A Drama at the Hunt
Драма на охоте (истинное происшествие)
Headnote
1 A Drama at the Hunt (Драма на охоте) ran serially in the Moscow tabloid Novosti dnya (News of the Day) across 1884-85, under the byline “A. Chekhonte.” It is the only full-length novel Chekhov ever wrote, and for decades it was treated as an embarrassment – a piece of commercial hackwork tossed off for money, in the sensational mold of the detective serials the newspapers of the day fed their readers by the yard. Chekhov himself never collected it, never mentioned it in his letters, and scholars only established his authorship conclusively in the twentieth century. Modern criticism has been kinder: read as a novel rather than apologized for, it turns out to be a deliberate, sly dismantling of the very genre it appears to serve.
This text is the frame that opens the novel – the “true incident,” narrated by a magazine editor, of an unexpected visitor: Ivan Petrovich Kamyshev, a large, handsome, disarmingly candid former examining magistrate who has written a manuscript he wants published, called, he says a little sheepishly, A Drama at the Hunt. The editor is unimpressed by the title and the genre – the public, he says, has had its fill of Gaboriau and of the Russian imitator Shklyarevsky, whose byline supplied half the detective fiction of the period – but he takes the manuscript out of pity, sets it aside for two months, and then reads it in a single sitting and comes away disturbed by something in it he cannot quite name. What follows in the chapters after this frame is Kamyshev’s manuscript itself, presented without further editorial comment: an examining magistrate’s first-person account of a summer at a decaying country estate, a love triangle, and a murder he was assigned to investigate.
The device matters. By putting the whole novel inside another man’s manuscript, handed to an editor who admits he does not fully trust its author, Chekhov builds in a doubt that the classic detective story of the period never allows itself: what if the investigator’s account of the case is not reliable? The genial, oddly feminine gentleness Chekhov gives Kamyshev in this opening portrait – the soft voice, the light step, the eyes that recall a suffering animal’s – reads very differently once the novel’s plot has played out, and readers coming to the book for the first time are better served meeting Kamyshev here, cold, before anything else is known about him. The editor’s parting promise, that he will meet the reader again once Kamyshev’s manuscript has been read to its end, is kept in the short epilogue that closes the novel.
(A TRUE INCIDENT)
(ИСТИННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ)
On one of the April afternoons of 1880, my study was entered by
В один из апрельских полудней 1880 года в мой кабинет вошел
the watchman Andrei, who reported to me mysteriously that some gentleman had appeared at the editorial office
сторож Андрей и таинственно доложил мне, что в редакцию явился какой-то господин
and was earnestly asking for a meeting with the editor.
и убедительно просит свидания с редактором.
“Must be an official, sir,” Andrei added, “wearing a
– Должно быть, чиновник-с, – добавил Андрей, – с
cockade...”
кокардой...
“Ask him to come back another time,” I said. “
– Попроси его прийти в другое время, – сказал я. –
I’m busy today. Tell him the editor receives only on Saturdays.”
Сегодня я занят. Скажи, что редактор принимает только по субботам.
“He came the day before yesterday too, asking for you. He says it’s
– Он и третьего дня приходил, вас спрашивал. Говорит, что
important business. He’s begging, all but in tears. On Saturday, he says, he won’t be free...
дело большое. Просит и чуть не плачет. В субботу, говорит, ему несвободно...
Shall I show him in?”
Прикажете принять?
I sighed, laid down my pen, and settled in to wait for the gentleman with the cockade.
Я вздохнул, положил перо и принялся ждать господина с кокардой.
Beginning writers, and in general people not initiated into the secrets of the editorial office,
Начинающие писатели и вообще люди, не посвященные в редакционные тайны,
who fall into a sacred trembling at the very word “editorial office,” make one wait for
приходящие при слове "редакция" в священный трепет, заставляют ждать себя
a good while. Once the editor’s “show him in” has been given, they cough for a long time, blow
немалое время. Они, после редакторского "проси", долго кашляют, долго
their noses for a long time, open the door slowly, come in still more slowly, and thereby take up no small
сморкаются, медленно отворяют дверь, еще медленнее входят и этим отнимают немало
amount of time. But the gentleman with the cockade did not make me wait. Andrei had scarcely
времени. Господин же с кокардой не заставил ждать себя. Не успела за Андреем
closed the door behind him when I saw in my study a tall, broad-shouldered man
затвориться дверь, как я увидел в своем кабинете высокого широкоплечего мужчину,
holding a paper parcel in one hand and, in the other, a cap with a cockade.
державшего в одной руке бумажный сверток, а в другой – фуражку с кокардой.
The man who had so pressed for an audience with me plays a very
Человек, так добивавшийся свидания со мной, играет в моей
prominent part in my tale. It is necessary to describe his appearance.
повести очень видную роль. Необходимо описать его наружность.
He was, as I have said, tall, broad-shouldered, and thickset, like a fine
Он, как я уже сказал, высок, широкоплеч и плотен, как хорошая
draft horse. His whole body breathed health and strength. His face was rosy, his hands large,
рабочая лошадь. Все его тело дышит здоровьем и силой. Лицо розовое, руки велики,
his chest broad and muscular, his hair thick as a healthy boy’s. He was pushing
грудь широкая, мускулистая, волосы густы, как у здорового мальчика. Ему под
forty. He was dressed with taste and in the latest fashion, in a new, recently made
сорок. Одет он со вкусом и по последней моде в новенький, недавно сшитый
tricot suit. On his chest hung a heavy gold chain with charms, and on his little finger
триковый костюм. На груди большая золотая цепь с брелоками, на мизинце мелькает
a diamond ring flashed with tiny bright sparks. But the chief thing of all,
крошечными яркими звездочками бриллиантовый перстень. Но, что главнее всего и
and no small thing for any halfway respectable hero of a novel or
что так немаловажно для всякого мало-мальски порядочного героя романа или
tale – he was extraordinarily handsome. I am no woman and no painter. I understand little of
повести, – он чрезвычайно красив. Я не женщина и не художник. Мало я смыслю в
male beauty, but the gentleman with the cockade made an impression on me
мужской красоте, но господин с кокардой своею наружностью произвел на меня
with his looks all the same. His large, muscular face has stayed in my memory ever since. In
впечатление. Его большое мускулистое лицо осталось навсегда в моей памяти. На
that face you would see a true Greek nose with a slight hook, thin lips, and fine
этом лице вы увидите настоящий греческий нос с горбинкой, тонкие губы и хорошие
blue eyes, in which shone kindness and something else besides, hard to find
голубые глаза, в которых светятся доброта и еще что-то, чему трудно подобрать
a fitting name for. That “something” can be caught in the eyes of small animals
подходящее название. Это "что-то" можно подметить в глазах маленьких животных,
when they are pining, or when they are in pain. Something imploring, childlike, meekly
когда они тоскуют или когда им больно. Что-то умоляющее, детское, безропотно
suffering... Cunning and very clever people never have eyes like that.
терпящее... У хитрых и очень умных людей не бывает таких глаз.
His whole face breathed simplicity, a broad, plain
От всего лица так и веет простотой, широкой, простецкой
nature, truthfulness... If it is no lie that the face is the mirror of the soul, then on that first day
натурой, правдой... Если не ложь, что лицо есть зеркало души, то в первый день
of my acquaintance with the gentleman with the cockade I could have given my word of honor that he did not know
свидания с господином с кокардой я мог бы дать честное слово, что он не умеет
how to lie. I could even have staked a wager on it.
лгать. Я мог бы даже держать пари.
Whether I would have lost that wager or not, the reader will see further on.
Проиграл бы я пари или нет – читатель увидит далее.
His chestnut hair and beard were thick and soft as silk. They say
Каштановые волосы и борода густы и мягки, как шелк. Говорят,
that soft hair is a sign of a soft, tender, “silken” soul...
что мягкие волосы служат признаком мягкой, нежной, "шелковой" души...
Criminals and stubborn, wicked characters mostly have
Преступники и злые, упрямые характеры имеют, в большинстве случаев, жесткие
coarse hair. Whether that is true or not, the reader again will see further on... Neither the expression
волосы. Правда это или нет – читатель опять-таки увидит далее... Ни выражение
of his face nor his beard – nothing was so soft and tender in the gentleman with the cockade
лица, ни борода – ничто так не мягко и не нежно в господине с кокардой, как
as the movements of his large, heavy body. In these movements there showed breeding,
движения его большого, тяжелого тела. В этих движениях сквозят воспитанность,
lightness, grace, and even – forgive the expression – a certain
легкость, грация и даже – простите за выражение – некоторая женственность. Не
femininity. My hero needed little effort to bend a horseshoe or crush a
много нужно усилий моему герою, чтобы согнуть подкову или сплющить в кулаке
sardine tin in his fist, and yet not one of his movements betrayed him as
коробку из-под сардинок, а между тем ни одно его движение не выдает в нем
physically strong. He would take hold of a door handle or a hat as though it were a butterfly:
физически сильного. За дверную ручку или за шляпу он берется, как за бабочку:
gently, carefully, barely brushing it with his fingers. His steps were noiseless, his handshake weak.
нежно, осторожно, слегка касаясь пальцами. Шаги его бесшумны, рукопожатия слабы.
Looking at him, you forgot that he was mighty as Goliath, that with one hand he could
Глядя на него, забываешь, что он могуч, как Голиаф, что одной рукой может
lift what five editorial Andreis together could not lift. Watching his light
поднять он то, чего не поднять пяти редакционным Андреям. Глядя на его легкие
movements, you could not believe he was strong and heavy. Spencer might have called him a model
движения, не верится, что он силен и тяжел. Спенсер мог бы назвать его образцом
of grace.
грации.
Coming into my study, he grew embarrassed. His tender, sensitive
Войдя ко мне в кабинет, он сконфузился. Его нежную, чуткую
nature was evidently shocked by my frowning, displeased look.
натуру, вероятно, шокировал мой нахмуренный, недовольный вид.
“Forgive me, for God’s sake!” he began, in a soft, rich
– Извините, ради бога! – начал он мягким, сочным
baritone. “I am bursting in on you at the wrong hour and forcing you to make
баритоном. – Я врываюсь к вам не в урочное время и заставляю вас делать для
an exception for me. You are so busy! But you see, this is the matter, Mr. Editor: tomorrow
меня исключение. Вы так заняты! Но видите ли, в чем дело, г. редактор: я завтра
I leave for Odessa on some very important business... Had I the chance to put off this
уезжаю в Одессу по одному очень важному делу... Имей я возможность отложить эту
trip until Saturday, believe me, I would not be asking you to make an exception for me. I
поездку до субботы, то, верьте, я не просил бы вас делать для меня исключение. Я
bow before the rules, because I love order...”
преклоняюсь перед правилами, потому что люблю порядок...
“How much he does talk!” I thought, reaching my hand toward
"Как, однако, он много говорит!" – подумали, протягивая руку к
my pen, thereby giving him to understand that I had no time to spare. (I was rather worn out by
перу и тем давая знать, что мне некогда. (Уж больно надоели мне тогда
visitors just then!)
посетители!)
“I will take up only one minute of your time!” my hero
– Я отниму у вас одну только минуту! – продолжал мой
went on, in an apologetic voice. “But first of all, allow me to introduce myself...
герой извиняющимся голосом. – Но прежде всего позвольте представиться...
Кандидат прав Иван Петрович Камышев, бывший судебный следователь... К пишущим
fraternity I have not the honor to belong, but nonetheless I have come to you with purely
людям не имею чести принадлежать, но, тем не менее, явился к вам с чисто
literary aims. Before you stands one who wishes to become a beginner, despite
писательскими целями. Перед вами стоит желающий попасть в начинающие, несмотря
being pushing forty. But better late than never.”
на свои под сорок. Но лучше поздно, чем никогда.
“Delighted... What can I do for you?”
– Очень рад... Чем могу быть полезен?
The would-be beginner sat down and went on, looking at the floor
Желающий попасть в начинающие сел и продолжал, глядя на пол
with his imploring eyes:
своими умоляющими глазами:
“I have dragged along a little tale, which I
– Я притащил к вам маленькую повесть, которую мне
would like to have printed in your newspaper. I will tell you frankly, Mr. Editor:
хотелось бы напечатать в вашей газете. Я вам откровенно скажу, г. редактор:
I did not write my tale for the glory of authorship, nor for sweet sounds... For
написал я свою повесть не для авторской славы и не для звуков сладких... Для
these fine things I have grown too old. I am setting out on the path of authorship simply from
этих хороших вещей я уже постарел. Вступаю же на путь авторский просто из
mercenary motives... I want to earn something... I now have decidedly no
меркантильных побуждений... Заработать хочется... Я теперь решительно никаких не
occupation. I was, you know, an examining magistrate in S. district, served five
имею занятий. Был, знаете ли, судебным следователем в С-м уезде, прослужил пять
years and more, but neither made a fortune nor kept my innocence...”
с лишком лет, но ни капитала не нажил, ни невинности не сохранил...
Kamyshev raised his kind eyes to me and laughed
Камышев вскинул на меня своими добрыми глазами и тихо
softly.
засмеялся.
“A tiresome service... I served and served, waved my hand, and
– Надоедная служба... Служил-служил, махнул рукой и
gave it up. I have no occupation now, almost nothing to eat... And if you, setting aside
бросил. Занятий у меня теперь нет, есть почти нечего... И если вы, минуя
its merits, print my tale, you will do me more than a favor...
достоинства, напечатаете мою повесть, то сделаете мне больше, чем одолжение...
You will help me... A newspaper is not an almshouse, not a house of charity... I know
Вы поможете мне... Газета не богадельня, не странно-приимный дом... Я это знаю,
that... but... be so kind...”
но... уж вы будьте так добры...
“He’s lying!” I thought.
"Лжешь"! – подумал я.
The charms and the ring on his little finger sat poorly with writing for the sake of
Брелоки и перстень на мизинце плохо вязались с письмом ради
a crust of bread, and besides, across Kamyshev’s face there flitted a barely perceptible cloud, catchable only by a practiced
куска хлеба, да и по лицу Камышева пробежала чуть заметная, уловимая опытным
eye, the kind you see on the faces of people who rarely lie.
глазом тучка, которую можно видеть на лицах только редко лгущих людей.
“What is your tale’s subject?” I asked.
– Какой сюжет вашей повести? – спросил я.
“The subject... How shall I put it? The subject is not new... Love,
– Сюжет... Как бы вам сказать? Сюжет не новый... Любовь,
murder... But you will read it, you will see... ‘From the Notes of an Examining Magistrate’...”
убийство... Да вы прочтете, увидите... "Из записок судебного следователя"...
I evidently winced, for Kamyshev blinked in confusion,
Я, вероятно, поморщился, потому что Камышев сконфуженно замигал
started, and said quickly:
глазами, встрепенулся и проговорил быстро:
“My tale is written after the pattern of former examining
– Повесть моя написана по шаблону бывших судебных
magistrates, but... in it you will find fact, truth... Everything depicted in it,
следователей, но... в ней вы найдете быль, правду... Все, что в ней изображено,
every bit of it, from cover to cover, took place before my own eyes... I was both an eyewitness and even
все от крышки до крышки происходило на моих глазах... Я был и очевидцем и даже
a participant.”
действующим лицом.
“The truth of it is not the point... One need not necessarily have seen a thing to
– Дело не в правде... Не нужно непременно видеть, чтоб
describe it... That is not important. The point is that our poor public has long since
описать... Это не важно. Дело в том, что наша бедная публика давно уже набила
had its fill of Gaboriau and Shklyarevsky. It is tired of all these mysterious murders,
оскомину на Габорио и Шкляревском. Ей надоели все эти таинственные убийства,
the detectives’ tangled schemes, and the extraordinary resourcefulness of the interrogating magistrates.
хитросплетения сыщиков и необыкновенная находчивость допрашивающих следователей.
The public is, of course, of various kinds, but I speak of the public that reads my
Публика, конечно, разная бывает, но я говорю о той публике, которая читает мою
newspaper. What is your tale called?”
газету. Как называется ваша повесть?
“A Drama at the Hunt.”
– "Драма на охоте".
“Hm... Not very serious, you know... And, frankly speaking,
– Гм... Несерьезно, знаете ли... Да и, откровенно говоря,
I have such a mass of material piled up that there is decidedly no possibility of
у меня накопилась такая масса материала, что решительно нет возможности
taking on new pieces, even ones of undoubted merit...”
принимать новые вещи, даже при несомненных их достоинствах...
“But do take mine, please... You say
– А уж мою-то вещь примите, пожалуйста... Вы говорите,
it is not serious, but... it is hard to judge a thing without having seen it... And can you really not
что несерьезно, но... трудно ведь назвать вещь, не видавши ее... И неужели вы не
allow that examining magistrates too might write seriously?”
можете допустить, что и судебные следователи могут писать серьезно?
All this Kamyshev said stammering, twirling a pencil between his fingers
Все это проговорил Камышев заикаясь, вертя между пальцами
and looking at his own feet. He ended by growing thoroughly embarrassed and blinking
карандаш и глядя себе ноги. Кончил он тем, что сильно сконфузился и замигал
his eyes. I felt sorry for him.
глазами. Мне стало жаль его.
“Very well, leave it,” I said. “Only I do not promise you
– Хорошо, оставьте, – сказал я. – Только не обещаю вам,
that your tale will be read soon. You will have to wait...”
что ваша повесть будет прочтена в скором времени. Вам придется подождать...
“Long?”
– Долго?
“I don’t know... Come back in about two, or
– Не знаю... Зайдите месяца... этак через два, через
three months...”
три...
“That’s a good while... But I dare not insist... Let it be
– Долгонько... Но не смею настаивать... Пусть будет
as you say...”
по-вашему...
Kamyshev rose and took hold of his cap.
Камышев поднялся и взялся за фуражку.
“Thank you for the audience,” he said. “I’ll go home now
– Спасибо за аудиенцию, – сказал он. – Пойду теперь
and live on hope. Three months of hope! But then, I’ve worn out my welcome.
домой и буду питать себя надеждами. Три месяца надежд! Но, однако, я вам надоел.
Honor to bid you good day!”
Честь имею кланяться!
“Allow me, just one word,” I said, leafing through
– Позвольте, одно только слово, – сказал я, перелистывая
his thick notebook, written over in a small hand. “You write here in the first
его толстую, исписанную мелким почерком тетрадь. – Вы пишете здесь от первого
person... You mean, then, yourself, by the examining magistrate?”
лица... Вы, стало быть, под судебным следователем разумеете здесь себя?
“Yes, but under another name. My part in this tale
– Да, но под другой фамилией. Роль моя в этой повести
is somewhat scandalous... It would be awkward under my own name... So, in three months?”
несколько скандальна... Неловко же под своей фамилией... Так через три месяца?
“Yes, no sooner than that, perhaps...”
– Да, пожалуй, не ранее...
“Keep well!”
– Будьте здоровехоньки!
The former examining magistrate bowed gallantly, took hold
Бывший судебный следователь галантно раскланялся, осторожно
of the door handle carefully, and vanished, leaving his work on my desk. I took
взялся за дверную ручку и исчез, оставив на моем столе свое произведение. Я взял
the notebook and put it away in my desk.
тетрадь и спрятал ее в стол.
The tale of the handsome Kamyshev rested in my desk for two months.
Повесть красавца Камышева покоилась в моем столе два месяца.
One day, leaving the office for my dacha, I remembered it and took it with me.
Однажды, уезжая из редакции на дачу, я вспомнил о ней и взял ее с собою.
Sitting in the train car, I opened the notebook and began reading from the middle.
Сидя в вагоне, я открыл тетрадь и начал читать из середины.
The middle interested me. That same evening, despite
Середина заинтересовала меня. В тот же день вечером я, несмотря на отсутствие
a lack of leisure, I read the whole tale from the beginning to the word “The End,” written in a broad,
досуга, прочел всю повесть от начала до слова "Конец", написанного размашистым
sweeping hand. That night I read the tale through once more, and at dawn I paced the terrace from corner
почерком. Ночью я еще раз прочел эту повесть, а на заре ходил по террасе из угла
to corner, rubbing my temples as though I wanted to rub out of my head some new,
в угол и тер себе виски, словно хотел вытереть из головы новую, внезапно
suddenly descended, tormenting thought... And the thought was indeed tormenting,
набежавшую, мучительную мысль... А мысль была действительно мучительная,
unbearably sharp... It seemed to me that I, no examining magistrate and still less
невыносимо острая... Мне казалось, что я, не судебный следователь и еще того
a sworn psychologist, had uncovered the terrible secret of a man, a secret
менее не присяжный психолог, открыл страшную тайну одного человека, тайну, до
that was none of my business at all... I paced the terrace and tried to persuade myself not to believe
которой мне не было никакого дела... Я ходил по террасе и убеждал себя не верить
my own discovery...
своему открытию...
Kamyshev’s tale did not find its way into my newspaper, for reasons set forth
Повесть Камышева не попала в мою газету по причинам, изложенным
at the end of my talk with the reader. I shall meet the reader once more. For now,
в конце моей беседы с читателем. С читателем я встречусь еще раз. Теперь же,
taking my leave of him for a long while, I offer for his reading Kamyshev’s tale.
надолго расставаясь с ним, я предлагаю на его прочтение повесть Камышева.
This tale does not stand out from the ordinary run. It has a good many longueurs,
Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот,
not a few rough patches... The author has a weakness for effects and forceful phrases...
немало шероховатостей... Автор питает слабость к эффектам и сильным фразам...
One can see that he is writing for the first time in his life, in an unpracticed, untrained
Видно, что он пишет первый раз в жизни, рукой непривычной, невоспитанной... Но
hand... But all the same his tale reads easily. It has a plot, and sense too, and, what matters
все-таки повесть его читается легко. Фабула есть, смысл тоже, и, что важнее
most of all, it is original, quite distinctive, and, as they say, sui
всего, она оригинальна, очень характерна и то, что называется, sui generis. Есть
generis. There are, too, certain literary merits in it. It is worth reading... Here it is:
в ней и кое-какие литературные достоинства. Прочесть ее стоит... Вот она: