Reading (A Tale of an Old Sparrow)
Чтение (рассказ старого воробья)
Headnote
1 Reading (“Chtenie”) appeared in 1883, subtitled “a tale of an old sparrow” – the wry, deniable frame Chekhov often hung on his early sketches for the humor weeklies, letting an unnamed office functionary narrate gossip about his superiors without the author himself seeming to vouch for it. It belongs to Chekhov’s clerkdom vein: the provincial civil-service office, its ranks and its terror of rank, its petty humiliations passed down the chain from chief to clerk.
2 The premise is a single absurd chain reaction. A theater manager, buttering up his chief with talk of the actresses, is interrupted by a lowly clerk needing a signature; stung at being shown up as ignorant of literature in front of a visitor, the chief seizes on the clerk as a specimen of backwardness and, to save face, orders the whole office to read. The books circulate; the effects follow with mechanical inevitability – petty vanity in one clerk, drink in another – but land heaviest on the original clerk, Merdyaev, who cannot make sense of what he reads and is slowly destroyed by the effort of pretending to.
3 Chekhov never states that reading is being punished rather than rewarded, never comments on the chief’s vanity or the office’s terror of him; the story simply reports the escalation – a book handed over, a week counted off, a clerk’s eyes described as crossing between ceiling and inkwell – until Merdyaev collapses into a false, hysterical confession of crimes he plainly never committed, and the chief, alarmed at last, revokes the order as arbitrarily as he gave it. The comedy is fast and broad, built on repetition (“my dear fellow”, the drumbeat of names ordered to fetch a book), in the manner of these early theatrical and office sketches; the cruelty of the joke – a man ruined by an order he was in no position to refuse – is left standing in full view, without a verdict supplied.
(A Tale of an Old Sparrow)
(Рассказ старого воробья)
One day, in the office of our chief Ivan Petrovich Semipalatov, sat Galamidov, the manager of our theater, talking with him about the acting and the beauty of our actresses.
Как-то раз в кабинете нашего начальника Ивана Петровича Семипалатова сидел антрепренер нашего театра Галамидов и говорил с ним об игре и красоте наших актрис.
“No, I don’t agree with you,” Ivan Petrovich was saying, signing vouchers. “Sofya Yuryevna has a strong, original talent! Such a dear thing, so graceful... So charming...”
– Но я с вами не согласен, – говорил Иван Петрович, подписывая ассигновки. – Софья Юрьевна сильный, оригинальный талант! Милая такая, грациозная... Прелестная такая...
Ivan Petrovich wanted to go on, but rapture left him unable to get out a single word, and he smiled so broadly and so sweetly that the manager, looking at him, felt a sweetness in his own mouth.
Иван Петрович хотел дальше продолжать, но от восторга не мог выговорить ни одного слова и улыбнулся так широко и слащаво, что антрепренер, глядя на него, почувствовал во рту сладость.
“What I like in her is... er... the agitation, the trembling of her young breast, when she reads her monologues... How it glows, how it glows! At that moment, tell her, I am ready... for anything!”
– Мне нравится в ней... э-э-э... волнение и трепет молодой груди, когда она читает монологи... Так и пышет, так и пышет! В этот момент, передайте ей, я готов... на всё!
“Your Excellency, be so good as to sign the answer to the request from the Kherson police board concerning...”
– Ваше превосходительство, извольте подписать ответ на отношение херсонского полицейского правления касательно...
Semipalatov raised his smiling face and saw before him the clerk Merdyaev. Merdyaev stood before him and, eyes bulging, held out a paper for signature. Semipalatov frowned: prose had interrupted poetry at its most interesting moment.
Семипалатов поднял свое улыбающееся лицо и увидел перед собой чиновника Мердяева. Мердяев стоял перед ним и, выпучив глаза, подносил ему бумагу для подписи. Семипалатов поморщился: проза прервала поэзию на самом интересном месте.
“That could wait,” he said. “Can’t you see I’m talking! What uncivilized, tactless people! Now here, Mr. Galamidov... you were saying we no longer have Gogolian types... Well, here’s one for you! Isn’t he a type? A slovenly fellow, elbows through his sleeves, cross-eyed... never combs his hair... And look how he writes! It’s the devil knows what! He writes illiterately, senselessly... like a cobbler! Do look!”
– Об этом можно бы и после, – сказал он. – Видите ведь, я разговариваю! Ужасно невоспитанный, неделикатный народ! Вот-с, господин Галамидов... Вы говорили, что у нас нет уже гоголевских типов... А вот вам! Чем не тип? Неряха, локти продраны, косой... никогда не чешется... А посмотрите, как он пишет! Это чёрт знает что! Пишет безграмотно, бессмысленно... как сапожник! Вы посмотрите!
“M-yes...” Galamidov mumbled, glancing at the paper. “Indeed... You, Mr. Merdyaev, probably read very little.”
– М-да... – промычал Галамидов, посмотрев на бумагу. – Действительно... Вы, господин Мердяев, вероятно, мало читаете.
“This won’t do, my dear fellow!” the chief went on. “I’m ashamed for you! You might at least read books, mightn’t you...”
– Этак, любезнейший, нельзя! – продолжал начальник. – Мне за вас стыдно! Вы бы хоть книги читали, что ли...
“Reading means a great deal!” said Galamidov, and sighed for no reason. “A very great deal! You read, and at once you’ll see how sharply your horizons will change. And you can get books anywhere. From me, for instance... I’d be glad to. I’ll bring some over tomorrow, if you like.”
– Чтение много значит! – сказал Галамидов и вздохнул без причины. – Очень много! Вы читайте и сразу увидите, как резко изменится ваш кругозор. А книги вы можете достать где угодно. У меня, например... Я с удовольствием. Завтра же я завезу, если хотите.
“Thank him, my dear fellow!” said Semipalatov.
– Поблагодарите, любезнейший! – сказал Семипалатов.
Merdyaev bowed awkwardly, moved his lips, and went out.
Мердяев неловко поклонился, пошевелил губами и вышел.
The next day Galamidov came to our office and brought with him a bundle of books. It is from this moment that the story begins. Posterity will never forgive Semipalatov his frivolous act! It might, perhaps, be forgiven in a young man, but never in an experienced actual state councillor! When the manager arrived, Merdyaev was called into the office.
На другой день приехал к нам в присутствие Галамидов и привез с собой связку книг. С этого момента и начинается история. Потомство никогда не простит Семипалатову его легкомысленного поступка! Это можно было бы, пожалуй, простить юноше, но опытному действительному статскому советнику – никогда! По приезде антрепренера Мердяев был позван в кабинет.
“Here, take this, read it, my dear fellow!” said Semipalatov, handing him a book. “Read it carefully.”
– Нате вот, читайте, любезнейший! – сказал Семипалатов, подавая ему книгу. – Читайте внимательно.
Merdyaev took the book with trembling hands and went out of the office. He was pale. His crossed little eyes darted about uneasily, as though seeking help from the objects around him. We took the book from him and began cautiously to examine it.
Мердяев взял дрожащими руками книгу и вышел из кабинета. Он был бледен. Косые глазки его беспокойно бегали и, казалось, искали у окружающих предметов помощи. Мы взяли у него книгу и начали ее осторожно рассматривать.
The book was The Count of Monte Cristo.
Книга была "Граф Монте-Кристо".
“There’s no going against his will!” said our old bookkeeper Prokhor Semyonych Budylda with a sigh. “Try somehow, force yourself... Read it little by little, and God willing he’ll forget, and then you can drop it. Don’t be afraid... And the main thing – don’t go into it too deeply... Read it, but don’t dig into the wisdom of it.”
– Против его воли не пойдешь! – сказал со вздохом наш старый бухгалтер Прохор Семеныч Будылда. – Постарайся как-нибудь, понатужься... Читай себе помаленьку, а там, бог даст, он забудет, и тогда бросить можно будет. Ты не пугайся... А главное – не вникай... Читай и не вникай в эту умственность.
Merdyaev wrapped the book in paper and sat down to write. But he could not write, not that day. His hands trembled and his eyes strayed in different directions: one to the ceiling, the other to the inkwell. The next day he came to work with tears in his eyes.
Мердяев завернул книгу в бумагу и сел писать. Но не писалось ему на этот раз. Руки у него дрожали и глаза косили в разные стороны: один в потолок, другой в чернильницу. На другой день пришел он на службу заплаканный.
“I’ve begun it four times already,” he said, “but I can’t make out a thing... Some foreigners or other...”
– Четыре раза уж начинал, – сказал он, – но ничего не разберу... Какие-то иностранцы...
Five days later Semipalatov, passing by the desks, stopped in front of Merdyaev and asked:
Через пять дней Семипалатов, проходя мимо столов, остановился перед Мердяевым и спросил:
“Well, then? Have you read the book?”
– Ну, что? Читали книгу?
“I have, Your Excellency.”
– Читал, ваше превосходительство.
“And what was it about, my dear fellow? Come now, tell us!”
– О чем же вы читали, любезнейший? А ну-ка, расскажите!
Merdyaev raised his head and moved his lips.
Мердяев поднял вверх голову и зашевелил губами.
“I’ve forgotten, Your Excellency...” he said after a moment.
– Забыл, ваше превосходительство... – сказал он через минуту.
“Then you haven’t read it, or, er... you read carelessly! Automatically! That won’t do! Read it again! In general, gentlemen, I recommend it. Kindly read! All of you, read! Take books from my windowsill and read them. Paramonov, go and take yourself a book! Podkhodtsev, you go too, my dear fellow! Smirnov – you as well! All of you, gentlemen! I insist!”
– Значит, вы не читали или, э-э-э... невнимательно читали! Авто-мма-тически! Так нельзя! Вы еще раз прочтите! Вообще, господа, рекомендую. Извольте читать! Все читайте! Берите там у меня на окне книги и читайте. Парамонов, подите, возьмите себе книгу! Подходцев, ступайте и вы, любезнейший! Смирнов – и вы! Все, господа! Прошу!
Everyone went and took a book. Only Budylda dared to voice a protest. He spread his hands, shook his head, and said:
Все пошли и взяли себе по книге. Один только Будылда осмелился выразить протест. Он развел руками, покачал головой и сказал:
“You’ll have to excuse me, Your Excellency... I’d sooner retire... I know what comes of these critics and their writings. On account of them my eldest grandson calls his own mother a fool to her face, and drinks milk right through the fast.”
– А уж меня извините, ваше превосходительство... Скорей в отставку... Я знаю, что от этих самых критик и сочинений бывает. У меня от них старший внук родную мать в глаза дурой зовет и весь пост молоко хлещет. Извините-с!
“You don’t understand a thing,” said Semipalatov, who usually forgave the old man all his rudeness.
– Вы ничего не понимаете, – сказал Семипалатов, прощавший обыкновенно старику все его грубости.
But Semipalatov was wrong: the old man understood everything. A week later we saw the fruits of this reading. Podkhodtsev, who was reading the second volume of The Wandering Jew, called Budylda a “Jesuit”; Smirnov began coming to work drunk. But reading affected no one so much as it did Merdyaev. He grew thin, haggard, and took to drink.
Но Семипалатов ошибался: старик всё понимал. Через неделю же мы увидели плоды этого чтения. Подходцев, читавший второй том "Вечного жида", назвал Будылду "иезуитом"; Смирнов стал являться на службу в нетрезвом виде. Но ни на кого не подействовало так чтение, как на Мердяева. Он похудел, осунулся, стал пить.
“Prokhor Semyonych!” he would beg Budylda. “May you be remembered in my prayers forever! Ask his Excellency to excuse me... I cannot read. I read day and night, I don’t sleep, I don’t eat... My wife has worn herself out reading it to me aloud, but strike me dead, I understand nothing! Do me this one kindness, for God’s sake!”
– Прохор Семеныч! – умолял он Будылду. – Заставьте вечно бога молить! Попросите вы его превосходительство, чтобы они меня извинили... Не могу я читать. Читаю день и ночь, не сплю, не ем... Жена вся измучилась, вслух читавши, но, побей бог, ничего не понимаю! Сделайте божескую милость!
Budylda ventured several times to report this to Semipalatov, but the latter only waved his hands and, pacing about the office with Galamidov, reproached everyone for their ignorance. About two months passed this way, and the whole affair ended most terribly.
Будылда несколько раз осмеливался докладывать Семипалатову, но тот только руками махал и, расхаживая по правлению вместе с Галамидовым, попрекал всех невежеством. Прошло этак два месяца, и кончилась вся эта история ужаснейшим образом.
One day Merdyaev, arriving at work, instead of sitting down at his desk, went down on his knees in the middle of the office, burst into tears, and said:
Однажды Мердяев, придя на службу, вместо того, чтобы садиться за стол, стал среди присутствия на колени, заплакал и сказал:
“Forgive me, good Orthodox people, for I have been forging banknotes!”
– Простите меня, православные, за то, что я фальшивые бумажки делаю!
Then he went into the office and, kneeling before Semipalatov, said:
Затем он вошел в кабинет и, став перед Семипалатовым на колени, сказал:
“Forgive me, Your Excellency: yesterday I threw a little baby into a well!”
– Простите меня, ваше превосходительство: вчера я ребеночка в колодец бросил!
He struck his forehead on the floor and burst into sobs...
Стукнулся лбом о пол и зарыдал...
“What is the meaning of this?!” Semipalatov exclaimed in amazement.
– Что это значит?! – удивился Семипалатов.
“This is what it means, Your Excellency,” said Budylda, tears in his eyes, stepping forward, “that he’s lost his mind! His wits have gone astray! This is what your Galamidka has done with his writings! God sees everything, Your Excellency. And if my words don’t please you, then let me retire. Better to starve to death than to see such a thing in one’s old age!”
– А это то значит, ваше превосходительство, – сказал Будылда со слезами на глазах, выступая вперед, – что он ума решился! У него ум за разум зашел! Вот что ваш Галамидка сочинениями наделал! Бог всё видит, ваше превосходительство. А ежели вам мои слова не нравятся, то позвольте мне в отставку. Лучше с голоду помереть, чем этакое на старости лет видеть!
Semipalatov turned pale and paced from corner to corner.
Семипалатов побледнел и прошелся из угла в угол.
“Don’t admit Galamidov!” he said in a hollow voice. “And you, gentlemen, calm yourselves. I see my mistake now. Thank you, old man!”
– Не принимать Галамидова! – сказал он глухим голосом. – А вы, господа, успокойтесь. Я теперь вижу свою ошибку. Благодарю, старик!
And from that time on nothing more of the kind happened among us. Merdyaev recovered, but not entirely. And to this day, at the sight of a book, he trembles and turns away.
И с этой поры у вас больше ничего не было. Мердяев выздоровел, но не совсем. И до сих пор при виде книги он дрожит и отворачивается.