A Little Something
Кое-что
Headnote
1 A Little Something (“Koe-chto” in the original) appeared in 1883, when Chekhov – twenty-three, still a medical student, still writing under the pseudonym “Antosha Chekhonte” for the humor weeklies – was producing this kind of sketch at a tremendous clip: three or four throwaway comic scenes stitched under one shared title and sold by the column inch. The piece is not a story so much as a triptych of blackout gags, each turning on a single absurd premise and dispatched in a paragraph or two.
2 All three panels share a setting: the world of Moscow’s summer pleasure gardens and their impresarios, a milieu the young Chekhov mined repeatedly. Mikhail Lentovsky, who appears by name in the first sketch, was the real and famous manager of the Hermitage garden theater, celebrated for spectacular, costume-heavy productions – exactly the kind of show that could send a susceptible mother home at half past one in the morning convinced she has fallen in love with an exotic “Spaniard” who turns out, mortifyingly, to be the impresario himself in costume. The second panel is a home-invasion farce resolved by a parlor trick (a guest’s talent for barking like a whole pack of dogs) rather than by any courage on the narrator’s part. The third returns to the Hermitage itself for a fire scare that resolves, just as absurdly, when the cast saves the theater by disguising themselves as firemen rather than by any actual firefighting.
3 None of the three panels asks to be taken as more than a joke, and Chekhov does not slow down for any of them – this is the “fast, broad comedy” end of the early Chekhonte manner, built on a single reversal per scene and dispatched before the reader can catch a breath. But the method that will define the mature work is already visible in miniature: the narrator reports the mother’s soaked hat and shining face, the villain’s axe, the actresses fainting, without once telling the reader how to feel about any of it. The comedy is in the deadpan reporting, not in commentary laid on top.
1. MAMA AND MR. LENTOVSKY
1. МАМАША И г. ЛЕНТОВСКИЙ
It was half past one in the morning. I sat quietly and peaceably in my study, scribbling away at a bad little tale. Nothing disturbed me, and I would have written until daylight itself, when suddenly... I implore you, reader, never have a mama!
Была половина второго ночи. Я тихо и смирно сидел у себя в кабинете и пописывал плохую повесть. Ничто не мешало мне, и я писал бы до самого света, как вдруг... Умоляю вас, читатель, не имейте мамаш!
A bell jangled in the front hall, the cook grumbled, and my mama flew into my study. Her cheeks were burning, her eyes shone, her lips trembled, and her whole face was literally awash with happiness. Without taking off her hat, her galoshes, or her reticule, all wet from the rain and spattered with mud, she hung herself on my neck.
В передней звякнул звонок, заворчала кухарка, и ко мне в кабинет влетела мамаша. Щеки ее пылали, глаза блестели, губы дрожали и всё лицо было буквально залито счастьем. Не снимая шляпы, калош и ридикюля, вся мокрая от дождя и забрызганная грязью, она повисла мне на шею.
“I saw everything,” she moaned.
– Всё видела, – простонала она.
“What is it, maman? Where have you come from?” I marveled.
– Что с вами, maman? Откудова вы? – изумился я.
“From the Hermitage. I saw everything, I was honored with the sight!”
– Из "Эрмитажа". Всё видела, удостоилась!
“What was it you saw, then?”
– Что же вы видели?
“Everybody! Turks, and Circassians, and Turkestanis... everybody! Robes like that, turbans! I saw every foreigner there is! Black, every one of them, and in caps! Ah!”
– Всех! И турков, и черкесов, и туркестанцев... всех! Халаты такие, чалмы! Всех иностранцев видела! Черные все такие, в шапках! Ах!
I sat mama down in an armchair, took off her hat, and wiped her wet, happy face with a towel.
Я усадил мамашу в кресло, снял с нее шляпу и вытер ее мокрое счастливое лицо полотенцем.
“I am so happy!” mama went on. “I saw every nation there is. I especially liked one foreigner... Just imagine... Tall, extraordinarily well built, broad-shouldered, dark-haired. Such heat of the south blows right off his black eyes! He had on a long, ever so long chlamys, dark blue, falling picturesquely all the way to his very heels. At the shoulders that chlamys was gathered into handsome folds... Oh, these foreigners know how to dress! On his head a handsome little cap, on his feet high boots. And the trinkets he wore! A cane in his hand... A Spaniard, no doubt.”
– Я очень счастлива! – продолжала мамаша. – Все нации видела. В особенности мне понравился один иностранец... Вообрази... Высокий, чрезвычайно статный, широкоплечий брюнет. От его черных глаз так и веет зноем юга! На нем длинная-предлинная хламида темно-синего цвета, живописно спускающаяся до самых пят. У плеч эта хламида стянута в красивые складки... О, эти иностранцы умеют одеваться! На голове красивая шапочка, на ногах ботфорты. А чего стоят брелоки! В руках его палка... Наверное, испанец.
“Mama, but that’s Lentovsky!” I cried. “It can’t be! I followed him the whole evening! I looked at no one else, only at him! It can’t be! He sat down to supper, and the whole time I stood not far from the table and never took my eyes off him!”
– Мамаша, да ведь это Лентовский! – воскликнул я. Не может быть! Я за ним весь вечер проходила! Ни на кого не глядела, а только на него и смотрела! Не может быть! Он сел ужинать, и я всё время стояла недалеко от стола и не отрывала от него глаз!
Mama grew badly alarmed and once more described to me the costume of the interesting foreigner. Not wishing to disillusion her, I wiped her wet face with the towel once more, agreed with her, and wished her goodnight.
Мамаша сильно встревожилась и еще раз описала мне костюм интересного иностранца. Не желая разочаровывать ее, я еще раз вытер ее мокрое лицо полотенцем, согласился с ней и пожелал ей спокойной ночи.
2. VILLAINS AND MR. YEGOROV
2. ЗЛОДЕИ И г. ЕГОРОВ
It was a beautiful, marvelous midnight. A fresh, fragrant little breeze blew in at my open window and toyed with the flame of my lamp.
Была прекрасная, чудная полночь. Свежий, душистый ветерок дул ко мне в открытое окно и заигрывал с огнем моей лампы.
With me sat the well-known impressionist of animal sounds, Mr. Yegorov. He and I were drinking tea with rum and, to the accompaniment of the samovar, regaling each other with talk. All was quiet, peaceable, nothing disturbed us, and Mr. Yegorov was just about to delight my ear with his cat’s caterwauling, when a suspicious rustle sounded beyond the door of my study. I opened the door a crack, glanced into my bedroom, and went numb. In at the window was climbing an enormous brute of a man with an axe in his hand. After him climbed another, after that one a third, and soon my bedroom was filled with villains.
У меня сидел известный звукоподражатель г. Егоров. Я и он пили чай с ромом и под шумок самовара услаждали друг друга беседами. Всё было тихо, смирно, ничто не мешало нам, и г. Егоров готов уже был усладить слух мой кошачьим пеньем, как за дверью моего кабинета послышался подозрительный шорох. Я слегка приотворил дверь, взглянул в свою спальную и помертвел. Ко мне в окно лез огромнейший человечина с топором в руке. За ним лез другой, за этим третий, и скоро моя спальная наполнилась злодеями.
“We must kill them!” said one of them.
– Надо их убить! – сказал один из них.
“I’m ready, ataman! My axe is burning with impatience to crack open somebody’s skull.”
– Я готов, атаман! Мой топор сгорает от нетерпения тарарахнуть по чьей-нибудь голове.
“Go and do it, and we’ll get to work on the valuables!”
– Иди и исполняй, мы же примемся за драгоценности!
Well, how was one not to go numb? I seized Mr. Yegorov by the arm.
Ну, как тут не помертветь? Я схватил г. Егорова за руку.
“We’re done for!” I whispered.
– Мы погибли! – прошептал я.
“Not a bit of it!” said Mr. Yegorov. “We’ll chase them off in a moment!”
– Нимало! – сказал г. Егоров. – Мы сейчас их прогоним!
Having said this, Mr. Yegorov crouched down by the door, growled, and began barking like a chained dog.
Сказавши это, г. Егоров присел у двери на корточки, заворчал и залаял цепной собакой.
– Куси, рви! – закричал я. – Иван, Петр... Сидор, сюда!
Mr. Yegorov barked at once in several voices, and my modest dwelling filled with the barking of dogs. It seemed a whole pack was baying. And what do you think? The villains were seized with panic terror and made themselves scarce. We were saved. I hereby declare in print my most sincere gratitude to Mr. Yegorov.
Г-н Егоров залаял сразу на несколько голосов, и моя скромная обитель наполнилась собачьим лаем. Казалось, что лаяла целая свора. И что же? Злодеями обуял панический страх, и они стушевались. Мы были спасены. Объявляю печатно г. Егорову мою искреннейшую благодарность.
On the tenth of May, at one in the afternoon, a scandal occurred in the Hermitage garden during rehearsal. Messrs. Chernov and Vagliano, smoking cigars, dropped a spark into someone’s muslin dress, just brought in by the maid and lying on the stage on a stool. The dress, naturally, caught fire. In a matter of two minutes the flame had swallowed the stool, the tables, passed to the wings, and was on the point of devouring the whole theater. You may imagine the panic of the performers choking in the smoke, and the grief of Mr. Lentovsky! The actresses fell into faints. Unluckily, there was not a single fireman on the stage, nor any water. And then, just as the tongues of flame had licked the ceiling and were reaching toward the orchestra to seize the whole theater, an idea flashed into the head of Mr. Rodon.
Десятого мая, в час пополудни, в саду "Эрмитаж" во время репетиции случился скандал. Гг. Чернов и Вальяно, куря сигары, заронили искру в чье-то кисейное платье, только что принесенное горничной и лежавшее на сцене на табурете. Платье, разумеется, загорелось. В какие-нибудь две минуты пламя охватило табурет, столы, перешло на кулисы и готово уже было пожрать весь театр. Можете себе вообразить панику задыхавшихся в дыму артистов и горе г. Лентовского! Артистки попадали в обморок. К несчастью, на сцене не было ни одного пожарного, не было воды. И вот, когда уже огненные языки зализали потолок и потянулись к оркестру, чтобы охватить весь театр, в голове г. Родона мелькнула идея.
“Eureka!” he cried. “We are saved! Friends, follow me!”
– Эврика! – крикнул он. – Мы спасены! Друзья, за мной!
The performers surged after him into the dressing room. He dressed and made himself up as a fireman. His comrades followed his example, and soon the stage was filled with firemen. The theater was saved.
Артисты двинулись за ним в уборную. Он оделся и загримировался пожарным. Товарищи последовали его примеру, и скоро сцена наполнилась пожарными. Театр был спасен.