A Little Something
Кое-что
Headnote
"A Little Something" appeared in 1883, in the thick of Chekhov’s years as Antosha Chekhonte, when he was turning out squibs, parodies, and mock-documents by the week for Moscow’s comic press to support himself and his family while he finished his medical degree. The title promises nothing in particular, and delivers exactly that: two unrelated bits of found-document comedy, yoked together under a single indifferent heading, in the manner of the column-filler he produced by the dozen in these years.
The first piece parodies the sensational newspaper "case" – part obituary notice, part court transcript – built entirely around a pun the Russian reader would catch instantly: a man is said to have "drowned" (utopilsya) at the exact moment a story is landing, when in truth he has died laughing, capsizing the boat in his hysterics. The investigation that follows treats a joke’s fatal effectiveness as if it were a matter for the criminal courts, complete with contradictory witnesses, an underlined confession, and a suspect released on bail. The narrator-suspect is himself styled "the author" – Mr. Gulevich, "(author)" appended to his name at every mention like a bureaucratic title – turning the piece into a joke about joke-telling itself, and about how thin the line was, in the feuilleton culture Chekhov worked in, between the writer as entertainer and the writer as public menace.
The second piece, "The Potato and the Tenor," is a shorter specimen of the same method aimed at a different target: the deadpan case report from a medical journal, complete with a Latin sic! for scholarly gravity, describing a singer who has been coughing up potato harvests for five years rather than submit to an operation that might silence him. The absurdity is played perfectly straight – doctor and patient converse with total professional composure about an impossible affliction – which is already, at twenty-three, the discipline Chekhov would keep and refine for the rest of his career: the narrator supplies no verdict, no aside to signal the joke, and lets the form itself – the notice, the transcript, the case report – carry the entire absurdity on its own straight face.
1. MR. GULEVICH (THE AUTHOR) AND THE DROWNED MAN
1. Г-н ГУЛЕВИЧ (АВТОР) И УТОПЛЕННИК
On Friday, June 10th, in the Hermitage Gardens, before the eyes of the public, the well-known and talented columnist Ivan Ivanovich Ivanov took his own life. He drowned himself in the pond... Peace to your ashes, honest, noble toiler, cut down in the flower of your years! (The deceased had not yet turned thirty.)
В пятницу, 10 июня, в саду "Эрмитаж", на глазах публики, покончил с собой известный талантливый публицист Иван Иванович Иванов. Он утопился в пруду... Мир праху твоему, честный, благородный, погибший во цвете лет труженик! (Покойному не было еще 30 лет.)
As late as Friday morning the deceased was taking cucumber brine and writing a playful feuilleton; at noon he dined merrily among friends; at seven in the evening he strolled the gardens with the demimondaines; and at eight... he took his own life! Ivan Ivanovich had a reputation as a cheerful, carefree man who loved to live...
Еще утром в пятницу покойный употреблял огуречный рассол и писал игривый фельетон, в полдень он весело обедал в кругу своих друзей, в семь часов вечера гулял по саду с кокотками, а в восемь... лишил себя жизни! Иван Иванович слыл за человека веселого, беспечного, любившего пожить...
He never thought about death, and more than once had boasted that he would live "just as long again," though he drank himself half to death. Judge, then, how everyone who knew him gaped in astonishment when his corpse was hauled out of the green pond!
О смерти он никогда не думал и не раз хвастался, что проживет "еще столько же", хоть и пьянствует смертельно. Можете же себе поэтому представить, как удивленно вытянулись физиономии всех знавших его, когда из зеленого пруда был вытащен его труп!
"There’s something not right here!" ran through the gardens. "This smells of foul play! The deceased had no creditors, no wife, no mother-in-law... he loved life! He could never have drowned himself!"
– Тут что-то да не так! – пронеслось по саду. – Тут пахнет насилием! У покойного нет ни кредиторов, ни жены, ни тещи... он любил жизнь! Он не мог сам утопиться!
The thought of foul play gave way to suspicion when the mimic Mr. Yegorov declared that he had seen the deceased, a quarter of an hour before his tragic end, out boating with Mr. Gulevich (the author). They set about looking for Mr. Gulevich, and it turned out the author in parentheses had fled.
Мысль о насилии уступила свое место подозрению, когда звукоподражатель г. Егоров заявил, что он видел, как за четверть часа до своей трагической кончины покойный катался в лодке с г. Гулевичем (автором). Принялись искать г. Гулевича, и оказалось, что автор в скобках бежал.
Detained in the town of Serpukhov, Mr. Gulevich (the author) testified at first that he knew nothing whatsoever; but then, on being told that a confession eases the guilt, he burst into tears and made a clean breast of it. At the preliminary inquiry he testified as follows.
Задержанный в г. Серпухове г. Гулевич (автор) показал сначала, что знать ничего не знает, потом же, когда ему сказали, что сознание облегчает вину, он заплакал и чистосердечно во всем покаялся. На предварительном дознании он показал следующее.
"I have known Ivanov only a short while. I made his acquaintance because I respect men of the press (in the transcript the word ’respect’ is underlined). I was no relation of his, had no dealings with him. On the fatal evening I treated him to tea and porter, because I respect literature (’respect’ underlined again, and beside it, in the small hand of the clerk, is written: ’What persistence!!’). After tea Ivan Ivanovich said it wouldn’t be a bad idea to go out on the boat. I agreed, and we got into the boat.
– С Ивановым знаком я недавно. Познакомился с ним, потому что уважаю людей печати (в протоколе слово "уважаю" подчеркнуто). В родстве с ним не состоял, делов никаких не имел. В злополучный вечер угощал его чаем и портером, потому что уважаю литературу ("уважаю" опять подчеркнуто и рядом с ним мелким протокольным почерком написано: "Какое упорство!!"). После чая Иван Иванович сказал, что недурно бы теперь на лодочке покататься. Я согласился с ним, и мы сели в лодку.
"’Tell us a story!’ Ivan Ivanovich asked me, once we had rowed out to the middle of the pond.
"Расскажите-ка что-нибудь!" – попросил меня Иван Иванович, когда мы отъехали на средину пруда.
"I did not need to be asked twice, and began my old standby: ’If you would be so kind’... After the first two or three sentences Ivan Ivanovich clutched his stomach, swayed, and the broad-leaved foliage (?) of the Hermitage rang out with the hearty (?) laughter of the venerable columnist... By the time I (the author) was finishing my second joke, Ivan Ivanovich burst out laughing, swaying with laughter... It was Homeric laughter. Only Homer himself (?) could have laughed like that. He swayed, toppled toward the edge... the boat tipped, and the silvery ripples closed over the eyes of a grateful Russia... and – I cannot go on! the tears... are choking me!!"
– Я не заставил долго упрашивать себя и начал свое классическое: "Если вам будет угодно"... После первых же двух-трех фраз Иван Иванович ухватился за живот, покачнулся, и широколиственная листва (?) "Эрмитажа" огласилась дружным (?) смехом маститого публициста... Когда я (автор) оканчивал второй анекдот, Иван Иванович захохотал, покачнулся от хохота... Это был гомерический хохот. Так мог хохотать один только Гомер (?). Он покачнулся, повалился на край... лодка наклонилась, и серебристая зыбь скрыла от глаз благодарной России... и – не могу! меня... душат слезы!!
This testimony does not entirely agree with that of Mr. Yegorov. The venerable mimic testified that Ivanov was not laughing at all. On the contrary, while listening to Mr. Gulevich (the author), his face wore an expression of utmost sadness and sourness. Mr. Yegorov, standing on the bank, heard and saw how, at the end of the second joke, Ivanov clutched his head and cried out: "How stale and dreary everything is in this world! What anguish!" He cried out – and, splash, into the water!
Это показание несколько несогласно с показанием г. Егорова. Маститый звукоподражатель показал, что Иванов вовсе не хохотал. Напротив, когда он слушал г. Гулевича (автора), лицо его было донельзя печально и кисло. Г-н Егоров, находясь на берегу, слышал и видел, как в конце второго анекдота Иванов схватил себя за голову и воскликнул: "Как всё старо и скучно на этом свете! Какая тоска!" Воскликнул и – бултых в воду!
It remains now for the court to decide which of these two testimonies deserves the greater credence. Mr. Gulevich has been released on bail.
Суду остается теперь решить, какое из этих показаний наиболее заслуживает доверия. Г-н Гулевич взят на поруки.
Ivanov’s death is not the first fatality in the Hermitage Gardens, and it is high time the innocent public was protected from a repetition of such occurrences... Though of course, I am joking.
Смерть Иванова не первый смертельный случай в саду "Эрмитаж", и пора уже оградить ни в чем не повинную публику от повторения подобных случаев... Впрочем, я шучу.
2. THE POTATO AND THE TENOR
2. КАРТОФЕЛЬ И ТЕНОР
How harmful provisions can sometimes be may be attested by the following excerpt from The Medical Whistler:
Как иногда бывают вредны съестные припасы, может засвидетельствовать следующая выписка из "Медицинского свистуна":
"The other day I was once again given occasion to be convinced of the harm of starchy substances," writes Dr. B. "The singer Sh-mov came to my clinic complaining of tightness and spasms in the throat. Examining his throat with the mirror, I noticed, right at the vocal cords, a potato the size of a hen’s egg; the potato had already swollen and put out sprouts. In answer to my questions, the unfortunate tenor told me that the potato had lodged in his throat some five years before, and had already borne fruit five times (sic!).
"На днях мне еще раз пришлось убедиться во вреде крахмалистых веществ, – пишет д-р Б. – Ко мне в поликлинику явился певец Ш-мов с жалобой на стеснение и судороги в горле. Осмотрев через зеркало его горло, я заметил у самых голосовых связок картофелину величиною с куриное яйцо; картофелина уже разбухла и дала ростки. Отвечая на мои вопросы, несчастный тенор сказал мне, что картофелина застряла у него в горле лет пять тому назад и уже пять раз давала плод (sic!).
"’In five years I’ve coughed up five sacks of potatoes!’ he said, with a bitter smile.
– За пять лет пять мешков картофеля выкашлял! – сказал он, горько улыбаясь.
"When I proposed an operation to the patient, he refused flatly, declaring that the potato did not in the least hinder his singing. I asked him to sing something. He obligingly consented to my request and sang something from Caliostro. Indeed, his voice was still fit for singing.
Когда я предложил больному операцию, тот отказался наотрез, заявив, что картофель нисколько не мешает ему петь. Я попросил его спеть что-нибудь. Он любезно согласился на мою просьбу и спел что-то из "Калиостро". Действительно, голос его годился еще для пения.
"’And it’s nothing, that your voice somewhat recalls the voice of a young jackal?’ I asked him.
– А это ничего, что ваш голос несколько напоминает голос молодого шакала? – спросил я его.
"’I don’t suppose it’s anything...’ the singer answered me."
– Думаю, что ничего... – ответил мне певец".
("The Med. Whistler," No. 22.)
("Мед. свист.", 22).