Slander
Клевета
Headnote
"Slander" ("Клевета") appeared in 1883, during Chekhov’s years as Antosha Chekhonte, the pseudonym under which he was turning out several comic sketches a week for the Moscow and Petersburg weeklies to help support his family while finishing his medical degree. It is built on the mechanics he favored in this apprenticeship: a single crowded social occasion, a cast of stock comic types identified mainly by their absurd surnames (Akhineev, Loshadinykh, Mzda – the last one means, pointedly, "bribe"), and a plot that turns entirely on a chain reaction of gossip.
At a wedding party, the bridegroom’s father-in-law-to-be, the penmanship teacher Akhineev, is caught by a colleague smacking his lips over a platter of sturgeon in the kitchen – and misheard, by that same colleague, as kissing the cook. Akhineev’s frantic effort to get ahead of the rumor by pre-empting it with everyone he can buttonhole at the party backfires with the mechanical certainty of a farce: the story spreads regardless, reaches the school director, and costs him a slap from his wife. When he confronts the man he blames, the accusation collapses – his accuser is, unmistakably and rather touchingly, innocent – and Akhineev is left turning over his guest list for the real culprit, a question the narrator hands directly to the reader in the story’s last line.
The joke is structural: Akhineev manufactures his own catastrophe by trying to manage it, telling the incriminating story to more people in the course of denying it than Vankin, the supposed slanderer, ever could have on his own. It is an early, broadly comic run at a mechanism Chekhov would return to throughout his career – the self-inflicted rumor, the individual undone by the very talk he sets out to control – staged here at the pace of a good anecdote rather than the slower, sadder register his mature stories would give it.
The penmanship teacher Sergei Kapitonych Akhineev was marrying off his daughter Natalya to the teacher of history and geography, Ivan Petrovich Loshadinykh. The wedding festivities were going off without a hitch. In the hall they sang, played, danced. Through the rooms, like men possessed, scurried back and forth the footmen hired from the club, in black tailcoats and white, stained neckties. There was noise and chatter. The mathematics teacher Tarantulov, the Frenchman Padekois, and the junior auditor of the tax office, Yegor Venediktych Mzda, sitting side by side on a sofa, hurrying and interrupting one another, were telling the guests cases of premature burial and giving their opinions on spiritism. All three did not believe in spiritism, but allowed that there was much in this world the human mind would never fathom. In another room the literature teacher Dodonsky was explaining to the guests the cases in which a sentry has the right to fire on passersby. The conversations were, as you see, terrible, but most agreeable. Through the windows from the yard peered people who, by their social position, had no right to come inside.
Учитель чистописания Сергей Капитоныч Ахинеев выдавал свою дочку Наталью за учителя истории и географии Ивана Петровича Лошадиных. Свадебное веселье текло как по маслу. В зале пели, играли, плясали. По комнатам, как угорелые, сновали взад и вперед взятые напрокат из клуба лакеи в черных фраках и белых запачканных галстуках. Стоял шум и говор. Учитель математики Тарантулов, француз Падекуа и младший ревизор контрольной палаты Егор Венедиктыч Мзда, сидя рядом на диване, спеша и перебивая друг друга, рассказывали гостям случаи погребения заживо и высказывали свое мнение о спиритизме. Все трое не верили в спиритизм, но допускали, что на этом свете есть много такого, чего никогда не постигнет ум человеческий. В другой комнате учитель словесности Додонский объяснял гостям случаи, когда часовой имеет право стрелять в проходящих. Разговоры были, как видите, страшные, но весьма приятные. В окна со двора засматривали люди, по своему социальному положению не имевшие права войти внутрь.
At the stroke of midnight the host Akhineev went into the kitchen to see that everything was ready for supper. In the kitchen, from floor to ceiling, hung a smoke made up of goose, duck, and many other smells. On two tables were laid out and arranged, in artistic disorder, the fixings of the zakuski and the drink. Around the tables bustled the cook Marfa, a red-faced woman with a double, tightly cinched stomach.
Ровно в полночь хозяин Ахинеев прошел в кухню поглядеть, всё ли готово к ужину. В кухне от пола до потолка стоял дым, состоявший из гусиных, утиных и многих других запахов. На двух столах были разложены и расставлены в художественном беспорядке атрибуты закусок и выпивок. Около столов суетилась кухарка Марфа, красная баба с двойным перетянутым животом.
“Show me now, dearie, the sturgeon!” said Akhineev, rubbing his hands and licking his lips. “What a smell, what a miasma! I could eat the whole kitchen! Come now, show me the sturgeon!”
– Покажи-ка мне, матушка, осетра! – сказал Ахинеев, потирая руки и облизываясь. – Запах-то какой, миазма какая! Так бы и съел всю кухню! Ну-кася, покажи осетра!
Marfa went up to one of the benches and carefully lifted a greasy newspaper sheet. Under this sheet, on an enormous platter, reposed a great jellied sturgeon, speckled with capers, olives, and carrots. Akhineev looked at the sturgeon and gasped. His face lit up, his eyes rolled back. He bent over and produced with his lips the sound of an ungreased wheel. Having stood a while, he snapped his fingers with pleasure and smacked his lips once more.
Марфа подошла к одной из скамей и осторожно приподняла засаленный газетный лист. Под этим листом, на огромнейшем блюде, покоился большой заливной осетр, пестревший каперсами, оливками и морковкой. Ахинеев поглядел на осетра и ахнул. Лицо его просияло, глаза подкатились. Он нагнулся и издал губами звук неподмазанного колеса. Постояв немного, он щелкнул от удовольствия пальцами и еще раз чмокнул губами.
“Aha! The sound of a passionate kiss... And who’s this you’re kissing here, Marfusha?” came a voice from the next room, and in the doorway appeared the cropped head of the assistant class-master, Vankin. “Who is it, then? A-a-a... very pleasant! With Sergei Kapitonych! A fine grandfather, I must say! Tete-a-tete with the fair sex!”
– Ба! Звук горячего поцелуя... Ты с кем это здесь целуешься, Марфуша? – послышался голос из соседней комнаты, и в дверях показалась стриженая голова помощника классных наставников, Ванькина. – С кем это ты? А-а-а... очень приятно! С Сергей Капитонычем! Хорош дед, нечего сказать! С женским полонезом тет-а-тет!
“I’m not kissing anyone at all,” Akhineev grew flustered. “Who told you that, you fool? I was just... you know... smacking my lips out of... out of consideration for... for the pleasure... At the sight of the fish...”
– Я вовсе не целуюсь, – сконфузился Ахинеев, – кто это тебе, дураку, сказал? Это я тово... губами чмокнул в отношении... в рассуждении удовольствия... При виде рыбы...
“Tell it to someone else!”
– Рассказывай!
Vankin’s head grinned broadly and vanished behind the door. Akhineev turned red.
Голова Ванькина широко улыбнулась и скрылась за дверью. Ахинеев покраснел.
“Devil knows what!” he thought. “He’ll go now, the scoundrel, and gossip about it. He’ll disgrace me in front of the whole town, the beast...”
"Чёрт знает что! – подумал он. – Пойдет теперь, мерзавец, и насплетничает. На весь город осрамит, скотина..."
Akhineev crept timidly into the hall and glanced sidelong: where was Vankin? Vankin was standing by the piano, bending over rakishly, whispering something to the inspector’s laughing sister-in-law.
Ахинеев робко вошел в залу и искоса поглядел в сторону: где Ванькин? Ванькин стоял около фортепиано и, ухарски изогнувшись, шептал что-то смеявшейся свояченице инспектора.
“That’s about me!” thought Akhineev. “About me, curse him! And she believes it... she believes it! Laughing! Good God! No, this can’t be left as it is... no... I must see to it that no one believes him... I’ll have a word with all of them, and he’ll be the one left looking the fool and the gossip.”
"Это про меня! – подумал Ахинеев. – Про меня, чтоб его разорвало! А та и верит... и верит! Смеется! Боже ты мой! Нет, так нельзя оставить... нет... Нужно будет сделать, чтоб ему не поверили... Поговорю со всеми с ними, и он же у меня в дураках-сплетниках останется".
Akhineev scratched himself and, still flustered, went up to Padekois.
Ахинеев почесался и, не переставая конфузиться, подошел к Падекуа.
“I was just in the kitchen a moment ago, seeing to the supper,” he said to the Frenchman. “You’re fond of fish, I know, and I’ve got, my dear fellow, a sturgeon – whew! Two arshins long! Heh-heh-heh... Ah, by the way... I very nearly forgot... In the kitchen just now, with this sturgeon – quite an anecdote! I go into the kitchen just now, meaning to have a look at the food... I look at the sturgeon and out of pleasure... out of sheer relish, smack my lips! And at that very moment that fool Vankin comes in and says... ha-ha-ha... he says: ‘A-a-a... kissing here, are you?’ With Marfa, mind you, the cook! What will the foolish fellow think up next! The woman’s neither face nor figure, looks like every beast in creation, and he thinks... kissing! What a card!”
– Сейчас я в кухне был и насчет ужина распоряжался, – сказал он французу. – Вы, я знаю, рыбу любите, а у меня, батенька, осетр, вво! В два аршина! Хе-хе-хе... Да, кстати... чуть было не забыл... В кухне-то сейчас, с осетром с этим – сущий анекдот! Вхожу я сейчас в кухню и хочу кушанья оглядеть... Гляжу на осетра и от удовольствия... от пикантности губами чмок! А в это время вдруг дурак этот Ванькин входит и говорит... ха-ха-ха... и говорит: "А-а-а... вы целуетесь здесь?" С Марфой-то, с кухаркой! Выдумал же, глупый человек! У бабы ни рожи, ни кожи, на всех зверей похожа, а он... целоваться! Чудак!
“Who’s a card?” asked Tarantulov, who had come up.
– Кто чудак? – спросил подошедший Тарантулов.
“Why, that one, Vankin! I go, you see, into the kitchen...” And he told him about Vankin.
– Да вон тот, Ванькин! Вхожу, это, я в кухню... И он рассказал про Ванькина.
“He’s made me laugh, the fellow! Though to my mind, it’s pleasanter to kiss a mongrel than Marfa,” Akhineev added, glanced round, and saw Mzda standing behind him.
– Насмешил, чудак! А по-моему, приятней с барбосом целоваться, чем с Марфой, – прибавил Ахинеев, оглянулся и увидел сзади себя Мзду.
“We’re talking about Vankin,” he said to him. “What a character! Comes into the kitchen, sees me next to Marfa, and starts making things up. ‘What are you kissing for,’ he says. Must have dreamed it in his cups. And I said, I’d sooner kiss a turkey than Marfa. And besides, I have a wife, I told him, you fool. He’s made me laugh!”
– Мы насчет Ванькина, – сказал он ему. – Чудачина! Входит, это, в кухню, увидел меня рядом с Марфой да и давай штуки разные выдумывать. "Чего, говорит, вы целуетесь?" Спьяна-то ему примерещилось. А я, говорю, скорей с индюком поцелуюсь, чем с Марфой. Да у меня и жена есть, говорю, дурак ты этакий. Насмешил!
“Who’s made you laugh?” asked the religion teacher, coming up to Akhineev.
– Кто вас насмешил? – спросил подошедший к Ахинееву отец-законоучитель.
“Vankin. I’m standing, you know, in the kitchen, looking at the sturgeon...”
– Ванькин. Стою я, знаете, в кухне и на осетра гляжу...
And so on. Within half an hour or so all the guests already knew the story of the sturgeon and Vankin.
И так далее. Через какие-нибудь полчаса уже все гости знали про историю с осетром и Ванькиным.
“Let him tell it to them now!” thought Akhineev, rubbing his hands. “Let him! He’ll start telling it, and they’ll say straight off: ‘Enough of that, fool, quit talking nonsense! We know all about it!”’
"Пусть теперь им рассказывает! – думал Ахинеев, потирая руки. – Пусть! Он начнет рассказывать, а ему сейчас: "Полно тебе, дурак, чепуху городить! Нам всё известно!"
And Akhineev grew so calm that out of joy he drank four extra glasses. Having seen the young couple off to their bedroom after supper, he went home and fell asleep like an innocent child, and the next day he no longer remembered the story of the sturgeon. But alas! Man proposes, God disposes. The evil tongue had done its evil work, and Akhineev’s cunning did not help him. Exactly a week later, on Wednesday, after the third lesson, when Akhineev was standing in the teachers’ room holding forth on the vicious inclinations of the pupil Vysekin, the director came up to him and drew him aside.
И Ахинеев до того успокоился, что выпил от радости лишних четыре рюмки. Проводив после ужина молодых в спальню, он отправился к себе и уснул, как ни в чем не повинный ребенок, а на другой день он уже не помнил истории с осетром. Но, увы! Человек предполагает, а бог располагает. Злой язык сделал свое злое дело, и не помогла Ахинееву его хитрость! Ровно через неделю, а именно в среду после третьего урока, когда Ахинеев стоял среди учительской и толковал о порочных наклонностях ученика Высекина, к нему подошел директор и отозвал его в сторону.
“Now then, Sergei Kapitonych,” said the director. “You’ll excuse me... It’s none of my affair, but all the same I must make you understand... it’s my duty... You see, there are rumors going about that you’re living with... with that cook... It’s none of my affair, but... live with her, kiss her, do as you like, only please, not so openly! I beg you! Don’t forget you’re a schoolmaster!”
– Вот что, Сергей Капитоныч, – сказал директор. – Вы извините... Не мое это дело, но все-таки я должен дать понять... Моя обязанность... Видите ли, ходят слухи, что вы живете с этой... с кухаркой... Не мое это дело, но... Живите с ней, целуйтесь... что хотите, только, пожалуйста, не так гласно! Прошу вас! Не забывайте, что вы педагог!
Akhineev went cold and numb. As though stung all at once by a whole swarm, and as though scalded with boiling water, he set off for home. He walked home, and it seemed to him that the whole town was looking at him as at a man smeared with tar... A new misfortune awaited him at home.
Ахинеев озяб и обомлел. Как ужаленный сразу целым роем и как ошпаренный кипятком, он пошел домой. Шел он домой и ему казалось, что на него весь город глядит, как на вымазанного дегтем... Дома ожидала его новая беда.
“Why aren’t you eating anything?” his wife asked him at dinner. “What are you brooding over? Thinking of your love affairs? Pining for little Marfusha? Oh, I know everything, you Mohammedan! Good people have opened my eyes! U-u-u... you barbarian!”
– Ты что же это ничего не трескаешь? – спросила его за обедом жена. – О чем задумался? Об амурах думаешь? О Марфушке стосковался? Всё мне, махамет, известно! Открыли глаза люди добрые! У-у-у... вварвар!
And she slapped him across the cheek! He rose from the table and, feeling the ground gone from under him, without hat or coat, trudged off to Vankin’s. He found Vankin at home.
И шлеп его по щеке!.. Он встал из-за стола и, не чувствуя под собой земли, без шапки и пальто, побрел к Ванькину. Ванькина он застал дома.
“You scoundrel!” Akhineev turned on Vankin. “What did you drag me through the mud in front of the whole world for? What did you set that slander going against me for?”
– Подлец ты! – обратился Ахинеев к Ванькину. – За что ты меня перед всем светом в грязи выпачкал? За что ты на меня клевету пустил?
“What slander? What are you talking about!”
– Какую клевету? Что вы выдумываете!
“And who gossiped that I was kissing Marfa? Not you, you’ll say? Not you, you scoundrel?”
– А кто насплетничал, будто я с Марфой целовался? Не ты, скажешь? Не ты, разбойник?
Vankin blinked and twitched in every fiber of his worn face, raised his eyes to the icon, and pronounced:
Ванькин заморгал и замигал всеми фибрами своего поношенного лица, поднял глаза к образу и проговорил:
“God strike me! May my eyes burst and may I drop dead if I said a single word about you! May I have neither shelter nor rest! A plague on it!”
– Накажи меня бог! Лопни мои глаза и чтоб я издох, ежели хоть одно слово про вас сказал! Чтоб мне ни дна, ни покрышки! Холеры мало!..
Vankin’s sincerity admitted of no doubt. Clearly it was not he who had gossiped.
Искренность Ванькина не подлежала сомнению. Очевидно, не он насплетничал.
“But who, then? Who?” Akhineev fell to thinking, running through all his acquaintances in his memory and thumping himself on the chest. “Who, then?”
"Но кто же? Кто? – задумался Ахинеев, перебирая в своей памяти всех своих знакомых и стуча себя по груди. – Кто же?"
Who, then? – we too ask the reader...
– Кто же? – спросим и мы читателя...