Two Scandals
Два скандала
Headnote
1 Two Scandals (“Dva skandala” in the original) appeared in 1880, among the very first stories the twenty-year-old medical student Chekhov published under the name “Antosha Chekhonte.” Like several of his earliest theater sketches, it is built out of the backstage world he knew from the cheap seats and the wings: a conductor, a chorus girl, and the petty tyrannies of provincial and Moscow opera houses, where careers turn on a missed eighth-beat and a director’s temper is a kind of local weather.
The story is a diptych, its two halves separated by five years and a change of fortune. In the first, an unnamed conductor – vain, foul-mouthed, worshipped by his own account of himself as a guardian of “sacred art” – persecutes a red-haired eighteen-year-old chorus singer for singing out of tune, seduces her within the same week he has publicly humiliated her, keeps her for a season, and throws her into the street, half-dressed, into the cold and rain, the moment a public disgrace (engineered by her own distraction, watching him through a peephole in the curtain) threatens his reputation. Chekhov narrates all of this in the conductor’s own self-justifying idiom, letting the man’s cruelty and self-pity report themselves without a word of authorial comment – an early, broad-strokes version of the objectivity he would refine for the rest of his career.
The second half turns the joke. Five years on, the same conductor, now engaged for a single night in a provincial town, discovers that the woman he ruined is on stage before him as a leading soprano – transformed, assured, unrecognizable in everything but her face – and in his astonishment drops his baton mid-overture, causing the second scandal of the title. He is undone this time not by her failure but by his own, and the story ends on his self-pitying tears and a single unanswered question, left for the reader rather than the narrator to press home: why did his conscience wait five years to speak, and only after his own humiliation gave it a reason to?
Two gears govern the piece, both at the fast, farcical pitch of the Chekhonte years: the conductor’s operatic rage, played almost entirely for comedy, and the girl’s interior suffering, rendered with a tenderness that keeps breaking through the joke. Chekhov does not resolve the tension between them – the comedy of the conductor’s tantrums sits directly against the real cruelty of what he does to her – and that unresolved doubleness, worked in miniature here, is already the doubleness of the mature stories.
"Stop, damn you! If these goat-tenors don’t quit singing off pitch, I’m leaving! Look at your music, you redhead! You, redhead, third from the right! I’m talking to you! If you don’t know how to sing, then what the devil are you doing climbing onto a stage with that crow’s caw of yours? Start again from the beginning!"
– Стойте, чёрт вас возьми! Если эти козлы-тенора не перестанут рознить, то я уйду! Глядеть в ноты, рыжая! Вы, рыжая, третья с правой стороны! Я с вами говорю! Если не умеете петь, то за каким чёртом вы лезете на сцену со своим вороньим карканьем? Начинайте сначала!
So he shouted, cracking his conductor’s baton against the score. These shaggy conductor-gentlemen are forgiven a great deal. And it can’t be otherwise. For if he sends everyone to the devil, curses, and tears his hair, it is because by doing so he is standing up for sacred art, with which no one dares to trifle. He stands guard; and if not for him, who would keep those loathsome half-tones out of the air, the ones that are forever disturbing and murdering harmony? He guards that harmony, and for it he is ready to hang the whole world and himself along with it. One cannot be angry with him. If he were standing up for himself – well, that would be another matter!
Так кричал он и трещал по партитуре своей дирижерской палочкой. Этим косматым господам дирижерам многое прощается. Да иначе и нельзя. Ведь если он посылает к чёрту, бранится и рвет на себе волосы, то этим самым он заступается за святое искусство, с которым никто не смеет шутить. Он стоит настороже, а не будь его, кто бы не пускал в воздух этих отвратительных полутонов, которые то и дело расстраивают и убивают гармонию? Он бережет эту гармонию и за нее готов повесить весь свет и сам повеситься. На него нельзя сердиться. Заступайся он за себя, ну тогда другое дело!
The greater part of his bile, bitter and foaming, fell to the lot of the red-haired girl standing third on the right flank. He was ready to swallow her whole, to see her sink through the earth, to break her in two and throw her out the window. She sang more off pitch than anyone, and he hated and despised her, the redhead, more than anyone alive. If she had sunk through the floor, died on the spot before his eyes, if some grimy lamplighter had set her alight in place of a lamp or beaten her publicly, he would have laughed for joy.
Большая часть его желчи, горькой, пенящейся, доставалась на долю рыжей девочки, стоявшей третьей с правого фланга. Он готов был проглотить ее, провалить сквозь землю, поломать и выбросить в окно. Она рознила больше всех, и он ненавидел и презирал ее, рыжую, больше всех на свете. Если б она провалилась сквозь землю, умерла тут же на его глазах, если бы запачканный ламповщик зажег ее вместо лампы или побил ее публично, он захохотал бы от счастья.
"Ah, damn you! Understand, once and for all, that you know as much about music as – " – he broke off – "that it isn’t ’F sharp’ there, just plain ’F’! Teach this ignoramus her notes! Well, sing it alone, then! Begin! Second violin, get out of here to the devil with that unrosined bow of yours!"
– А, чёрт вас возьми! Поймите же, наконец, что вы столько же смыслите восемнадцати томах. Том первый (1883 – 1884). – М.: Наука, 1983. ей, что там не "фа диэз", а просто "фа"! Поучите этого неуча нотам! Ну, пойте одна! Начинайте! Вторая скрипка, убирайтесь вы к чёрту с вашим неподмазанным смычком!
She, an eighteen-year-old girl, stood looking at her music and trembling like a string that has just been plucked hard by a finger. Her small face kept flushing, like a glow on the horizon. Tears stood in her eyes, ready at any moment to fall on the black pinheads of the musical notes. If only the silken, golden hair that fell like a waterfall over her shoulders and back could hide her face from people, she would have been happy.
Она, восемнадцатилетняя девочка, стояла, глядела в ноты и дрожала, как струна, которую сильно дернули пальцем. Ее маленькое лицо то и дело вспыхивало, как зарево. На глазах блестели слезы, готовые каждую минуту закапать на музыкальные значки с черными булавочными головками. Если бы шёлковые золотистые волосы, которые водопадом падали на ее плечи и спину, скрыли ее лицо от людей, она была бы счастлива.
Her breast rose under her bodice like a wave. There, under the bodice and the breast, a terrible commotion was going on: anguish, pangs of conscience, contempt for herself, fear... The poor girl felt herself guilty, and her conscience had scratched raw everything inside her. She was guilty before art, before the conductor, before her fellow performers, before the orchestra, and no doubt she would be guilty before the public too... If they hissed her off, they would be right a thousand times over. Her eyes were afraid to look at people, but she felt that everyone was looking at her with hatred and contempt... He most of all! He was ready to fling her to the edge of the earth, as far as possible from his musical ears.
Ее грудь вздымалась под корсажем, как волна. Там, под корсажем и грудью, происходила страшная возня: тоска, угрызения совести, презрение к самой себе, страх... Бедная девочка чувствовала себя виноватой, и совесть исцарапала все ее внутренности. Она виновата перед искусством, дирижером, товарищами, оркестром и, наверное, будет виновата и перед публикой... Если ее ошикают, то будут тысячу раз правы. Глаза ее боялись глядеть на людей, но она чувствовала, что на нее глядят все с ненавистью и презрением... В особенности он! Он готов швырнуть ее на край света, подальше от своих музыкальных ушей.
"God, make me sing properly!" she thought, and in her strong, trembling soprano there sounded a note of despair.
"Боже, прикажи мне петь как следует!" – думала она, и в ее сильном дрожащем сопрано слышалась отчаянная нотка.
He did not want to understand that note; he only cursed and clutched at his long hair. What did he care for her suffering, if there was a performance that evening!
Он не хотел понять этой нотки, а бранился и хватал себя за длинные волосы. Плевать ему на страдания, если вечером спектакль!
"This is beyond everything! This girl is ready to cut my throat today with that goat’s voice of hers! You are no prima donna, you’re a washerwoman! Take the music from the redhead!"
– Это из рук вон! Эта девчонка готова сегодня зарезать меня своим козлиным голосом! Вы не примадонна, а прачка! Возьмите у рыжей ноты!
She would have been glad to sing well, not to sing false... And she knew how not to sing false; she was a mistress of her craft. But was it her fault that her eyes would not obey her? They, those beautiful but unconscientious eyes, which she would curse to her dying day, instead of watching the music and following the movements of his baton, kept looking at his tousled hair and at the conductor’s eyes – from which sparks flew at her, and into which it was terrifying to look. The poor girl loved, senseless with love, a face across which clouds and lightning ran. Was it her fault that her small mind, instead of drowning itself in the rehearsal, thought about extraneous things that get in the way of working, of living, of being at peace...
Она рада бы петь хорошо, не фальшивить... Она и умела не фальшивить, была мастером своего дела. Но разве виновата она была, что ее глаза не повиновались ей? Они, эти красивые, но недобросовестные глаза, которые она будет проклинать до самой смерти, они, вместо того чтобы глядеть в ноты и следить за движениями его палочки, смотрели в волосы и в глаза дирижера... Ее глазам нравились всклокоченные волосы и дирижерские глаза, из которых сыпались на нее искры и в которые страшно смотреть. Бедная девочка без памяти любила лицо, по которому бегали тучи и молнии. Разве виновата она была, что ее маленький ум, вместо того чтобы утонуть в репетиции, думал о посторонних вещах, которые мешают дело делать, жить, быть покойной...
Her eyes fixed on the music, then ran from the music to his baton, from the baton to his white necktie, his chin, his little mustache, and so on...
Глаза ее устремлялись в ноты, с нот они перебегали на его палочку, с палочки на его белый галстух, подбородок, усики и так далее...
"Take the music from her! She’s ill!" he shouted at last. "I am not going on!"
– Возьмите у нее ноты! Она больна! – крикнул наконец он. – Я не продолжаю!
"Yes, I am ill," she whispered submissively, ready to beg a thousand pardons...
– Да, я больна, – прошептала покорно она, готовая просить тысячу извинений...
She was let go home, and her place in the performance was taken by another singer, one with a worse voice but one who knew how to take a critical view of her own work, to labor honestly and conscientiously, without thinking about white neckties and little mustaches.
Ее отпустили домой, и ее место в спектакле было занято другой, у которой хуже голос, но которая умеет критически относиться к своему делу, работать честно, добросовестно, не думая о белом галстухе и усиках.
And at home he gave her no peace. Coming back from the theater, she fell onto her bed. Burying her head under the pillow, she saw in the darkness behind her closed eyes his face, twisted with anger, and it seemed to her that he was striking her temples with his baton. This impudent man was her first love!
И дома он не давал ей покоя. Приехав из театра, она упала на постель. Спрятав голову под подушку, она видела во мраке своих закрытых глаз его физиономию, искаженную гневом, и ей казалось, что он бьет ее по вискам своей палочкой. Этот дерзкий был ее первою любовью!
And the first pancake came out a lump.
И первый блин вышел комом.
The next day, after the rehearsal, her fellow artists came to call on her, to ask after her health. It had been printed in the newspapers and on the playbills that she had fallen ill. The director of the theater came, the stage manager came, and each expressed his respectful concern. He came too.
На другой день после репетиции к ней приезжали ее товарищи по искусству, чтобы осведомиться об ее здоровье. В газетах и на афишах было напечатано, что она заболела. Приезжал директор театра, режиссер, и каждый засвидетельствовал ей свое почтительное участие. Приезжал и он.
When he is not standing at the head of the orchestra and is not looking at his score, he is a completely different man. Then he is polite, gracious, and deferential, like a boy. Over his face is spread a deferential, sugary little smile. He not only does not send anyone to the devil, he is even afraid, in the presence of ladies, to smoke or to cross his legs. A kinder or more decent man would be hard to find.
Когда он не стоит во главе оркестра и не глядит на свою партитуру, он совсем другой человек. Тогда он вежлив, любезен и почтителен, как мальчик. По лицу его разлита почтительная, сладенькая улыбочка. Он не только не посылает к чёрту, но даже боится в присутствии дам курить и класть ногу на ногу. Тогда добрей и порядочней его трудно найти человека.
He arrived with a very worried face and told her that her illness was a great misfortune for art, that all her fellow artists, and he himself, were ready to give up anything at all, only so that "notre petit rossignol" our little nightingale (French) might be well and at peace. Oh, these illnesses! How much they had taken from art. Someone must tell the director that if there continued to be a draft on the stage, no one would agree to go on serving, everyone would leave. Health is dearer than anything in the world! He pressed her little hand with feeling, sighed sincerely, asked permission to call on her once more, and left, cursing illnesses.
Он приехал с очень озабоченным лицом и сказал ей, что ее болезнь – большое несчастие для искусства, что все ее товарищи и он сам готовы всё отдать для того только, чтобы "notre petit rossignol" наш маленький соловей (франц.). был здоров и покоен. О, эти болезни! Они многое отняли у искусства. Нужно сказать директору, что если на сцене будет по-прежнему сквозной ветер, то никто не согласится служить, всякий уйдет. Здоровье дороже всего на свете! Он с чувством пожал ее ручку, искренно вздохнул, попросил позволения побывать у нее еще раз и уехал, проклиная болезни.
A splendid fellow! But then, when she declared herself well and returned to the stage, he sent her once more to the "very blackest" devil, and once more lightning ran across his face.
Славный малый! Но зато, когда она сказалась здоровой и пожаловала на сцену, он опять послал ее к "самому черному" чёрту, и опять по лицу его забегали молнии.
At bottom he is a very decent man. She was standing once in the wings and, leaning against a rose bush of artificial flowers, was watching his movements. Her breath caught with delight at the sight of this man. He stood in the wings, laughing loudly, drinking champagne with Mephistopheles and Valentin. Witticisms poured from his mouth, a mouth accustomed to sending people to the devil. Having drunk three glasses, he left the singers and made his way to the entrance to the orchestra, where the violins and cellos were already tuning up. He passed by her, smiling, radiant, waving his hands. His face burned with contentment. Who would dare say he was a poor conductor? No one! She blushed and smiled at him. He, drunk, stopped beside her and began to speak:
В сущности он очень порядочный человек. Она стояла однажды за кулисами и, опершись о розовый куст с деревянными цветами, следила за его движениями. Дух ее захватывало от восторга при виде этого человека. Он стоял за кулисами и, громко хохоча, пил с Мефистофелем и Валентином шампанское. Остроты так и сыпались из его рта, привыкшего посылать к чёрту. Выпивши три стакана, он отошел от певцов и направился к выходу в оркестр, где уже настраивались скрипки и виолончели. Он прошел мимо нее, улыбаясь, сияя и махая руками. Лицо его горело довольством. Кто осмелится сказать, что он плохой дирижер? Никто! Она покраснела и улыбнулась ему. Он, пьяный, остановился около нее и заговорил:
"I’ve gone soft..." he said. "My God! I feel so good today! Ha! Ha! You’re all so lovely today! What wonderful hair you have! My God, can it be I’ve never noticed until now what a wonderful mane this nightingale has?"
– Я раскис... – сказал он. – Боже мой! Мне так хорошо сегодня! Ха! ха! Вы сегодня все такие хорошие! У вас чудные волосы! Боже мой, неужели я до сих пор не замечал, что у этого соловья такая чудная грива?
He bent down and kissed her shoulder, where her hair lay.
Он нагнулся и поцеловал ее плечо, на котором лежали волосы.
"I’ve gone soft, on account of that cursed wine... My dear nightingale, we won’t make any more mistakes, will we? We’ll sing carefully? Why do you sing so often out of tune? It never used to happen with you, my little golden head!"
– Я раскис через это проклятое вино... Мой милый соловей, ведь мы не будем больше ошибаться? Будем со вниманием петь? Зачем вы так часто фальшивите? С вами этого не было прежде, золотая головка!
The conductor had gone entirely soft, and he kissed her hand. She began to speak too...
Дирижер совсем раскис и поцеловал ее руку. Она тоже заговорила...
"Don’t scold me... For I... I... You are killing me with your scolding... I cannot bear it... I swear it to you!"
– Не браните меня... Ведь я... я... Вы меня убиваете своей бранью... Я не перенесу... Клянусь вам!
And tears started in her eyes. Without noticing it herself, she leaned on his arm and very nearly hung from it.
И слезы навернулись на ее глазах. Она, сама того не замечая, оперлась о его локоть и почти повисла на нем.
"But you don’t know... You are so cruel. I swear to you..."
– Ведь вы не знаете... Вы такой злой. Клянусь вам...
He sat down on the bush and very nearly toppled off it... To keep from falling, he caught hold of her waist.
Он сел на куст и чуть не свалился с него... Чтобы не свалиться, он ухватился за ее талию.
"There’s the bell, my little one. Until the next interval!"
– Звонок, моя крошка. До следующего антракта!
After the performance she did not ride home alone. Riding with her was he, drunk, laughing with happiness, gone entirely soft! How happy she was! My God! She rode along, felt his embrace, and could not believe her own happiness. It seemed to her that fate itself was lying! But however that may be, for a whole week the public read on the playbill that the conductor and his lady were ill... He did not leave her side for a whole week, and that week seemed to them both a single minute. The girl let him go only when it grew awkward to keep hiding from people and doing nothing.
После спектакля она ехала домой не одна. С ней ехал пьяный, хохочущий от счастья, раскисший он! Как она счастлива! Боже мой! Она ехала, чувствовала его объятия и не верила своему счастию. Ей казалось, что лжет судьба! Но как бы там ни было, а целую неделю публика читала в афише, что дирижер и его она больны... Он не выходил от нее целую неделю, и эта неделя показалась обоим минутой. Девочка отпустила его от себя только тогда, когда уж неловко было скрываться от людей и ничего не делать.
"We need to air out our love a little," said the conductor on the seventh day. "I’ve grown homesick for my orchestra."
– Нужно проветрить нашу любовь, – сказал дирижер на седьмой день. – Я соскучился без своего оркестра.
On the eighth day he was already waving his baton and sending everyone to the devil, not excepting even "the redhead."
На восьмой день он уже махал палочкой и посылал к чёрту всех, не исключая даже и "рыжей".
These women love like cats. My heroine, having taken up with her monster and begun to live with him, did not give up her foolish habits. As before, instead of watching her music and his baton, she watched his necktie and his face... At rehearsals and during performances she sang out of tune, more often now than before. And how he scolded her for it! Before, he had scolded her only at rehearsals; now he could do it at home too, after the performance, standing before her bed. Sentimental girl! It was enough for her, while she was singing, to glance at the beloved face, to fall a full quarter-beat behind or falter in her voice. When she was singing, she watched him from the stage; when she was not singing, she stood in the wings and never took her eyes off his long figure. During the interval they would meet in the dressing room, where the two of them drank champagne and laughed at her admirers. When the orchestra played the overture, she stood on the stage and watched him through a small hole in the curtain. Through that hole the actors laugh at the bald heads in the front row and reckon the size of the house by counting the visible heads.
Эти женщины любят, как кошки. Моя героиня, сошедшись и начавши жить со своим пугалом, не отказалась от своих глупых привычек. Она по-прежнему, вместо того чтобы глядеть в ноты и на палочку, глядела на его галстух и лицо... На репетициях и во время спектакля она то и дело фальшивила и еще в большей степени, чем прежде. Зато же и бранил он ее! Прежде бранил он ее только на репетициях, теперь же мог это делать и дома, после спектакля, стоя перед ее постелью. Сентиментальная девчонка! Достаточно ей было, когда она пела, взглянуть на любимое лицо, чтобы отстать на целых четверть такта или вздрогнуть голосом. Когда она пела, она глядела на него со сцены, когда же не пела, она стояла за кулисами и не отрывала глаз от его длинной фигуры. Во время антракта они сходились в уборной, где оба пили шампанское и смеялись над ее поклонниками. Когда оркестр играл увертюру, она стояла на сцене и глядела на него в маленькое отверстие в занавесе. В это отверстие актеры смеются над плешью первого ряда и по количеству видимых голов определяют величину сбора.
The hole in the curtain ruined her happiness. A scandal occurred.
Отверстие в занавесе погубило ее счастье. Случился скандал.
One Shrovetide, when the theater is fullest, they were giving The Huguenots. When the conductor, before the beginning, was making his way between the music stands to his place, she was already standing at the curtain, gazing greedily, with a pounding heart, through the hole.
В одну масленицу, когда театр бывает наименее пуст, давали "Гугенотов". Когда дирижер перед началом пробирался между пюпитрами к своему месту, она стояла уже у занавеса и с жадностью, с замиранием сердца глядела в отверстие.
He composed a sourly serious expression and waved his baton in every direction. The overture began. His handsome face was at first relatively calm... Then, as the overture drew toward its middle, lightning began to run across his right cheek and his right eye narrowed. Disorder was audible on the right: the flute had gone false there, and the bassoon coughed out of time. A cough can spoil an entrance. Then his left cheek reddened and began to twitch. So much movement and fire in that face! She watched him and felt herself in seventh heaven, at the very summit of bliss.
Он состроил кисло-серьезную физиономию и замахал во все стороны своей палочкой. Заиграли увертюру. Красивое лицо его сначала было относительно покойно... Потом же, когда увертюра близилась к середине, по его правой щеке забегали молнии и правый глаз прищурился. Беспорядок слышался справа: там сфальшивила флейта и не вовремя закашлял фагот. Кашель может помешать начать вовремя. Потом покраснела и задвигалась левая щека. Сколько движения и огня в этом лице! Она глядела на него и чувствовала себя на седьмом небе, наверху блаженства.
"The cello to the devil!" he muttered through his teeth, quickly, barely audible.
– Виолончель к чертям! – пробормотал он сквозь зубы быстро, чуть слышно.
That cello knows its notes but refuses to know its soul! How can one entrust so tender and mellow an instrument to people who cannot feel? Spasms ran across the conductor’s whole face, and his free hand gripped the music stand, as though the stand were to blame for the fat cellist playing only for money, and not because his soul wanted to!
Эта виолончель знает ноты, но не хочет знать души! Можно ли поручать этот нежный и мягкозвучный инструмент людям, не умеющим чувствовать? По всему лицу дирижера забегали судороги, и свободная рука вцепилась в пюпитр, точно пюпитр виноват в том, что толстый виолончелист играет только ради денег, а не потому, что этого хочется его душе!
"Off the stage with him!" someone called out nearby...
– Долой со сцены! – послышалось где-то вблизи...
Suddenly the conductor’s face lit up and shone with happiness. His lips smiled. One of the difficult passages had been carried off by the first violins more than brilliantly. This is pleasant to a conductor’s heart. My red-haired heroine felt something pleasant in her own soul too, as if she herself had been playing among the first violins, or had a conductor’s heart. But it was not a conductor’s heart, though a conductor sat inside it. "The redheaded little devil," seeing the smiling face, smiled herself too... but it was not the moment to smile. Something supernatural and terribly foolish happened...
Вдруг лицо дирижера просияло и засветилось счастьем. Губы его улыбнулись. Одно из трудных мест было пройдено первыми скрипками более чем блистательно. Это приятно дирижерскому сердцу. У моей рыжеволосой героини стало на душе тоже приятно, как будто бы она играла на первых скрипках или имела дирижерское сердце. Но это сердце было не дирижерское, хотя и сидел в нем дирижер. "Рыжая чертовка", глядя на улыбающееся лицо, сама заулыбалась... но не время было улыбаться. Случилось нечто сверхъестественное и ужасно глупое...
The hole suddenly vanished before her eye. Where had it gone? Overhead something rustled, as if an even wind had begun to blow... Something crept up her face... What had happened? She began searching with her eye for the hole, to see the beloved face, but instead of the hole she suddenly saw a whole mass of light, high and deep... In that mass of light countless lights and heads flickered, and among those various heads she saw the conductor’s head... The conductor’s head looked at her and froze in astonishment... Then astonishment gave way to inexpressible horror and despair... Without noticing it herself, she took half a step toward the footlights... From the second tier came laughter, and soon the whole theater was drowning in endless laughter and hissing. The devil take it! At The Huguenots there would now be singing a lady in gloves, a hat, and a gown of the very latest fashion!..
Отверстие вдруг исчезло перед ее глазом. Куда оно девалось? Наверху что-то зашумело, точно подул ровный ветер... По ее лицу что-то поползло вверх... Что случилось? Она начала глазом искать отверстие, чтобы увидеть любимое лицо, но вместо отверстия она увидала вдруг целую массу света, высокую и глубокую... В массе света замелькало бесчисленное множество огней и голов, и между этими разнообразными головами она увидела дирижерскую голову... Дирижерская голова посмотрела на нее и замерла от изумления... Потом изумление уступило место невыразимому ужасу и отчаянию... Она, сама того не замечая, сделала полшага к рампе... Из второго яруса послышался смех, и скоро весь театр утонул в нескончаемом смехе и шиканье. Чёрт возьми! На "Гугенотах" будет петь барыня в перчатках, шляпе и платье самого новейшего времени!..
"Ha-ha-ha!"
– Ха-ха-ха!
In the front row the laughing bald heads began to stir... A commotion arose... And his face grew old and wrinkled, like the face of Aesop! It breathed hatred, curses... He stamped his foot and flung his conductor’s baton to the floor – a baton he would not have traded for a field marshal’s staff. The orchestra carried on some nonsense for a second and fell silent... She drew back and, staggering, glanced to one side... To one side were the wings, from which pale, malicious snouts watched her... Those animal snouts hissed...
В первом ряду задвигались смеющиеся плеши... Поднялся шум... А его лицо стало старо и морщинисто, как лицо Эзопа! Оно дышало ненавистью, проклятиями... Он топнул ногой и бросил под ноги свою дирижерскую палочку, которую он не променяет на фельдмаршальский жезл. Оркестр секунду понес чепуху и умолк... Она отступила назад и, пошатываясь, поглядела в сторону... В стороне были кулисы, из-за которых смотрели на нее бледные, злобные рыла... Эти звериные рыла шипели...
"You’re ruining us!" hissed the impresario...
– Вы губите нас! – шипел антрепренер...
The curtain crept down slowly, wavering, irresolute, as though it were being lowered to the wrong place... She swayed and leaned against a wing...
Занавес пополз вниз медленно, волнуясь, нерешительно, точно его спускали не туда, куда нужно... Она зашаталась и оперлась о кулису...
"You’re ruining me, you depraved madwoman... oh, may the devil take you, you most loathsome creature!"
– Вы губите меня, развратная, сумасшедшая... о, чтобы чёрт тебя забрал, отвратительнейшая гадина!
This was said by the same voice which, an hour before, when she had been getting ready for the theater, had whispered to her: "One cannot help loving you, my little one! You are my good genius! Your kiss is worth Mohammed’s paradise!" And now? She was ruined, on her honor, ruined!
Это говорил голос, который час тому назад, когда она собиралась в театр, шептал ей: "Тебя нельзя не любить, моя крошка! Ты мой добрый гений! Твой поцелуй стоит магометова рая!" А теперь? Она погибла, честное слово погибла!
By the time order had been restored in the theater and the enraged conductor had set about the overture a second time, she was already at home. She undressed quickly and jumped under the blanket. Lying down, it is not so frightening to die as it is standing or sitting, and she was certain that remorse and anguish would kill her... She buried her head under the pillow and, trembling, afraid to think, gasping with shame, twisted about under the blanket... The blanket smelled of the cigars he smoked... What would he say, when he came?
Когда порядок в театре был водворен и взбешенный дирижер принялся во второй раз за увертюру, она была уже у себя дома. Она быстро разделась и прыгнула под одеяло. Лежа не так страшно умирать, как стоя или сидя, а она была уверена, что угрызения совести и тоска убьют ее... Она спрятала голову под подушку и, дрожа, боясь думать и задыхаясь от стыда, завертелась под одеялом... От одеяла пахло сигарами, которые курил он... Что-то он скажет, когда придет?
At three in the morning he came. The conductor was drunk. He had drunk himself into it from grief and rage. His legs would not hold him, and his hands and lips trembled like leaves in a faint wind. Without taking off his fur coat and hat, he went up to the bed and stood a minute in silence. She held her breath.
В третьем часу ночи пришел он. Дирижер был пьян. Он напился с горя и от бешенства. Ноги его подгибались, а руки и губы дрожали, как листья при слабом ветре. Он, не скидая шубы и шапки, подошел к постели и постоял минуту молча. Она притаила дыхание.
"We can sleep in peace after disgracing ourselves before the whole world!" he hissed. "We, true artists, know how to make our peace with our conscience! A true artiste! Ha! Ha! Witch!"
– Мы можем спать покойно после того, как осрамились на весь свет! – прошипел он. – Мы, истинные артисты, умеем мириться со своею совестью! Истинная артистка! Ха! ха! Ведьма!
He tore the blanket off her and flung it toward the fireplace.
Он сдернул с нее одеяло и швырнул его к камину.
"Do you know what you did? You made a laughingstock of me, may the devil take you! Do you know that? Or don’t you know it? Get up!"
– Знаешь, что ты сделала? Ты посмеялась надо мной, чтоб чёрт забрал тебя! Ты знаешь это? Или ты не знаешь? Вставай!
He wrenched her by the arm. She sat on the edge of the bed and hid her face behind her tangled hair. Her shoulders were trembling.
Он рванул ее за руку. Она села на край кровати и спрятала свое лицо за спутавшимися волосами. Плечи ее дрожали.
"Forgive me!"
– Прости меня!
"Ha! Ha! Redhead!"
– Ха! ха! Рыжая!
He tore at her nightgown and saw a shoulder, white as snow, a wonderful shoulder. But he had no thought to spare for shoulders.
Он рванул ее за сорочку и увидел белое, как снег, чудное плечо. Но ему было не до плеч.
"Out of my house! Get dressed! You’ve poisoned my life, you worthless thing!"
– Вон из моего дома! Одевайся! Ты отравила мою жизнь, ничтожная!
She went to the chair where her dress lay in a disorderly heap, and began to dress. She had poisoned his life! It was base and vile of her to poison the life of this great man. She would go away, so as not to go on with such baseness. There were others enough to poison lives without her...
Она пошла к стулу, на котором беспорядочной кучей лежало ее платье, и начала одеваться. Она отравила его жизнь! Подло и гнусно с ее стороны отравлять жизнь этого великого человека! Она уйдет, чтобы не продолжать этой подлости. И без нее есть кому отравлять жизни...
"Get out of here! At once!"
– Вон отсюда! Сейчас же!
He threw her jacket in her face and ground his teeth. She dressed and stood by the door. He fell silent. But the silence did not last long. The conductor, swaying, pointed her to the door. She went out into the entryway. He opened the door to the street.
Он бросил ей в лицо кофточку и заскрежетал зубами. Она оделась и встала около двери. Он замолчал. Но недолго продолжалось молчание. Дирижер, покачиваясь, указал ей на дверь. Она вышла в переднюю. Он отворил дверь на улицу.
"Away, vile creature!"
– Прочь, мерзкая!
And, taking her by her small back, he pushed her out...
И, взяв ее за маленькую спину, он вытолкал ее...
"Farewell!" she whispered, in a voice of repentance, and vanished into the darkness.
– Прощай! – прошептала она кающимся голосом и исчезла в темноте.
And it was foggy and cold... A fine rain drizzled down from the sky...
А было туманно и холодно... С неба моросил мелкий дождь...
"To the devil!" the conductor shouted after her and, without listening to the sound of her footsteps slapping through the mud, locked the door. Having driven his mistress out into the cold fog, he settled into his warm bed and began to snore.
– К чёрту! – крикнул ей вослед дирижер и, не прислушиваясь к ее шлепанью по грязи, запер дверь. Выгнав подругу в холодный туман, он улегся в теплую постель и захрапел.
"Serves her right!" he said in the morning, waking up, but... he was lying! Cats were scratching at his musical soul, and longing for the redhead gripped his heart. For a week he went about half drunk, suffering, waiting for her, tormented by not knowing. He thought she would come, he believed it... But she did not come. Poisoning the life of a man she loved more than her own was not in her plans. She was struck from the list of the theater’s artists for "improper conduct." No one troubled to inform her of her dismissal, because no one knew where she had vanished to. They knew nothing, but they supposed a great deal...
– Так ей и следует! – сказал он утром, проснувшись, но... он лгал! Кошки скребли его музыкальную душу, и тоска по рыжей защемила его сердце. Неделю ходил он, как полупьяный, страдая, поджидая ее и терзаясь неизвестностью. Он думал, что она придет, верил в это... Но она не пришла. Отравление человека, которого она любит больше жизни, не входит в ее программу. Ее вычеркнули из списка артисток театра за "неприличное поведение". Ей не простили скандала. Об отставке ей не было сообщено, потому что никто не знал, куда она исчезла. Не знали ничего, но предполагали многое...
"She’s frozen to death, or drowned herself!" the conductor supposed.
– Она замерзла или утопилась! – предполагал дирижер.
In half a year they had forgotten her. The conductor forgot her too. On the conscience of every handsome artist there are many women, and to remember every one of them a man would need too large a memory.
Через полгода забыли о ней. Забыл о ней и дирижер. На совести каждого красивого артиста много женщин, и чтобы помнить каждую, нужно иметь слишком большую память.
Everything is punished in this world, if one is to believe virtuous and pious people. Was the conductor punished?
Всё наказывается на этом свете, если верить добродетельным и благочестивым людям. Был ли наказан дирижер?
Yes, he was.
Да, был.
Five years later the conductor was passing through the town of X. In X. there was a fine opera house, and he stayed on a day to make the acquaintance of its company. He put up at the best hotel, and on the very first morning after his arrival received a letter which shows plainly what popularity my long-haired hero enjoyed. The letter asked him to conduct Faust. Conductor N. had suddenly fallen ill, and the conductor’s baton stood vacant. Would he not consent, my hero (they asked him in the letter), to take on the labor and treat the most musical inhabitants of the town of X. to his art? My hero consented.
Пять лет спустя дирижер проезжал через город X. В X. прекрасная опера, и он остался в нем на день, чтобы познакомиться с ее составом. Остановился он в лучшем Hotel’е и в первое же утро после приезда получил письмо, которое ясно показывает, какою популярностью пользовался мой длинноволосый герой. В письме просили его продирижировать "Фауста". Дирижер Н. внезапно заболел, и дирижерская палочка вакантна. Не пожелает ли он, мой герой (просили его в письме), взять на себя труд воспользоваться случаем и угостить своим искусством музыкальнейших обывателей города X.? Мой герой согласился.
He took up the baton, and the "foreign" musicians beheld a face of lightning and storm clouds. There was a great deal of lightning. And no wonder: there had been no rehearsals, and he had to begin dazzling them with his art straight from the performance itself.
Он взялся за палочку, и "чужие" музыканты увидели лицо с молниями и тучами. Молний было много. И немудрено: репетиций не было, и пришлось начинать блистать своим искусством прямо со спектакля.
The first act passed off well. The same happened with the second. But during the third a small scandal occurred. A conductor does not make a habit of looking at the stage, or anywhere else at all. All his attention is turned to the score.
Первое действие прошло благополучно. То же случилось и со вторым. Но во время третьего произошел маленький скандал. Дирижер не имеет привычки смотреть на сцену или куда бы то ни было. Всё его внимание обращено на партитуру.
When, in the third act, Marguerite – a fine, strong soprano – began to sing her song at the spinning wheel, he smiled with pleasure: the lady sang charmingly. But when this same lady came in an eighth of a beat late, lightning ran across his face, and he glared at the stage with hatred. But checkmate to the lightning! His mouth fell wide open in astonishment, and his eyes grew as large as a calf’s.
Когда в третьем действии Маргарита, прекрасное, сильное сопрано, запела за прялкой свою песню, он улыбнулся от удовольствия: барыня пела прелестно. Но когда же эта самая барыня опоздала на осьмую такта, по лицу его пробежали молнии, и он с ненавистью поглядел на сцену. Но шах и мат молниям! Рот широко раскрылся от изумления, и глаза стали большими, как у теленка.
On the stage, at the spinning wheel, sat the very redhead he had once driven from her warm bed and pushed out into the dark, cold fog. There at the spinning wheel sat she, the redhead, but no longer quite the one he had driven out – another woman now. The face was the same, but the voice and the body were not. Both were more refined, more graceful, and bolder in their movements.
На сцене за прялкой сидела та рыжая, которую он когда-то выгнал из теплой постели и толкнул в темный, холодный туман. За прялкой сидела она, рыжая, но уже не совсем такая, какую он выгнал, а другая. Лицо было прежнее, но голос и тело не те. Тот и другое были изящнее, грациознее и смелее в своих движениях.
The conductor’s mouth fell open and he turned pale. His baton began to twitch nervously, flailed about disorderly in one spot, and froze in one position...
Дирижер разинул рот и побледнел. Палочка его нервно задвигалась, беспорядочно заболталась на одном месте и замерла в одном положении...
"It’s she!" he said aloud, and laughed.
– Это она! – сказал он вслух и засмеялся.
Astonishment, rapture, and boundless joy took hold of his soul. His redhead, whom he had driven out, had not been lost, but had become a great artist. This is pleasant to a conductor’s heart. One more luminary in the sky, and art, in his own person, was choking on its joy!
Удивление, восторг и беспредельная радость овладели его душой. Его рыжая, которую он выгнал, не пропала, а стала великаном. Это приятно для его дирижерского сердца. Одним светилом больше, и искусство в его лице захлебывается от радости!
"It’s she! She!"
– Это она! Она!
The baton froze in one position, and when, wishing to set things right, he swung it, it flew out of his hand and clattered on the floor... The first violin looked at him in astonishment and bent down for the baton. The cello thought the conductor had been taken ill, fell silent, then started again, but out of time... The sounds spun and whirled in the air and, seeking a way out of the disorder, struck up a scandalous discord...
Палочка замерла в одном положении, и когда он, желая поправить дело, махнул ею, она выпала из его рук и застучала по полу... Первая скрипка с удивлением поглядела на него и нагнулась за палочкой. Виолончель подумала, что с дирижером дурно, замолкла и опять начала, но невпопад... Звуки завертелись, закружились в воздухе и, ища выхода из беспорядка, затянули возмутительную резь...
She, the red-haired Marguerite, sprang up and measured "these drunkards" with an angry glance – who... She turned pale, and her eyes darted to the conductor...
Она, рыжая Маргарита, вскочила и гневным взором измерила "этих пьяниц", которые... Она побледнела, и глаза ее забегали по дирижеру...
And the public, which cares for nothing at all, which had paid its money, burst into a crackle of catcalls and whistles...
А публика, которой нет ни до чего дела, которая заплатила свои деньги, затрещала и засвистала...
To complete the scandal, Marguerite shrieked across the whole theater and, raising her arms, threw herself bodily toward the footlights... She had recognized him, and now saw nothing but the lightning and the storm clouds that had again gathered on his face.
К довершению скандала Маргарита взвизгнула на весь театр и, подняв вверх руки, подалась всем телом к рампе... Она узнала его и теперь ничего не видела, кроме молний и туч, опять появившихся на его лице.
"Ah, cursed creature!" he shouted, and struck the score with his fist.
– А, проклятая гадина! – крикнул он и ударил кулаком по партитуре.
What would Gounod have said, if he had seen how they mocked his creation! Oh, Gounod would have killed him, and been right to do it!
Что сказал бы Гуно, если бы видел, как издеваются над его творением! О, Гуно убил бы его и был бы прав!
He had erred for the first time in his life, and that error, that scandal, he could not forgive himself.
Он ошибся первый раз в жизни, и той ошибки, того скандала не простил он себе.
He ran from the theater with his lower lip bleeding, and, running to his hotel, locked himself in. Locked in, he sat for three days and three nights, occupied with self-contemplation and self-flagellation.
Он выбежал из театра с окровавленной нижней губой и, прибежав к себе в отель, заперся. Запершись, просидел он три дня и три ночи, занимаясь самосозерцанием и самобичеванием.
The musicians say that he went gray in those three days and nights, and tore out half the hair on his head...
Музыканты рассказывают, что он поседел в эти трое суток и выдернул из своей головы половину волос...
"I insulted her!" he weeps now, whenever he is drunk. "I ruined her part! I am no conductor!"
– Я оскорбил ее! – плачет он теперь, когда бывает пьян. – Я испортил ее партию! Я – не дирижер!
Why, then, did he say nothing of the kind after he had driven her out?
Отчего же он не говорил ничего подобного после того, как выгнал ее?