The Twenty-Ninth of June (the tale of a hunter who never hits his mark)
Двадцать девятое июня (рассказ охотника, никогда в цель не попадающего)
Headnote
"The Twenty-Ninth of June" dates from 1880, the first year Chekhov – twenty years old, a medical student at Moscow University, publishing under the signature Antosha Chekhonte – began placing sketches in the comic weeklies that paid by the line and demanded nothing more than a fast setup and a faster punchline. The twenty-ninth of June, old style, was the feast of Peter and Paul, the traditional opening day of the hunting season in Russia, and the title promises the reader a familiar genre: the sporting sketch. Chekhov delivers something closer to its opposite – a story in which six men climb into one overcrowded carriage to hunt game and instead spend the entire excursion hunting one another, and in which not a single shot at an actual bird is ever fired.
The subtitle – "the tale of a hunter who never hits his mark" – announces the joke before the story starts: this is a chronicle of misses. Otletaev’s six-hundred-rouble gun, boasted over for pages, is never fired at the kite in the sky it was meant to prove itself against; the one clean kill in the whole piece, a corncrake shot by the quarrelsome son-in-law Predpolozhensky, barely registers before the party is at each other’s throats again over a bottle of cordial. The hunt is a pretext that keeps failing to become the story, while the real occasion – six men trapped together by class deference, family obligation, and boredom, needling each other over a gun’s price, a doctor’s conscience, a newspaper subscription – keeps insisting on being it instead.
This is Chekhov at his fastest and broadest: dialogue built almost entirely of interruption, insult, and reversal, characters who contradict themselves within a single speech, a narrator who reports the chaos without editorial comment and lets the reader supply the exasperation. The closing proverb – "in Otletaevka a crayfish is a fish, a fool is a wise man, and a quarrel is a living word" – plays on the Russian saying that in a lean season "even a crayfish is a fish," here turned to describe a household where the ordinary measures of sense and value are quietly inverted. Nothing here yet has the weight of the mature stories, but the mechanism that will carry "Ward No. 6" and "The Darling" is already visible in miniature: people who talk past each other, an ending that refuses to resolve into a lesson, and a narrator who trusts the reader to feel what the characters cannot say.
(The tale of a hunter who never hits his mark)
(Рассказ охотника, никогда в цель не попадающего)
It was four o’clock in the morning...
Было четыре часа утра...
The steppe was bathed in the gold of the first sunbeams and, wet with dew, sparkled as if strewn with diamond dust. The fog had been driven off by the morning wind and stood beyond the river now like a wall of lead. The rye ears, the heads of burdock and wild rose, stood quiet, still, only now and then bowing to one another and whispering. Above the grass and above our heads, gliding smoothly on their wings, hung kites, hobby-falcons, and owls. They were hunting...
Степь обливалась золотом первых солнечных лучей и, покрытая росой, сверкала, точно усыпанная бриллиантовою пылью. Туман прогнало утренним ветром, и он остановился за рекой свинцовой стеной. Ржаные колосья, головки репейника и шиповника стояли тихо, смирно, только изредка покланиваясь друг другу и пошептывая. Над травой и над нашими головами, плавно помахивая крыльями, носились коршуны, кобчики и совы. Они охотились...
Akim Petrovich Otletaev, justice of the peace, district doctor, myself, Otletaev’s son-in-law Predpolozhensky, and the district elder Kozoedov were all six of us riding out to the hunt in Otletaev’s open carriage. Behind the carriage, tongues lolling, ran four dogs. The district doctor and I are skinny sorts, the rest of them fat as hundred-bucket barrels, so that though the ancestral carriage was both wide and deep, we were packed in devilishly tight. I kept jabbing Kozoedov in the stomach with my elbow and my gun-butt. We all jostled, puffed, scowled, hated one another with our whole souls, and waited impatiently for the moment we could climb out of the carriage. We were driving further into the steppe to shoot partridge, little bustard, quail, marsh game, and, should fortune glance our way, great bustard. Otletaev, owner of the carriage and the horses, led us – it was by his grace that we were going hunting at all. Our bodies were crushed, but our souls were filled with joys of the very highest order!
Аким Петрович Отлетаев, мировой судья, земский врач, я, зять Отлетаева Предположенский и волостной старшина Козоедов ехали все шестеро на отлетаевской коляске-розвальне на охоту. За коляской, вывалив языки, бежали четыре пса. Я и земский врач народ худенький, остальные же толсты, как стоведерные бочки, а потому, несмотря на то, что дедовская коляска была и широка и глубока, нам было до чёртиков тесно. Я то и дело толкал локтем и ружейным прикладом в живот Козоедова. Все мы толкались, пыхтели, морщились, всей душой ненавидели друг друга и с нетерпением ждали того времени, когда нам можно будет вылезть из коляски. Ехали мы подальше в степь пострелять куропаток, стрепетов, перепелов, болотной дичи и, если фортуна оглянется на нас, дрохв. Предводительствовал нами хозяин коляски и коней Отлетаев, по милости которого мы и ехали на охоту. Тела наши были сдавлены, но зато души были преисполнены радостями самого высшего качества!
Whoever has never gone hunting, never tramped off after game, cannot understand these joys. We held our guns and looked at them as fondly as mothers look at sons who show great promise.
Кто никогда не ездил и не шлялся на охоту, тому не понять этих радостей. Мы держали наши ружья и глядели на них так любовно, как маменьки глядят на своих сыночков, подающих большие надежды.
"And what’s our route to be?" I asked, once we had driven some ten versts from Otletaevka.
– А каков наш будет маршрут? – спросил я, когда мы отъехали от Отлетаевки верст на десять.
"We’re off to Yelanchik now," answered Otletaev, "to shoot snipe... It’s about eight versts from here. We’ll take a shot at the quail in the millet too... Once we’ve had our fill of quail we’ll camp for the night, and by first light tomorrow the real shooting will begin..."
– Сейчас едем на Еланчик, – отвечал Отлетаев, – бекасов стрелять... Отсюда это верст восемь будет. Там же и перепелов на просе постреляем... Пострелявши перепелов, ночевать станем, а уж завтра чуть свет у нас самая-то настоящая стрельба начнется...
"Well, gentlemen, what do you think," I asked, pointing a finger at a kite bathing far off in the blue of the sky, "can one hit it from here? Would you hit it?"
– А что, господа, как думаете, – спросил я, показывая пальцем на коршуна, который купался далеко в небесной синеве, – можно ли попасть отсюда? Попадете?
"You wouldn’t!" said Otletaev. "Too far! Though from my gun – you’d hit it..."
– Не попадешь! – сказал Отлетаев. – Далеко очень! Впрочем, из моего ружья попадешь...
"Not even from your gun would you hit it," observed Predpolozhensky.
– И из вашего ружья не попадешь, – заметил Предположенский.
"You’d hit it. Not with shot – it wouldn’t carry – but with a bullet, for certain..."
– Попадешь. Дробью не попадешь, не достанет, а пулей наверно...
"Not even with a bullet."
– И пулей не попадешь.
"Now permit me to know whether I’d hit it or not! You don’t know my gun, but I do... You’ve never in your life seen a good gun, that’s why this seems so strange to you... I’ve hit things farther off than that..."
– Уж это позвольте мне знать, попаду я или не попаду! Вы ружья моего не знаете, а я знаю... Вы отродясь не видали хороших ружей, а потому это вам и кажется таким странным... Я и дальше попадал...
Predpolozhensky tipped his head back and burst out laughing...
Предположенский откинул назад голову и засмеялся...
"What are you laughing at?" Otletaev went on. "Don’t believe me, I suppose?"
– Чего же смеешься? – продолжал Отлетаев. – Не веришь, небось?
"Of course I don’t believe you."
– Разумеется, не верю.
"Hm... So you don’t know my gun... A remarkable gun! Six hundred silver roubles it cost, and not for nothing..."
– Гм... Ружья моего, значит, не знаешь... Ружье замечательное! Недаром шестьсот целковых стоит...
"How mu...ch??" asked Predpolozhensky, craning his neck... "How much? Say it again, Papasha!"
– Сколь...ко?? – спросил Предположенский и вытянул шею... – Сколько? Повторите, папаша!
"Six hundred roubles... What are you laughing at? Take a look at the gun first, and then bare your teeth!"
– Шестьсот рублей... Чего же ты смеешься? Ты погляди на ружье, да потом и скаль зубы!
"I see it... Whose make?"
– Я вижу... Чьей фабрики?
"Marseilles... Lepellier’s factory..."
– Марсельское... Фабрики Лепелье...
"Lepellier? Never heard of any such factory... A gun’s a gun... It’s worth a hundred roubles, maybe... I don’t like it, Father-in-law, when you lie! Why lie? I don’t understand – why lie?"
– Лепелье? Не слыхал что-то такой фабрики... Ружье, как ружье... Рублей сто стоит... Не люблю, тесть, когда вы врете! Зачем врать? Я не понимаю, зачем врать?
"It’s a good gun," observed the justice of the peace, "but it isn’t worth six hundred. You overpaid, Akim Petrovich!"
– Ружье хорошее, – заметил мировой, – но шестисот не стоит. Вы переплатили, Аким Петрович!
"He didn’t overpay at all!" Predpolozhensky flared up. "He’s lying! Lying like a schoolboy!"
– Он вовсе не переплачивал! – горячился Предположенский, – он врет! Врет, как школяр!
Otletaev fidgeted and turned red.
Отлетаев завертелся и покраснел.
"Not the sort to lie," he said. "So there! And you – you’re the one who lies! Yes! You’re always looking to needle somebody. One oughtn’t to travel with you. I don’t know why I ever agreed to bring you!.."
– Не таковский, чтоб врать, – сказал он. – Так-то-с! Ты вот... ты вот так врешь! Ну да! Ты вот так и норовишь уколоть! С тобой ездить не следует. Я не знаю, зачем я с тобой поехал!..
"And you shouldn’t have... Why lie, I don’t understand! He lies like a pig!"
– И не ездил бы... Зачем врать, не понимаю! Врет, как свинья!
"You’re the pig yourself! A pig and a fool both..."
– Сам свинья! Свинья и дурак вместе с тем...
We began trying to talk Predpolozhensky round.
Мы начали усовещевать Предположенского.
"Let him not lie, then!" the unyielding son-in-law defended himself. "My soul rebels when someone lies... And let him not call me pig, either. He’s the pig, that’s what! And if it displeases him that I’ve come along, then... the devil take him! I can just as well not come!"
– Пусть он не врет! – оправдывался непокорный зять. – Моя душа возмущается, ежели кто врет... И свиньей пусть не бранится. Сам он свинья, вот что! А если ему неприятно, что я еду, так... шут с ним! Я могу и не ехать!
"Now, enough! Akim Petrovich never meant to insult you! Is it worth stirring up a storm over trifles?"
– Ну, полноте! Аким Петрович и не думал вас оскорблять! Стоит ли поднимать бурю из-за пустяков?
Predpolozhensky puffed up like an overfed turkey and fell silent.
Предположенский надулся, как объевшийся индюк, и умолк.
"That won’t do, sir!" Kozoedov addressed Predpolozhensky after a little while. "That won’t do, sir! He’s, one might say, in place of a father to you now, your father-in-law, and here you go being rude to him... A sin, that is!"
– Нельзя-с! – обратился, немного погодя, к Предположенскому Козоедов. – Нельзя-с! Он вам теперь, можно сказать, заместо родителев, тесть он вам, а вы грубости наносите... А грешно!
The son-in-law glanced contemptuously at the elder and gave a sardonic little smirk...
Зять взглянул презрительно на старшину и сардонически усмехнулся...
"Is anyone asking you?" he said. "Asking, are they? Hold your tongue, when... Sit, if you’re sitting!.. In place of a father... You can’t even talk right yet, and still you climb in... Hm... Homespun snout... Yokel!"
– Тебя спрашивают нешто? – спросил он. – Спрашивают? Молчи, коли... Сиди, ежели сидишь!.. Заместо родителев... Говорить еще не умеешь, а тоже лезешь... Гм... Суконное ры... Мужлан!
"There now, see what you’re like! You don’t care for it when folk sit quietly. I may have come up from simple stock, I may say, and never gone through any education, but I can say that I carry all manner of feelings in my breast, and in my heart, and in my soul, while you, for all your years of schooling, have none of that... So there!"
– Вот видите-с, какие вы! Не любите, коли люди покойно сидят. Я хотя и из простого звания произошел, хотя, могу сказать, и никакого образования не проходил, но могу сказать, что имею в груди, и в сердце, и в душе всякие чувства, а вы вот так нет, хоть вы и науки проходили по всем степеням... Так-то-с!
"Enough, gentlemen!" I broke in. "Enough preaching morals at one another! Let’s have some quiet..."
– Перестаньте, господа! – вмешался я. – Полно вам друг другу мораль читать! Давайте молчать...
Otletaev, snuffling, hauled a bulky, badly worn cigar-case out of his side pocket and thrust his fat fingers into it. The doctor and the justice of the peace both reached out their hands toward his cigar-case.
Отлетаев с сопеньем вытащил из бокового кармана объемистый, сильно потертый портсигар и запустил в него свои толстые пальцы. Доктор и мировой протянули руки к его портсигару.
"No, sir, excuse me, sir!" said Otletaev with feeling. "Friendship is friendship, but tobacco’s a thing apart. I won’t have enough for myself as it is... It’s a long road, and I’ve only got some four dozen cigarettes on me..."
– Нет-с, извините-с! – сказал внушительно Отлетаев. – Дружба дружбой, а табачок врозь. Мне самому не хватит... Дорога велика, а у меня папирос-то с собой только четыре десятка...
The doctor and the justice of the peace were badly embarrassed, and, to hide their confusion from the light of day, took to whistling something from Madame Angot.
Доктор и мировой сильно сконфузились и, чтобы скрыть подальше от света белого свой конфуз, засвистали из "Мадам Анго".
Otletaev was stupid as forty thousand brothers put together, and a terrible boor besides...
Отлетаев был глуп, как сорок тысяч братьев, и невежа страшная...
We could none of us stand him. The embarrassed doctor lit a cigarette of his own and began telling stories. He told some twenty of them; of these only one was not smutty, the rest simply melted away in our ears.
Мы его терпеть не могли. Сконфуженный доктор закурил собственную папироску и начал рассказывать анекдоты. Рассказал он их штук двадцать; из них только один не был сальным, остальные же так и таяли в наших ушах.
"Well, my good fellow, you’re quite the wit!" I praised the doctor. "I didn’t know you were such a humorist!"
– А вы, батенька, мастер! – похвалил я доктора. – Не знал я, что вы такой юморист!
"Ah, yes... We know a thing or two," said the doctor. "If I cared to write for the magazines, I’d have millions. I’d earn more than the lot of you."
– Да-с... Кое-что знаем, – сказал доктор. – Ежели б я захотел в журналах сотрудничать, то миллионы бы имел. Больше вашего зарабатывал бы.
"I don’t doubt it... Why don’t you write for them, then?"
– Не сомневаюсь... Чего же не сотрудничаете?
"I don’t want to!"
– Не хочу!
"Why not?"
– Почему же?
"I don’t want to, that’s all! I have a conscience! Is it likely a man with a conscience could write in your magazines? Never! I don’t even read the papers, ever! I consider anyone who subscribes to them, wastes his money on them, a fool..."
– Не хочу, вот и всё! Совесть есть! Нешто человек с совестью может в ваших журналах писать? Никогда! Я даже не читаю никогда газет! Считаю болванами тех, кто выписывает их, тратит деньги...
"And I think the opposite," observed the justice of the peace, "I consider anyone who doesn’t spend money on the papers a fool..."
– А я наоборот, – заметил мировой, – считаю тех болванами, кто не тратит деньги на газеты...
"The doctor’s out of sorts today," I said. "Let’s not provoke him..."
– Доктор не в духе сегодня, – сказал я. – Не будем его трогать...
"Who told you I’m out of sorts? I’m in fine spirits... You stand up for the papers because you write in them, but to my mind they’re... pah! Not worth a rotten egg. They lie, lie, and lie. The champion liars and gossips! The newspapermen are the same as the lawyers... They lie and have no conscience!"
– Кто вам сказал, что я не в духе? Я в духе... Вы потому так заступаетесь за газеты, что в них пишете, а по-моему, они... тьфу! Яйца выеденного не стоят. Врут, врут и врут. Первые вруны и сплетники! Газетчики – те же адвокаты... Врут и не имеют совести!
"I was a lawyer myself," said the justice of the peace, "and I had a conscience."
– Я был адвокатом, – сказал мировой, – а совесть имел.
Predpolozhensky and Kozoedov exchanged glances and smirked slyly.
Предположенский и Козоедов переглянулись и ехидно улыбнулись.
"I don’t mean you... I mean in general... In general they’re all crooks... Newspapermen, lawyers, all of them..."
– Я не про вас говорю... Я вообще... Вообще все мошенники... И газетчики, и адвокаты, и все...
I, instead of keeping quiet, went on defending the newspapermen. The justice of the peace went on defending the lawyers... A quarrel rose up in the carriage.
Я, вместо того чтобы молчать, продолжал заступаться за газетчиков. Мировой продолжал заступаться за адвокатов... В коляске поднялся спор.
"And what of your medicine, eh?" I seized on. "Medicine? What’s that worth? No lying there, I suppose? Only taking the money! What is a doctor? A doctor is a preface to the gravedigger... that’s what, sir! Though I don’t know why I’m arguing with you at all – do you even have logic? You finished the university, but you argue like a bathhouse attendant..."
– А медицина-то ваша? – ухватился я. – Медицина? Что она стоит? Небось не врете? Только денежки берете! Что такое доктор? Доктор есть предисловие гробокопателя... вот что-с! Впрочем, я не знаю, для чего я с вами спорю? Разве у вас есть логика? Вы кончили университет, но рассуждаете, как банщик...
"Speak calmly, if you please! One may manage, I believe, without insults!"
– Говорите хладнокровно! Можно, полагаю, и без оскорблений!
"We go abusing the newspapermen and the lawyers," Predpolozhensky broke in with a bass rumble, "and don’t see the biggest liar of all right under our noses... Have a chat with our dear father-in-law here, he’d out-lie any lawyer at the trade..."
– Газетчиков и адвокатов ругаем, – забасил Предположенский, – а самой настоящей-то врали и не видим... Потолкуйте-ка с тестюшкой, он любого адвоката по брехательной части за пояс заткнет...
And so it went on... Word after word, grimace after grimace, gossip after gossip, and the whole thing went to the devil knows where...
И так далее... Слово за слово, гримаса за гримасой, сплетня за сплетней, и дело зашло чёрт знает куда...
We began recounting everything that had built up in our souls against one another over the winter. We outdid old maids at it.
Мы начали рассказывать всё, что за зиму накопилось в наших душах друг против друга. Мы перещеголяли старых девок.
Meanwhile, while we, unslept and half-drunk, needled one another, the sun climbed higher and higher... The fog had vanished completely, and a summer day had begun... All around was quiet, fine...
Между тем пока мы, не выспавшиеся, полупьяные, каверзили друг против друга, солнце поднималось всё выше и выше... Туман исчез окончательно, и начался летний день... Было кругом тихо, славно...
Only we alone disturbed the stillness...
Только мы одни нарушали тишину...
Driving up to the first little marsh we came across, we climbed out of the carriage and, cross and sulking, wandered off in different directions. Kozoedov undertook to restore harmony among us. He tossed a three-kopeck coin high in the air, fired at it, and hit it. We all gathered round, picked up the coin, counted the pellet-marks on it, and somehow got to talking again.
Подъехав к первому попавшемуся болотцу, мы вылезли из коляски и, сердитые, надутые, побрели в разные стороны. Водворять среди нас согласие взялся Козоедов. Он подбросил высоко вверх трехкопеечную монету, выстрелил в нее и попал. Мы все вместе подняли монету, сосчитали на ней число следов от дроби и кое-как разговорились.
Predpolozhensky flushed a corncrake and killed it. We congratulated him and gave a cheer. Harmony would have been fully restored had it not been for the doctor. The doctor, while we were congratulating Predpolozhensky on his first success, went over to the carriage, untied a bundle, and set about treating himself to vodka and a snack.
Предположенский согнал коростеля и убил. Мы его поздравили и крикнули "ура". Согласие было бы окончательно водворено, если бы не доктор. Доктор, пока мы поздравляли Предположенского с первым успехом, подошел к коляске, развязал кулек и принялся ублажать себя водочкой и закуской.
"Doctor! What are you doing there?" cried Otletaev.
– Доктор! Что это вы там делаете? – крикнул Отлетаев.
"Eating and drinking."
– Ем и пью.
"What right have you to help yourself?"
– Какое же вы имеете право распоряжаться?
"What of it?"
– А что?
"Was that laid in for you? I don’t understand this, forgive me, this piggishness! Couldn’t wait! What’s this you’ve uncorked? Good heavens! That’s my cordial! What right have you, my dear sir?"
– Это для вас положено? Не понимаю этого, извините, свинства! Не мог подождать! Что это вы раскупорили? Батюшки! Это моя настойка! Какое вы имеете право, милостивый государь?
"Don’t shout, if you please! Quietly now!"
– Не кричите, пожалуйста! Потише!
"But I took that cordial for myself! I’m weak in health, I took the cordial, and... there you are! Uncorked! Asked for it, he did! Wrap up that salmon!"
– Ведь эту настойку я для себя взял! Слаб здоровьем, взял настойки, и... на поди! Раскупорили! Просили его! Заверните балык!
"I won’t wrap it up! You should know, you rude and tactless man, that on a hunt everything’s held in common... What a boor you are, if you’ll forgive me!"
– Не заверну! Вам, неприличный и неделикатный человек, должно быть известно, что на охоте всё общее... Какой вы, извините, невежа!
The doctor drank off a glass of the cordial and, to spite Otletaev, cut himself an enormous slice of the salmon. Predpolozhensky darted to the carriage and, to vex his father-in-law, drank half the cordial straight from the bottle... Tears started up in Otletaev’s eyes.
Доктор выпил рюмку настойки и назло Отлетаеву отрезал себе огромнейший кусок балыка. Предположенский подскочил к коляске и, чтобы насолить тестю, выпил из горлышка половину настойки... У Отлетаева навернулись слезы.
"You mean this out of spite?" he whispered. "Very well then! Fine! So that’s how you are... Merci beaucoup. Much obliged (French: merci beaucoup)."
– Это вы назло? – зашептал он, – хорошо же! Хорошо! Вот вы как... Мерси боку... Очень благодарен (франц. merci beaucoup).
The justice of the peace, who had not known what the matter was, came up to the carriage.
Мировой, не знавший, в чем дело, подошел к коляске.
"A-a-ah?.. Having a snack?" he asked. "Isn’t it a bit early? Though a single glass never hurts... To your health!"
– А-а-а?.. Закусываете? – спросил он. – А не рано ли? Впрочем, одну пропустить не мешает... За ваше здоровье!
The justice of the peace poured himself a glass of the cordial and drank it.
Мировой налил себе рюмку настойки и выпил.
"Very fine, sir! Excellent, sir!" Otletaev now cried out.
– Очень хорошо-с! Прекрасно-с! – крикнул уже Отлетаев.
"What’s excellent?" asked the justice of the peace.
– Что прекрасно? – спросил мировой.
"Nothing..."
– Ничего...
Otletaev got back into the carriage, tossed the bundle onto the grass, bowed to us ironically, and struck the coachman Pyotr on the back.
Отлетаев сел в коляску, бросил на траву кулек, иронически нам поклонился и ударил кучера Петра по спине.
"Drive on!" he shouted.
– Поезжай! – крикнул он.
"Where are you off to?" we cried, astonished...
– Куда это вы? – удивились мы...
"Seeing as I’m repulsive to you... uneducated... Kozoedov! Come, get in, dear fellow! What business have we peasants hunting with learned gentlemen? Let’s free them of our company! Come, my friend!"
– Ежели я вам противен... необразован... Козоедов! Иди садись, голубчик! Где нам, мужикам, с господами учеными охотиться? Освободим их от своего присутствия! Иди, милый!
"Where are you going, though? What’s this foolishness you’re playing at?"
– Куда же вы? Что вы дурака корчите?
"If I’m a fool, why should it trouble you?.. Let it be! A fool is just what I am... Farewell, sir... I’m off home..."
– Ежели я дурак, то зачем вам беспокоиться?.. Пущай! Я и есть дурак... Прощайте-с... я домой...
"And what are we to drive off in, then?"
– А мы же на чем поедем?
"In whatever you like... The carriage is mine."
– На чем знаете... Коляска моя.
"Have you gone and eaten henbane, Father-in-law, or what?" cried Predpolozhensky.
– Да ты, тестюшка, белены, что ли, объелся? – крикнул Предположенский.
Kozoedov sat down beside Otletaev and meekly took off his hat.
Козоедов сел рядом с Отлетаевым и смиренно снял шляпу.
"Have you lost your mind?" Predpolozhensky went on. "Get out of the carriage!"
– Ты с ума сошел? – продолжал Предположенский. – Вылезай из коляски!
"I won’t get out. Farewell, son-in-law! You’re an educated man, a humane man, a civilized man... And I... what am I?"
– Не вылезу. Прощай, зять! Ты человек образованный, гуманный, цивилизованный... А я... Что я?
"You’re a fool! Gentlemen, what is the meaning of this? Who set him off? Was it you, Doctor? You’re forever poking your learned nose where it isn’t wanted, damn you!"
– А ты – дурак! Господа, что же это такое? Кто его раздразнил? Вы, доктор? Вы, чёрт вас возьми, вечно лезете со своим ученым носом не в свое дело!
"I’m no father-in-law of yours... Kindly don’t shout," the doctor took offense. "If you’re going to shout, I’ll leave too..."
– Я для вас не тесть... Прошу не орать, – обиделся доктор. – Коли будете орать, так и я уеду...
"Go on and leave, then! A great loss that would be! Fancy that!"
– И уезжайте! Велика потеря! Скажите пожалуйста!
The doctor shrugged, sighed, and climbed back into the carriage. The justice of the peace waved his hand and climbed in too.
Доктор пожал плечами, вздохнул и полез в коляску. Мировой махнул рукой и тоже полез в коляску.
"It’s always this way with us," he sighed. "Nothing ever comes of anything with us..."
– Мы вечно так, – вздохнул он. – Никогда у нас ничего не выходит...
"Drive on!" cried Otletaev.
– Погоняй! – крикнул Отлетаев.
Pyotr smacked his lips, tugged the reins, and the carriage started off.
Петр чмокнул губами, дернул вожжи, и коляска тронулась с места.
Predpolozhensky and I exchanged glances.
Я и Предположенский переглянулись.
"Stop!" I shouted, and ran after the carriage. "Stop!"
– Стой! – крикнул я и побежал за коляской. – Стой!
"Stop!" bellowed Predpolozhensky. "Stop, you brutes!"
– Стой! – заорал Предположенский. – Стой, скоты!
The carriage halted, and we climbed in.
Коляска остановилась, и мы уселись.
"I’ll remember all this against you!" said Predpolozhensky, eyes flashing, and shook his fist at his father-in-law. "All of it! You’ll remember this day till you die!"
– Я тебе всё это припомню! – сказал, сверкая глазами, Предположенский и погрозил тестю кулаком. – Всё! До смерти будешь помнить этот день!
We drove the whole way home in silence. In our souls the joys of the highest order had given way to the foulest feelings. We were ready to devour one another and did not devour one another only because none of us knew which end to start eating from... When we drove up to the Otletaev house, Madame Otletaeva was sitting on the terrace drinking coffee...
До самого дома мы ехали молча. В душах наших радости высшего качества сменились самыми скверными чувствами. Мы готовы были слопать друг друга и не слопали только потому, что не знали, с какого конца начать лопать... Когда мы подъехали к отлетаевскому дому, на террасе сидела мадам Отлетаева и пила кофе...
"You’re back already?" she said in surprise. "Why so early?"
– Вы приехали? – удивилась она. – Что так рано?
We climbed out of the carriage and made for the gate in silence.
Мы вылезли из коляски и молча направились к воротам.
"Where are you off to, gentlemen?" cried Madame Otletaeva. "What about coffee? What about dinner? Where are you going?"
– Куда же вы, господа? – закричала мадам Отлетаева. – А кофе пить? А обедать? Куда вы?
We turned toward the porch and, silent, with feeling, shook our enormous fists at it. Predpolozhensky spat in the direction of the porch, swore, and went off to sleep in the stable.
Мы повернулись к крыльцу и молча, внушительно погрозили нашими огромными кулаками. Предположенский плюнул по направлению к крыльцу, выругался и отправился спать в конюшню.
Two days later Otletaev, Predpolozhensky, Kozoedov, the justice of the peace, the district doctor, and I were sitting in Otletaev’s house playing stukolka. We played stukolka and, as usual, snapped at one another...
Дня через два Отлетаев, Предположенский, Козоедов, мировой, земский врач и я сидели в доме Отлетаева и играли в стуколку. Мы играли в стуколку и по обыкновению грызли друг друга...
Three days later we quarreled to the death, and five days after that we set off fireworks together...
Дня через три мы поругались насмерть, а через пять пускали вместе фейерверк...
We quarrel, we gossip, we hate, we despise one another, but we cannot part ways. Do not be surprised, reader, and do not laugh! Go to Otletaevka, live out a winter and a summer there, and you will learn what it is all about...
Мы ссоримся, сплетничаем, ненавидим, презираем друг друга, но разойтись мы не можем. Не удивляйтесь и не смейтесь, читатель! Поезжайте в Отлетаевку, поживите в ней зиму и лето, и вы узнаете, в чем дело...
A backwater is no capital... In Otletaevka a crayfish is a fish, a fool is a wise man, and a quarrel is a living word...
Глушь – не столица... В Отлетаевке рак – рыба, Фома – человек и ссора – живое слово...