рубит!"
Out of the thicket came to Rzhevetsky’s ears the knock and crack of branches. Rzhevetsky pricked up his ears, thought a moment, swore, climbed awkwardly down from the light trap, and went into the thicket.
Из чащи леса доносились до ушей Ржевецкого стук и треск ветвей. Ржевецкий наострил уши, подумал, выбранился, неловко слез с беговых дрожек и пошел в чащу.
Semyon Zhurkin was sitting on the ground, lopping green branches with an axe. Beside him lay three felled alders. Off to one side stood a horse, harnessed to a cart, grazing. Rzhevetsky caught sight of Semyon. In an instant both his drunkenness and his drowsiness were gone. He went pale and sprang toward Semyon.
Семен Журкин сидел на земле и топором обрубывал зеленые ветви. Около него лежали три срубленные ольхи. В стороне стояла лошадь, впряженная в дроги, и ела траву. Ржевецкий увидел Семена. Вмиг с него слетели и хмель и дремота. Он побледнел и подскочил к Семену.
"What do you think you’re doing, eh?" he shouted.
– Ты что же это делаешь? а? – закричал он.
"What do you think you’re doing, eh?" the echo answered.
– Ты что же это делаешь? а? – ответило эхо.
But Semyon said nothing at all. He lit his pipe and went on with his work.
Но Семен ничего не отвечал. Он закурил трубку и продолжал свою работу.
"What are you doing, scoundrel, I’m asking you?"
– Ты что делаешь, подлец, я тебя спрашиваю?
"Can’t you see? Has it blinded over for you or something?"
– Не видишь разве? Повылазило у тебя нешто?
"Wha-a-at? What did you say?! Say it again!"
– Что-о-о? Что ты сказал?! Повтори!
"I said, go on past!"
– То сказал, что ступай мимо!
"What, what, what?"
– Что, что, что?
"Go on past! No need to shout..."
– Мимо ступай! Кричать нечего...
Rzhevetsky flushed and shrugged.
Ржевецкий покраснел и пожал плечами.
"Well, I never! How dare you?"
– Каков? Да как ты смеешь?
"So I dare, that’s how. And what about you, then? Not scared! There’s a lot of you around! If I went and pleased every one of you, I’d need a lot of that..."
– Так вот и смею. Да ты-то что? Не испужался! Много вас! Ежели каждого ублажать, так на это много нужно...
"How dare you cut this timber? Is it yours?"
– Как ты смеешь лес рубить? Он твой?
"Not yours either."
– И не твой.
Rzhevetsky raised his riding-crop and did not strike Semyon only because the man pointed at his axe.
Ржевецкий поднял нагайку и не ударил Семена только потому, что тот указал ему на топор.
"And do you even know, you good-for-nothing, whose forest this is?"
– Да знаешь ли ты, негодяй, чей это лес?
"I know, pan! It’s Strelchikha’s forest – I’ll speak with Strelchikha. It’s her forest, let her be the one to answer for it. And what are you, then? A lackey! A flunkey! Don’t know you. Move along, stranger! March!"
– Знаю, пане! Стрельчихин лес, с Стрельчихой и говорить буду. Ее лес, ей и отвечать стану. А ты-то что? Лакей! Фициант! Тебя не знаю. Проходи, прохожий! Марш!
Semyon knocked his pipe against the axe and smiled venomously.
Семен постучал трубкой о топор и язвительно улыбнулся.
Rzhevetsky ran back to the trap, lashed the reins, and flew off toward the village like an arrow. In the village he gathered witnesses and raced with them to the scene of the crime. The witnesses caught Semyon at his work. In an instant the matter was in full swing. The village elder, the deputy elder, the clerk, the constables all appeared. Several papers were drawn up. Rzhevetsky signed, and they made Semyon sign too. Semyon only smirked...
Ржевецкий побежал к дрожкам, ударил вожжами и стрелой полетел к селу. В селе набрал он понятых и с ними помчался к месту преступления. Понятые застали Семена за его работой. Вмиг закипело дело. Явились староста, подстароста, писарь, сотские. Написали несколько бумаг. Расписался Ржевецкий, заставили расписаться и Семена. Семен только посмеивался...
Before dinner Semyon presented himself to the lady. The lady already knew about the felling. Without a greeting, he began by saying that a man couldn’t live, that the Pole hit people, that he’d only cut three little trees, and so on.
Перед обедом Семен явился к барыне. Барыня уже знала о порубке. Не поздоровавшись, он начал с того, что жить нельзя, что поляк дерется, что он только три деревца и т. д.
"How dare you cut down someone else’s forest?" the lady flared up.
– Как же ты смеешь чужой лес рубить? – вскипела барыня.
"Nothing but torment from him," Semyon mumbled, admiring the lady’s outburst and wanting at all costs to get the Pole in trouble. "Every word out of him – a clout! Is that right, I ask you? Always going for the face! It’s not to be borne this way... After all, we’re people too."
– Мучение от него одно только, – промычал Семен, любуясь вспышкой барыни и желая во что бы то ни стало донять поляка. – Что ни слово – то тресь! Разве так возможно? Да норовит всё по лицу! Этак нельзя... Ведь и мы тоже люди.
"How dare you cut my forest, I’m asking you? Scoundrel!"
– Как ты смеешь мой лес рубить, я тебя спрашиваю? Негодяй!
"He’s lied to you, lady! I did, truly... cut it... I admit it... But why’s he go and hit people!"
– Да он вам наврал, барыня! Я, подлинно... рубил... Сознаю... Да зачем он дерется!
The lordly blood rose up in the lady. She forgot that Semyon was Stepan’s brother, forgot her fine breeding, forgot everything in the world, and struck Semyon across the cheek.
В барыне взыграла барская кровь. Она забыла, что Семен брат Степана, забыла свою благовоспитанность, всё на свете и ударила по щеке Семена.
"Take your peasant mug out of here this instant!" she cried. "Get out! This very minute!"
– Убери сейчас же свою мужицкую харю! – закричала она. – Вон! Сию минуту!
Semyon was thrown into confusion. He had not expected such a scene in any way.
Семен сконфузился. Он ни в каком случае не ожидал такого скандала.
"Farewell, then!" he said, and sighed deeply. "What’s to be done! What’s to be done!"
– Прощайте-с! – сказал он и глубоко вздохнул. – Что ж делать-с! Что ж!
Semyon mumbled and went out. He even forgot to put on his cap when he went into the yard.
Семен забормотал и вышел. Даже шапку забыл надеть, когда вышел на двор.
Some two hours later Maxim presented himself to the lady. His face was drawn, his eyes gloomy. It was plain from his face that he had come to say something impertinent, or to make trouble.
Часа через два к барыне явился Максим. Лицо его было вытянуто, глаза пасмурны. По лицу видно было, что он пришел наговорить или натворить что-нибудь дерзкое.
"What do you want?" the lady asked.
– Что тебе? – спросила барыня.
"Good day! I’ve come, lady, mostly to ask you a favor. A bit of timber, lady. I want to build Stepan a hut, and there’s no timber. Some boards, maybe."
– Здравствуйте! Я, барыня, больше насчет того, чтоб вас попросить. Леску бы, барыня. Степану избу хочу строить, а лесу нету. Досочек бы дали.
"Well? Go ahead."
– Что ж? Изволь.
Maxim’s face brightened.
Лицо Максима просияло.
"Need to build a hut, and no timber for it. It’s the last straw! Sat down to slurp cabbage soup, and no soup to be had. Heh-heh. Boards, planks... Here Semka’s gone and said impertinent things... Don’t be angry at us, lady. He’s a fool through and through. The foolishness hasn’t worn off him yet. Doesn’t understand. That’s the sort he is. So am I to send for the timber, lady?"
– Избу строить нужно, а лесу нету. Последнее дело! Сел щи хлебать, а щей нету. Хе-хе. Досочек, тесу... Тут Семка дерзостей наговорил... Вы уж не серчайте, барыня. Дурак дураком. Дурь еще из головы не вышла. Не чувствует. Народ такой. Так прикажете, барыня, за лесом приезжать?
"Come and get it."
– Приезжай.
"So you’ll tell Felix Adamych, please? God grant you health! Now Stepka will have a hut."
– Так вы Феликсу Адамычу извольте сказать. Дай бог вам здоровья! Теперь у Степки изба будет.
"Only I’ll charge dearly, Zhurkin! I don’t sell my timber, you know that yourself, I need it for myself – and if I do sell it, then it’s dear."
– Только я дорого возьму, Журкин! Я леса, сам знаешь, не продаю, самой нужен, а если продаю, то дорого.
Maxim’s face fell.
Лицо Максима вытянулось.
"How’s that, then?"
– То есть как?
"Just so. First, the money at once, and second..."
– Да так. Во-первых, деньги сейчас же, а во-вторых...
"I don’t want it for money."
– За деньги я не желаю.
"And how do you want it, then?"
– А как ты желаешь?
"You know well enough... You know yourself. What kind of money does a peasant have nowadays? A kopeck, and not even that."
– Известно как... Сами знаете. Нонче какие у мужика деньги? Грош, да и того нет.
"I won’t give it for nothing."
– Даром я не дам.
Maxim clenched his cap in his fist and began staring at the ceiling.
Максим сжал в кулаке шапку и начал глядеть в потолок.
"Is that your last word?" he asked, after a silence.
– Вы это верно говорите? – спросил он, помолчав.
"My last word. Anything else to say?"
– Верно. Еще имеешь что сказать?
"What’s there for me to say? You won’t give the timber, so why should I go on talking with you? Farewell. Only you’ll be sorry you didn’t give the timber... You’ll regret it... Makes no difference to me, but you’ll be sorry. Is Stepan in the stable?"
– Что мне говорить? Лесу не даете, так зачем я с вами говорить стану? Прощайте. Только напрасно вы лесу не даете... Жалеть будете... Мне наплевать, а вы пожалеете... Степан на конюшне?
"I don’t know."
– Не знаю.
Maxim gave the lady a meaningful look, coughed, shuffled, and went out. He was seized with a spasm of fury.
Максим значительно поглядел на барыню, кашлянул, помялся и вышел. Его передернуло от злости.
"So that’s what you are, you hussy!" he thought, and set off for the stable. In the stable at that moment Stepan sat on the bench, lazily grooming, without getting up, the flank of the horse standing before him. Maxim did not go into the stable but stood at the door.
"Так вот ты какая, шельма!" – подумал он и отправился в конюшню. В конюшне в это время Степан сидел на скамье и лениво, сидя, чистил бок стоящей перед ним лошади. Максим не вошел в конюшню, а стал у двери.
"Stepan!" he said.
– Степан! – сказал он.
Stepan did not answer, did not so much as glance at his father. The horse shifted its weight.
Степан не отвечал, не взглянул на отца. Лошадь пошатнулась.
"Get ready and come home!" said Maxim.
– Собирайся домой! – сказал Максим.
"Don’t want to."
– Не желаю.
"You dare say that to me?"
– Можешь ли ты мне это говорить?
"Seems I dare, since I’m saying it."
– Значит, могу, коли говорю.
"I order you!"
– Я приказываю!
Stepan jumped up and slammed the stable door shut in Maxim’s face.
Степан вскочил и захлопнул конюшенную дверь перед носом Максима.
That evening a boy ran up to Stepan from the village and told him that Maxim had driven Marya out of the house and that Marya did not know where she would spend the night.
Вечером к Степану прибежал из деревни мальчик и рассказал ему, что Максим выгнал Марью из дома и что Марья не знает, где ей переночевать.
"She’s sitting by the church now, crying," the boy related, "and a crowd’s gathered round her, cursing you."
– Она теперь сидит около церкви и плачет, – рассказывал мальчишка, – а вокруг нее народ собрался да тебя ругает.
The next day, early in the morning, while everyone at the manor house was still asleep, Stepan put on his old clothes and went into the village. They were ringing for morning mass. The morning was a Sunday one, bright, cheerful – only a time to live and rejoice! Stepan walked past the church, glanced blankly up at the bell-tower, and made his way to the tavern. The tavern opens, unfortunately, earlier than the church. When he went in, the drinkers were already crowding the bar.
На другой день рано утром, когда в барском доме еще спали, Степан надел свою старую одежу и пошел в деревню. Звонили к обедне. Утро было воскресное, светлое, веселое – только бы жить да радоваться! Степан прошел мимо церкви, взглянул тупо на колокольню и зашагал к кабаку. Кабак открывается, к несчастью, раньше, чем церковь. Когда он вошел в кабак, у прилавка уже торчали пьющие.
"Vodka!" Stepan commanded. They poured him vodka. He drank it, sat a while, and drank again. Stepan got drunk and began standing rounds. A noisy carousal got underway.
– Водки! – скомандовал Степан. Ему налили водки. Он выпил, посидел и еще выпил. Степан опьянел и стал подносить. Началась шумная попойка.
"Do you get much in wages from Strelchikha?" asked Sidor.
– Много ты у Стрельчихи жалованья получаешь? – спросил Сидор.
"As much as I’m owed. Drink, you ass!"
– Сколько следовает. Пей, осел!
"Good business, that. A happy feast-day to you, Stepan Maximych! A happy Sunday! And what about the rest of you?"
– Доброе дело. С праздником, Степан Максимыч! С воскресным днем! А вы что же?
"And I... I’m drinking too..."
– И я... И я пью...
"Very pleasant... All this, properly speaking, is very fine and seductive, Stepan Maximych! Just so, sir... And might I ask, do you get ten roubles?"
– Очень приятно... Всё это, собственно говоря, очень благополучно и обольстительно, Степан Максимыч! Так-с... А позвольте вас спросить, рублей десять получаете?
"Ha-ha! As if a gentleman could live on ten silver roubles! What are you saying? He gets a hundred!"
– Ха-ха! Разве можно барину на десять целковых прожить? Что ты? Он сто получает!
Stepan looked at the one who had said this and recognized Semyon’s brother in him, who sat in the corner on a bench, drinking. Peering out from behind Semyon was the increasingly drunk face of the deacon’s clerk Manafuilov, smiling with malicious relish.
Степан посмотрел на сказавшего это и узнал в нем брата Семена, который сидел в углу на скамье и пил. Из-за Семена выглядывала пьянеющая физиономия дьячка Манафуилова и преехидно улыбалась.
"Allow me to ask you, sir," Semyon began, taking off his cap, "are the lady’s horses good, or not? Do you like them?"
– Позвольте вас спросить, господин, – заговорил Семен, снимая шапку, – у барыни хорошие лошади или нет? Вам ндравятся?
Stepan silently poured himself vodka and silently drank it.
Степан молча налил себе водки и молча выпил.
"Must be very good," Semyon went on. "Only it’s a pity there’s no coachman. Without a coachman it’s not the same..."
– Должно быть, очень хорошие, – продолжал Семен. – Только жаль, что кучера нет. Без кучера не того...
Manafuilov came up to Stepan and shook his head.
Манафуилов подошел к Степану и покачал головой.
"You... you... swine!" he said. "Swine! And isn’t it a sin for you? Orthodox Christians! No sin for him! And what does Scripture say, eh?"
– Ты... ты... свинья! – сказал он. – Свинья! И тебе не грех? Православные! Ему не грех! А что в писании сказано, а?
"Leave off! Foolishness!"
– Отстань! Дурь!
"Foolishness... And you’re so clever yourself. A coachman, and not with the horses. Heh-heh... Does she give you coffee too?"
– Дурь... Ты зато умный. Кучер, а не при лошадях. Хе-хе... Она вам и кофию дает?
Stepan swung and struck Manafuilov’s big head with the bottle. Manafuilov staggered and went on:
Степан размахнулся и ударил бутылкой по большой голове Манафуилова. Манафуилов пошатнулся и продолжал:
"Love! What a feeling that is... Ff... A pity you can’t be married. You’d be a gentleman then! And what a fine gentleman he’d make, lads! A strict gentleman, a cultivated one!"
– Любовь! Какое это чувство... Фф... Жаль, повенчаться нельзя. Барином был бы! А из него, ребята, славный барин вышел бы! Строгий барин, развитой!
Laughter went up. Stepan swung and struck the same head with the bottle a second time. Manafuilov staggered and this time fell.
Послышался хохот. Степан размахнулся и в другой раз ударил бутылкой по той же голове. Манафуилов пошатнулся и на этот раз упал.
"What are you hitting me for?" Semyon shouted, advancing on his brother. "Get married first – then you can hit! Lads, what’s he hitting for? What are you hitting for, I’m asking you?"
– Ты чего же это дерешься? – закричал Семен, наступая на брата. – Повенчайся – тогда и дерись! Ребята, чего он дерется? Чего ты дерешься, я спрашиваю?
Semyon narrowed his eyes, took Stepan by the front of his shirt, and struck him under the ribs. Manafuilov got up and waved his long fingers in front of Stepan’s eyes.
Семен прищурил глаза, взял Степана за грудь и ударил его под ложечку. Поднялся Манафуилов и замахал своими длинными пальцами перед глазами Степана.
"Lads! A fight! By God, a fight! Get in there!"
– Ребята! Драка! Ей-богу, драка! Напирай!
An uproar rose in the tavern. Talk mingled with laughter.
В кабаке зашумели. Говор смешался со смехом.
A crowd gathered at the tavern doors. Stepan grabbed Manafuilov by the collar and flung him at the door. The deacon’s clerk shrieked and rolled like a ball down the steps. The laughter grew louder. The tavern was packed full of people. Sidor meddled where he had no business and, not even knowing why, struck Stepan on the back. Stepan grabbed Semyon by the shoulder and flung him at the door. Semyon struck his head against the door-frame, tumbled down the steps, and fell with his wet face in the dust. His brother sprang at him and began dancing on his stomach. He danced with fury, with relish, leaping high. He danced a long while...
У кабацких дверей столпился народ. Степан схватил Манафуилова за воротник и швырнул его в дверь. Дьячок взвизгнул и шаром покатился по ступеням. Захохотали сильней. Народу набилось в кабак полнехонько. Сидор вмешался не в свое дело и, сам не зная за что, ударил Степана по спине. Степан схватил Семена за плечо и швырнул его в дверь. Семен ударился головой о косяк, сбежал по ступенькам и упал мокрым лицом в пыль. К нему подскочил брат и заплясал на его животе. Он заплясал с остервенением, с наслаждением, высоко подпрыгивая. Прыгал он долго...
The bells rang out for the "It Is Truly Meet." Stepan looked around him. Around him leered laughing faces, one drunker and merrier than the next. A multitude of faces! From the ground the disheveled, bloodied Semyon was rising, his fists clenched, his face savage. Manafuilov lay in the dust, weeping. Dust clung to his eyes. All around, devil knew what was going on!
Зазвонили к "Достойно". Степан посмотрел кругом. Вокруг него торчали смеющиеся рожи, одна другой пьяней и веселей. Множество рож! С земли поднимался растрепанный, окровавленный Семен с сжатыми кулаками, с зверским лицом. Манафуилов лежал в пыли и плакал. Пыль облепила его глаза. Кругом и около было чёрт знает что!
Stepan started, went pale, and ran like a madman. They chased after him.
Степан встрепенулся, побледнел и побежал, как сумасшедший. За ним погнались.
"Catch him! Catch him!" they shouted after him. "Hold him! He’s killed someone!"
– Лови! Лови! – закричали ему вслед. – Держи! Убил!
Terror seized Stepan. It seemed to him that if they caught him, they would certainly kill him. He ran faster.
Степана охватил ужас. Ему показалось, что если его догонят, то непременно убьют. Он побежал быстрей.
"Catch him! Hold him!"
– Лови! Держи!
Without even noticing it himself, he ran all the way to his father’s house. The gate stood wide open, and both its halves swayed in the wind... He ran into the yard.
Он, сам того не замечая, добежал до отцовского дома. Ворота были открыты настежь, и обе половинки их покачивались от ветра... Он вбежал во двор.
On a heap of woodchips and shavings, three paces from the gate, sat his Marya. Her legs drawn up under her, her exhausted hands stretched out before her, she did not take her eyes from the ground. At the sight of Marya, a bright thought suddenly flashed through Stepan’s befuddled, drink-sodden mind...
На куче щепы и стружек в трех шагах от ворот сидела его Марья. Поджав под себя ноги и протянув вперед свои обессилевшие руки, она не отрывала глаз от земли. При виде Марьи в взбудораженных и опьяненных мозгах Степана вдруг мелькнула светлая мысль...
To run away from here, to run far away with this pale-as-death, beaten, dearly loved woman. To run far from these tormentors, to the Kuban, say... And how fine the Kuban was! If Uncle Pyotr’s letters were to be believed, what wondrous open country there was on the Kuban steppes! Life was freer there, and summer longer, and the people bolder... At first they, Stepan and Marya, would live as hired hands, and then they would set up their own little plot of land. There would be neither bald-headed Maxim with his gypsy eyes, nor spiteful, drunkenly grinning Semyon, there with them...
Бежать отсюда, бежать подальше с этой бледной, как смерть, забитой, горячо любимой женщиной. Бежать подальше от этих извергов, в Кубань, например... А как хороша Кубань! Если верить письмам дяди Петра, то какое чудное приволье на Кубанских степях! И жизнь там шире, и лето длинней, и народ удалее... На первых порах они, Степан и Марья, в работниках будут жить, а потом и свою земельку заведут. Там не будет с ними ни лысого Максима с цыганскими глазами, ни ехидно и пьяно улыбающегося Семена...
With this thought he went up to Marya and stopped before her... Meanwhile his head spun from the drink, colored patches flickered before his eyes, and pain ached through his whole body... He could barely stand on his feet...
С этой мыслью он подошел к Марье и остановился перед ней... А голова между тем кружилась от хмеля, в глазах мелькали цветные пятна, во всем теле чувствовалась боль... Он едва стоял на ногах...
"To the Kuban... that is..." he said, feeling his tongue losing the power to speak... "To the Kuban... To Uncle Pyotr... You know? Who wrote the letters..."
– В Кубань... того... – проговорил он, чувствуя, что его язык теряет способность говорить... – В Кубань... К дядьке Петру... Знаешь? Что письма писал...
But it was not to be! The Kuban shattered to dust and ashes... Marya lifted her imploring eyes to his pale, wild face, half hidden under his long-uncombed hair, and rose... Her lips trembled...
Но не тут-то было! Разлетелась в пух и прах Кубань... Марья подняла свои умоляющие глаза на его бледное, шальное лицо, наполовину закрытое давно уже нечесанными волосами, и поднялась... Губы ее задрожали...
"Is that you, you robber?" she wailed. "You? Broke your face open in the tavern, I suppose? Cursed man! You tormentor of mine! May it go for you in the next world just as you’ve sucked the very life out of me, villain! You’ve killed me, an orphan!"
– Это ты, разбойник? – заголосила она. – Ты? Рожу, знать, в кабаке раскроили? Проклятый! Мучитель ты мой! Пущай тебе на том свете так будет злодею, как ты высосал меня всю! Убил ты меня, сироту!
"Be quiet!"
– Молчи!
"Savages! You’ve no pity for a Christian soul! Tormented the life out of me, you villains... Murderer, Styopka! The Mother of God will punish you! Wait and see! This won’t pass for nothing! You think I’m the only one suffering? Don’t you think it... You’ll suffer too..."
– Лютые! Не жалеете вы души христианской! Замучили всю, разбойники... Душегубец ты, Степка! Матерь божия накажет тебя! Постой! Задаром тебе это самое не пройдет! Ты думаешь, что только одна я мучаюсь? И не думай... И ты помучишься...
Stepan blinked and staggered.
Степан замигал глазами и пошатнулся.
"Be quiet! For Christ’s sake, be quiet!"
– Молчи! Ну, Христа ради!
"Drunkard! I know whose money you’re drunk on... I know, you robber! Are you drinking out of joy? Must be merry, is it?"
– Пьяница! Знаю, на чьи деньги ты пьян... Знаю, разбойник! От радости пьешь? Знать, весело?
"Be quiet! Mashka! Now..."
– Молчи! Машка! Ну...
"And what have you come for? What do you need? Come to boast? We know it all without any boasting... The whole world knows... People’s eyes must be picking at you all day long, you accursed man..."
– А пришел чего? Чего надо? Похвастать пришел? И без хвастанья знаем... Весь мир знает... Глаза небось целый день тобой колют, окаянный...
Stepan stamped his foot, staggered, and, his eyes flashing, shoved Marya with his elbow...
Степан топнул ногой, пошатнулся и, сверкая глазами, толкнул локтем Марью...
"Be quiet, I tell you! Don’t tear at my heart!"
– Молчи, говорят! Не хватай за сердце!
"I’ll keep talking! Going to hit me? Well then... Go on... Beat your orphan. One end or another... What kindness is there to wait for? Just beat me... Finish me off, robber! What use am I to you? You’ve got your lady... Rich... Beautiful... I’m a peasant wench, and she’s a gentlewoman. Why don’t you hit me, robber?"
– Буду говорить! Ты драться? Ну что ж... Бей... Бей сироту. Один конец... Какой ласки ждать? Знай бей... Добивай, разбойник! На что я нужна тебе? У тебе барыня есть... Богатая... Красивая... Я хамка, а она дворянка... Чего ж не бьешь, разбойник?
Stepan swung and, with all his strength, struck his fist against Marya’s face, twisted with fury. The drunken blow landed on her temple. Marya staggered and, without making a single sound, collapsed to the ground. As she fell, Stepan struck her once more, on the chest.
Степан размахнулся и изо всей силы ударил кулаком по исказившемуся от гнева лицу Марьи. Пьяный удар пришелся по виску. Марья пошатнулась и, не издав ни одного звука, повалилась на землю. В то время, когда она падала, Степан ударил ее еще раз по груди.
The husband bent over the warm but already lifeless body of his wife, looked with clouded eyes at her tormented face, and, understanding nothing, sat down beside the corpse.
Муж нагнулся к теплому, но уже умершему телу жены, поглядел мутными глазами на ее исстрадавшееся лицо и, ничего не понимая, сел возле трупа.
The sun had already risen above the huts and was scorching. The wind turned hot. A crushing anguish hung in the sultry air as a trembling crowd of people, thickening, surrounded Stepan and Marya... They saw, they understood, that this was murder, and could not believe their eyes. Stepan turned his clouded eyes about the crowd, ground his teeth, and muttered disconnected words. No one undertook to bind Stepan. Maxim, Semyon, and Manafuilov stood in the crowd, huddled close to one another.
Солнце поднялось уже над избами и жгло. Ветер стал горячим. В знойном воздухе повисла угнетающая тоска, когда дрожащий народ густой толпой окружил Степана и Марью... Видели, понимали, что здесь убийство, и глазам не верили. Степан обводил мутными глазами толпу, скрежетал зубами и бормотал бессвязные слова. Никто не брался связать Степана. Максим, Семен и Манафуилов стояли в толпе и жались друг к другу.
"What did he do it to her for?" they asked, pale as death.
– За что он ее? – спрашивали они, бледные, как смерть.
The mother ran about, wailing...
Мать бегала вокруг и голосила...
Word of what had happened was brought to the lady. The lady gasped and clutched at a vial of smelling-salts, but did not faint.
Доложили о случившемся барыне. Барыня ахнула, ухватилась за пузырек со спиртом, но без чувств не упала.
"What dreadful people!" she whispered. "Ah, what people! Wretches! Very well then! I’ll show them! They’ll learn now what sort of bird I am!"
– Ужасный народ! – зашептала она. – Ах, какой народ! Негодяи! Хорошо же! Я им покажу! Они узнают теперь, что я за птица!
Rzhevetsky came to console her. He consoled the lady and took back his old place, the one the capricious lady had taken from him for Stepan’s sake. A profitable, comfortable place, and just the one for him. Ten times a year he was driven from that place, and ten times he was paid to go quietly. They paid him well.
Утешать явился Ржевецкий. Он утешил барыню и занял опять свое место, отнятое у него капризной барыней для Степана. Место доходное, теплое и самое для него подходящее. Десять раз в год его прогоняли с этого места и десять раз платили ему отступного. Платили немало.