I remember, when I was still a schoolboy in the fifth or sixth class, I was riding with my grandfather from the village of Bolshaya Krepkaya, in the Don region, to Rostov-on-Don. It was an August day, sultry, wearisomely dull. From the heat and the dry, hot wind that drove clouds of dust into our faces, my eyes stuck together and my mouth grew dry; I had no wish to look at anything, to speak, or to think, and when our drowsy driver, a Ukrainian named Karpo, swinging at the horse, lashed me across my cap with the whip, I did not protest, did not make a sound, and only, rousing myself from half-sleep, gazed dolefully and meekly into the distance: could I not make out a village through the dust? We stopped to feed the horses in the large Armenian village of Bakhchi-Salakh, at the house of a rich Armenian known to my grandfather. Never in my life had I seen anything more grotesque than that Armenian. Imagine a small, close-cropped head with thick, low-hanging eyebrows, a bird’s beak of a nose, long gray mustaches, and a wide mouth, out of which protruded a long cherrywood pipe-stem; this little head was clumsily glued onto a lean, humped body, dressed in a fantastic costume: a short red jacket and wide, bright blue trousers. This figure walked with its legs spread and its slippers shuffling, spoke without taking the pipe from its mouth, and carried itself with a purely Armenian dignity: it did not smile, bulged its eyes, and tried to pay as little attention as possible to its guests.

Помню, будучи еще гимназистом V или VI класса, я ехал с дедушкой из села Большой Крепкой, Донской области, в Ростов-на-Дону. День был августовский, знойный, томительно скучный. От жара и сухого, горячего ветра, гнавшего нам навстречу облака пыли, слипались глаза, сохло во рту; не хотелось ни глядеть, ни говорить, ни думать, и когда дремавший возница, хохол Карпо, замахиваясь на лошадь, хлестал меня кнутом по фуражке, я не протестовал, не издавал ни звука и только, очнувшись от полусна, уныло и кротко поглядывал вдаль: не видать ли сквозь пыль деревни? Кормить лошадей остановились мы в большом армянском селе Бахчи-Салах у знакомого дедушке богатого армянина. Никогда в жизни я не видел ничего карикатурнее этого армянина. Представьте себе маленькую, стриженую головку с густыми низко нависшими бровями, с птичьим носом, с длинными седыми усами и с широким ртом, из которого торчит длинный черешневый чубук; головка эта неумело приклеена к тощему горбатому туловищу, одетому в фантастический костюм: в куцую красную куртку и в широкие ярко-голубые шаровары; ходила эта фигура, расставя ноги и шаркая туфлями, говорила, не вынимая изо рта чубука, а держала себя с чисто армянским достоинством: не улыбалась, пучила глаза и старалась обращать на своих гостей как можно меньше внимания.

In the Armenian’s rooms there was neither wind nor dust, but it was just as unpleasant, stifling, and dull as it had been on the steppe and on the road. I remember sitting, dusty and worn out with the heat, in a corner on a green chest. The unpainted wooden walls, the furniture, and the ochre-painted floors gave off a smell of dry wood scorched by the sun. Wherever you looked, there were flies, flies, flies... Grandfather and the Armenian talked in low voices about pasturage, about fallow land, about sheep... I knew that they would be a whole hour setting the samovar going, that grandfather would drink tea for no less than an hour and then lie down to sleep for two or three hours more, that a quarter of my day would go on this waiting, after which would come the heat again, the dust, the jolting roads. I listened to the mutter of the two voices, and it began to seem to me that I had been looking, for a very long time, at the Armenian, the cupboard with its crockery, the flies, the windows the hot sun was beating on, and that I would go on looking at them into a very distant future, and I was overcome with a hatred of the steppe, of the sun, of the flies...

В комнатах армянина не было ни ветра, ни пыли, но было так же неприятно, душно и скучно, как в степи и по дороге. Помню, запыленный и изморенный зноем, сидел я в углу на зеленом сундуке. Некрашеные деревянные стены, мебель и наохренные полы издавали запах сухого дерева, прижжённого солнцем. Куда ни взглянешь, всюду мухи, мухи, мухи... Дедушка и армянин вполголоса говорили о попасе, о толоке, об овцах... Я знал, что самовар будут ставить целый час, что дедушка будет пить чай не менее часа и потом заляжет спать часа на два, на три, что у меня четверть дня уйдет на ожидание, после которого опять жара, пыль, тряские дороги. Я слушал бормотанье двух голосов, и мне начинало казаться, что армянина, шкап с посудой, мух, окна, в которые бьет горячее солнце, я вижу давно-давно и перестану их видеть в очень далеком будущем, и мною овладевала ненависть к степи, к солнцу, к мухам...

A young Ukrainian woman in a kerchief brought in a tray with crockery, and then the samovar. The Armenian, unhurried, went out into the passage and called:

Хохлушка в платке внесла поднос с посудой, потом самовар. Армянин не спеша вышел в сени и крикнул:

“Masha! Go and pour the tea! Where are you? Masha!”

– Машя! Ступай наливай чай! Где ты? Машя!

There came the sound of hurrying footsteps, and into the room came a girl of about sixteen, in a plain cotton dress and a white kerchief. As she washed the crockery and poured out the tea, she stood with her back to me, and I noticed only that she was slender at the waist, barefoot, and that her small bare heels were half hidden by trousers hanging low.

Послышались торопливые шаги, и в комнату вошла девушка лет шестнадцати, в простом ситцевом платье и в белом платочке. Моя посуду и наливая чай, она стояла ко мне спиной, и я заметил только, что она была тонка в талии, боса и что маленькие голые пятки прикрывались низко опущенными панталонами.

Our host invited me to drink tea. As I sat down at the table I glanced up into the face of the girl handing me my glass, and suddenly felt as though a wind had swept through my soul and blown away all the day’s impressions, with their dullness and dust. I saw the bewitching features of the most beautiful face I had ever met with, waking or dreaming. Before me stood a beauty, and I understood this at first glance, the way one recognizes lightning.

Хозяин пригласил меня пить чай. Садясь за стол, я взглянул в лицо девушки, подававшей мне стакан, и вдруг почувствовал, что точно ветер пробежал по моей душе и сдунул с нее все впечатления дня с их скукой и пылью. Я увидел обворожительные черты прекраснейшего из лиц, какие когда-либо встречались мне наяву и чудились во сне. Передо мною стояла красавица, и я понял это с первого взгляда, как понимаю молнию.

I am ready to swear that Masha, or Mashya, as her father called her, was a true beauty, but I cannot prove it. It sometimes happens that clouds crowd in disorder along the horizon, and the sun, hiding behind them, colors them and the sky in every possible shade – crimson, orange, gold, lilac, dirty pink; one little cloud looks like a monk, another like a fish, a third like a Turk in a turban. The glow spreads over a third of the sky, gleams on the church cross and in the windows of the manor house, is reflected in the river and the puddles, trembles on the trees; far, far away, against the background of the sunset, a flock of wild ducks flies off somewhere to roost for the night... And the boy driving the cows, and the surveyor riding in his cart across the dam, and the strolling gentlefolk – all of them look at the sunset, and every one of them finds it terribly beautiful, but not one knows, or can say, in what its beauty consists.

Я готов клясться, что Маша, или, как звал отец, Машя, была настоящая красавица, но доказать этого не умею. Иногда бывает, что облака в беспорядке толпятся на горизонте и солнце, прячась за них, красит их и небо во всевозможные цвета: в багряный, оранжевый, золотой, лиловый, грязно-розовый; одно облачко похоже на монаха, другое на рыбу, третье на турка в чалме. Зарево охватило треть неба, блестит в церковном кресте и в стеклах господского дома, отсвечивает в реке и в лужах, дрожит на деревьях; далеко-далеко на фоне зари летит куда-то ночевать стая диких уток... И подпасок, гонящий коров, и землемер, едущий в бричке через плотину, и гуляющие господа – все глядят на закат и все до одного находят, что он страшно красив, но никто не знает и не скажет, в чем тут красота.

I was not the only one who found the little Armenian girl beautiful. My grandfather, an eighty-year-old man, a stern one, indifferent to women and to the beauties of nature, gazed tenderly at Masha for a whole minute and asked:

Не я один находил, что армяночка красива. Мой дедушка, восьмидесятилетний старик, человек крутой, равнодушный к женщинам и красотам природы, целую минуту ласково глядел на Машу и спросил:

“Is that your daughter, Avet Nazarych?”

– Это ваша дочка, Авет Назарыч?

“My daughter. Yes, my daughter...” the host answered.

– Дочка. Это дочка... – ответил хозяин.

“A fine young lady,” grandfather said approvingly.

– Хорошая барышня, – похвалил дедушка.

A painter would have called the little Armenian’s beauty classical and severe. It was precisely that beauty the contemplation of which, God knows from where, instills in you the certainty that you are looking at faultless features – that the hair, the eyes, the nose, the mouth, the neck, the bosom, and every movement of the young body have come together into one whole, harmonious chord, in which nature has not erred by the smallest particular; for some reason it seems to you that an ideally beautiful woman must have just such a nose as Masha’s, straight and with a slight arch to it, just such large dark eyes, just such long lashes, just such a languid gaze – that her black, curling hair and eyebrows suit the tender white of her brow and cheeks just as green rushes suit a quiet river; that Masha’s white neck and her young bosom are but slightly developed, but that to have sculpted them one would need to possess an enormous creative gift. You look at her, and little by little you are seized with a desire to say something to Masha that is unusually pleasant, sincere, beautiful – as beautiful as she is herself.

Красоту армяночки художник назвал бы классической и строгой. Это была именно та красота, созерцание которой, бог весть откуда, вселяет в вас уверенность, что вы видите черты правильные, что волосы, глаза, нос, рот, шея, грудь и все движения молодого тела слились вместе в один цельный, гармонический аккорд, в котором природа не ошиблась ни на одну малейшую черту; вам кажется почему-то, что у идеально красивой женщины должен быть именно такой нос, как у Маши, прямой и с небольшой горбинкой, такие большие темные глаза, такие же длинные ресницы, такой же томный взгляд, что ее черные кудрявые волосы и брови так же идут к нежному белому цвету лба и щек, как зеленый камыш к тихой речке; белая шея Маши и ее молодая грудь слабо развиты, но чтобы суметь изваять их, вам кажется, нужно обладать громадным творческим талантом. Глядите вы, и мало-помалу вам приходит желание сказать Маше что-нибудь необыкновенно приятное, искреннее, красивое, такое же красивое, как она сама.

At first I felt hurt and ashamed that Masha paid no attention to me whatever, and kept looking down the whole time; some peculiar air, it seemed to me, happy and proud, separated her from me and jealously shielded her from my glances.

Сначала мне было обидно и стыдно, что Маша не обращает на меня никакого внимания и смотрит всё время вниз; какой-то особый воздух, казалось мне, счастливый и гордый, отделял ее от меня и ревниво заслонял от моих взглядов.

“That is because,” I thought, “I am all over dust, and sunburnt, and because I am still only a boy.”

"Это оттого, – думал я, – что я весь в пыли, загорел, и оттого, что я еще мальчик".

But then, little by little, I forgot about myself and gave myself up entirely to the sensation of beauty. I no longer remembered the boredom of the steppe, or the dust, did not hear the buzzing of the flies, did not taste the tea, and felt only that across the table from me stood a beautiful girl.

Но потом я мало-помалу забыл о себе самом и весь отдался ощущению красоты. Я уж не помнил о степной скуке, о пыли, не слышал жужжанья мух, не понимал вкуса чая и только чувствовал, что через стол от меня стоит красивая девушка.

I experienced this beauty in a strange way. It was not desire, nor rapture, nor delight that Masha aroused in me, but a heavy, though not unpleasant, sadness. This sadness was vague and indistinct, like a dream. For some reason I felt sorry for myself, and for grandfather, and for the Armenian, and for the little Armenian girl herself, and there was in me a feeling as though all four of us had lost something important and necessary for life, which we should never find again. Grandfather too grew sad. He no longer spoke of fallow land and sheep, but sat silent, looking thoughtfully at Masha.

Ощущал я красоту как-то странно. Не желания, не восторг и не наслаждение возбуждала во мне Маша, а тяжелую, хотя и приятную, грусть. Эта грусть была неопределенная, смутная, как сон. Почему-то мне было жаль и себя, и дедушки, и армянина, и самой армяночки, и было во мне такое чувство, как будто мы все четверо потеряли что-то важное и нужное для жизни, чего уж больше никогда не найдем. Дедушка тоже сгрустнул. Он уж не говорил о толоке и об овцах, а молчал и задумчиво поглядывал на Машу.

After tea grandfather lay down to sleep, and I went out of the house and sat on the porch steps. The house, like all the houses in Bakhchi-Salakh, stood in the full glare of the sun; there were no trees, no awnings, no shade. The Armenian’s large yard, overgrown with orache and mallow, was, in spite of the fierce heat, full of life and merriment. Behind one of the low fences that crisscrossed the big yard here and there, threshing was going on. Around a post driven into the very middle of the threshing floor, a dozen horses harnessed in a row, forming one long radius, went round and round. Beside them walked a Ukrainian in a long waistcoat and wide trousers, cracking a whip and shouting in a tone as though he wanted to tease the horses and boast of his power over them:

После чаю дедушка лег спать, а я вышел из дому и сел на крылечке. Дом, как и все дома в Бахчи-Салах, стоял на припеке; не было ни деревьев, ни навесов, ни теней. Большой двор армянина, поросший лебедой и калачиком, несмотря на сильный зной, был оживлен и полон веселья. За одним из невысоких плетней, там и сям пересекавших большой двор, происходила молотьба. Вокруг столба, вбитого в самую середку гумна, запряженные в ряд и образуя один длинный радиус, бегали двенадцать лошадей. Возле ходил хохол в длинной жилетке и в широких шароварах, хлопал бичом и кричал таким тоном, как будто хотел подразнить лошадей и похвастать своею властью над ними:

“Ah-ah-ah, you damned creatures! Ah-ah-ah... a plague take you! Are you afraid?”

– А-а-а, окаянные! А-а-а... нету на вас холеры! Боитесь?

The horses – bay, white, and piebald – not understanding why they were being made to circle in one place, trampling the wheat straw, moved unwillingly, as though under compulsion, switching their tails resentfully. From under their hooves the wind raised whole clouds of golden chaff and carried it far off beyond the fence. Around the tall, fresh stacks, women with rakes were bustling, and carts were moving to and fro, while beyond the stacks, in another yard, another dozen such horses went round another post, and another such Ukrainian cracked his whip and jeered at his horses.

Лошади, гнедые, белые и пегие, не понимая, зачем это заставляют их кружить на одном месте и мять пшеничную солому, бегали неохотно, точно через силу, и обиженно помахивая хвостами. Из-под их копыт ветер поднимал целью облака золотистой половы и уносил ее далеко через плетень. Около высоких свежих скирд копошились бабы с граблями и двигались арбы, а за скирдами, в другом дворе, бегала вокруг столба другая дюжина таких же лошадей и такой же хохол хлопал бичом и насмехался над лошадями.

The steps on which I sat were hot; on the flimsy railings and on the window frames the wood resin had oozed out here and there from the heat, and under the steps and under the shutters, in strips of shade, little red bugs huddled together. The sun scorched my head, my chest, my back, but I did not notice it, and only felt, behind me, how bare feet were pattering on the plank floor of the passage and the rooms. Having cleared away the tea things, Mashya ran across the steps, fanning me with a breath of wind as she passed, and, like a bird, flew off to a small, smoke-blackened outbuilding, the kitchen probably, from which came a smell of roasting mutton and the sound of angry Armenian talk. She vanished through the dark doorway, and in her place there appeared on the threshold an old, bent Armenian woman with a red face and green trousers. The old woman was angry and scolding someone. Presently Mashya appeared again in the doorway, flushed from the heat of the kitchen and carrying a large loaf of black bread on her shoulder; bending gracefully under the weight of the loaf, she ran across the yard to the threshing floor, slipped through the fence, and, plunging into the cloud of golden chaff, disappeared behind the carts. The Ukrainian who was driving the horses lowered his whip, fell silent, and for a minute gazed silently toward the carts; then, when the little Armenian flashed again near the horses and hopped back over the fence, he followed her with his eyes and shouted at the horses in a tone as though he were deeply grieved:

Ступени, на которых я сидел, были горячи; на жидких перильцах и на оконных рамах кое-где выступил от жары древесный клей; под ступеньками и под ставнями в полосках тени жались друг к другу красные козявки. Солнце пекло мне и в голову, и в грудь, и в спину, но я не замечал этого и только чувствовал, как сзади меня в сенях и в комнатах стучали по дощатому полу босые ноги. Убрав чайную посуду, Машя пробежала по ступеням, пахнув на меня ветром, и, как птица, полетела к небольшой закопченной пристройке, должно быть кухне, откуда шел запах жареной баранины и слышался сердитый армянский говор. Она исчезла в темной двери и вместо ее на пороге показалась старая, сгорбленная армянка с красным лицом и в зеленых шароварах. Старуха сердилась и кого-то бранила. Скоро на пороге показалась Машя, покрасневшая от кухонного жара и с большим черным хлебом на плече; красиво изгибаясь под тяжестью хлеба, она побежала через двор к гумну, шмыгнула через плетень и, окунувшись в облако золотистой половы, скрылась за арбами. Хохол, подгонявший лошадей, опустил бич, умолк и минуту молча глядел в сторону арб, потом, когда армяночка опять мелькнула около лошадей и перескочила через плетень, он проводил ее глазами и крикнул на лошадей таким тоном, как будто был очень огорчен:

“Ah, may you all perish, unclean spirits!”

– А, чтоб вам пропасть, нечистая сила!

And all the while afterward I heard, without ceasing, the sound of her bare feet, and saw how, with a serious, preoccupied face, she darted about the yard. Now she ran across the steps, wafting a breeze over me, now to the kitchen, now to the threshing floor, now out beyond the gate, and I could scarcely turn my head fast enough to follow her.

И всё время потом слышал я не переставая шаги ее босых ног и видел, как она с серьезным, озабоченным лицом носилась по двору. Пробегала она то по ступеням, обдавая меня ветром, то в кухню, то на гумно, то за ворота, и я едва успевал поворачивать голову, чтобы следить за нею.

And the more often her beauty flashed before my eyes, the stronger my sadness grew. I felt sorry for myself, and for her, and for the Ukrainian, who watched her sorrowfully every time she ran through the cloud of chaff toward the carts. Whether this was envy of her beauty in me, or whether I grieved that this girl was not mine and never would be mine, and that I was a stranger to her, or whether I felt dimly that her rare beauty was accidental, needless, and, like everything on earth, not lasting, or whether, perhaps, my sadness was that peculiar feeling which is aroused in a man by the contemplation of true beauty – God knows!

И чем чаще она со своей красотой мелькала у меня перед глазами, тем сильнее становилась моя грусть. Мне было жаль и себя, и ее, и хохла, грустно провожавшего ее взглядом всякий раз, когда она сквозь облако половы бегала к арбам. Была ли это у меня зависть к ее красоте, или я жалел, что эта девочка не моя и никогда не будет моею и что я для нее чужой, или смутно чувствовал я, что ее редкая красота случайна, не нужна и, как всё на земле, не долговечна, или, быть может, моя грусть была тем особенным чувством, которое возбуждается в человеке созерцанием настоящей красоты, бог знает!

The three hours of waiting passed unnoticed. It seemed to me I had scarcely had time to look my fill at Masha when Karpo, having driven to the river, watered the horse, and was already harnessing it again. The wet horse snorted with pleasure and struck the shafts with its hooves. Karpo shouted at it, “Back, back!” Grandfather woke. Mashya, with a creak, opened the gate for us, we got into the cart, and drove out of the yard. We rode in silence, as though we were angry with one another.

Три часа ожидания прошли незаметно. Мне казалось, не успел я наглядеться на Машу, как Карпо съездил к реке, выкупал лошадь и уж стал запрягать. Мокрая лошадь фыркала от удовольствия и стучала копытами по оглоблям. Карпо кричал на нее "наза-ад!" Проснулся дедушка. Машя со скрипом отворила нам ворота, мы сели на дроги и выехали со двора. Ехали мы молча, точно сердились друг на друга.

When, some two or three hours later, Rostov and Nakhichevan appeared in the distance, Karpo, who had been silent the whole way, quickly turned his head and said:

Когда часа через два или три вдали показались Ростов и Нахичевань, Карпо, всё время молчавший, быстро оглянулся и сказал:

“What a fine girl the little Armenian has!”

– А славная у армяшки девка!

And he lashed the horse.

И хлестнул по лошади.

Another time, when I was already a student, I was traveling south by rail. It was May. At one of the stations, somewhere between Belgorod and Kharkov, I got out of the carriage to stretch my legs on the platform.

В другой раз, будучи уже студентом, ехал я по железной дороге на юг. Был май. На одной из станций, кажется, между Белгородом и Харьковом, вышел я из вагона прогуляться по платформе.

An evening shadow already lay over the little station garden, the platform, and the fields; the station building blocked the sunset from view, but by the topmost puffs of smoke rising from the locomotive, tinged a delicate pink, one could see that the sun had not yet quite set.

На станционный садик, на платформу и на поле легла уже вечерняя тень; вокзал заслонял собою закат, но по самым верхним клубам дыма, выходившего из паровоза и окрашенного в нежный розовый цвет, видно было, что солнце еще не совсем спряталось.

Strolling along the platform, I noticed that most of the passengers taking the air were walking and standing near one particular second-class carriage, with the sort of expression as if some famous person were sitting inside it. Among the curious whom I met near that carriage was, among others, my traveling companion, an artillery officer, an intelligent, warm, likeable fellow, like everyone one gets to know by chance on a journey and only for a little while.

Прохаживаясь по платформе, я заметил, что большинство гулявших пассажиров ходило и стояло только около одного вагона второго класса, и с таким выражением, как будто в этом вагоне сидел какой-нибудь знаменитый человек. Среди любопытных, которых я встретил около этого вагона, между прочим, находился и мой спутник, артиллерийский офицер, малый умный, теплый и симпатичный, как все, с кем мы знакомимся в дороге случайно и не надолго.

“What are you all looking at here?” I asked.

– Что вы тут смотрите? – спросил я.

He said nothing, and only pointed with his eyes at a certain female figure. It was a young girl, of about seventeen or eighteen, dressed in Russian costume, bare-headed, with a little mantle carelessly thrown over one shoulder – not a passenger, but, evidently, the daughter or sister of the stationmaster. She was standing by a carriage window, talking with some elderly woman passenger. Before I had time to take stock of what I was seeing, I was suddenly seized by the same feeling I had once experienced in the Armenian village.

Он ничего не ответил и только указал мне глазами на одну женскую фигуру. Это была еще молодая девушка, лет 17 – 18, одетая в русский костюм, с непокрытой головой и с мантилькой, небрежно наброшенной на одно плечо, не пассажирка, а, должно быть, дочь или сестра начальника станции. Она стояла около вагонного окна и разговаривала с какой-то пожилой пассажиркой. Прежде чем я успел дать себе отчет в том, что я вижу, мною вдруг овладело чувство, какое я испытал когда-то в армянской деревне.

The girl was a remarkable beauty, and neither I, nor any of the others who were looking at her with me, had any doubt of it.

Девушка была замечательная красавица, и в этом не сомневались ни я и ни те, кто вместе со мной смотрел на нее.

If one is to describe her looks feature by feature, as is customary, then in truth the only thing genuinely beautiful about her was her fair, wavy, thick hair, worn loose and tied at the head with a black ribbon; everything else was either irregular, or else quite ordinary. Whether from some particular manner of coquetry, or from short-sightedness, her eyes were narrowed, her nose turned up in an undecided sort of way, her mouth was small, her profile weakly and languidly drawn, her shoulders narrow for her years – and yet, in spite of it all, the girl gave the impression of a genuine beauty, and, looking at her, I could satisfy myself that a Russian face, in order to seem lovely, has no need of strict regularity of feature – more than that, even if this girl had been given, instead of her upturned nose, another, correct and flawlessly sculptural, like the little Armenian’s, it seems that her face would, by that very change, have lost all its charm.

Если, как принято, описывать ее наружность по частям, то действительно прекрасного у нее были одни только белокурые, волнистые, густые волосы, распущенные и перевязанные на голове черной ленточкой, всё же остальное было или неправильно, или же очень обыкновенно. От особой ли манеры кокетничать или от близорукости, глаза ее были прищурены, нос был нерешительно вздернут, рот мал, профиль слабо и вяло очерчен, плечи узки не по летам, но тем не менее девушка производила впечатление настоящей красавицы, и, глядя на нее, я мог убедиться, что русскому лицу для того, чтобы казаться прекрасным, нет надобности в строгой правильности черт, мало того, даже если бы девушке вместо ее вздернутого носа поставили другой, правильный и пластически непогрешимый, как у армяночки, то, кажется, от этого лицо ее утеряло бы всю свою прелесть.

Standing at the window and talking, the girl, shivering a little from the evening damp, kept glancing back at us, now setting her hands on her hips, now raising them to her head to arrange her hair, talking, laughing, showing on her face now surprise, now alarm, and I do not remember a single instant when her body and face were at rest. The whole secret and magic of her beauty lay precisely in these small, endlessly graceful movements, in her smile, in the play of her features, in her quick glances at us, in the way the delicate grace of these movements combined with youth, freshness, with a purity of soul that rang in her laughter and her voice, and with that same fragility we love so much in children, in birds, in young deer, in young trees.

Стоя у окна и разговаривая, девушка, пожимаясь от вечерней сырости, то и дело оглядывалась на нас, то подбоченивалась, то поднимала к голове руки, чтобы поправить волосы, говорила, смеялась, изображала на споем лице то удивление, то ужас, и я не помню того мгновения, когда бы ее тело и лицо находились в покое. Весь секрет и волшебство ее красоты заключались именно в этих мелких, бесконечно изящных движениях, в улыбке, в игре лица, в быстрых взглядах на нас, в сочетании тонкой грации этих движений с молодостью, свежестью, с чистотою души, звучавшею в смехе и в голосе, и с тою слабостью, которую мы так любим в детях, в птицах, в молодых оленях, в молодых деревьях.

It was a moth’s beauty, the kind that goes so well with a waltz, with flitting about a garden, with laughter and gaiety, and does not sit well with serious thought, sorrow, and repose; and it seems that it would take no more than a good wind to sweep across the platform, or a shower of rain to fall, for the fragile body suddenly to fade and the capricious beauty to scatter, like flower pollen.

Это была красота мотыльковая, к которой так идут вальс, порханье по саду, смех, веселье и которая не вяжется с серьезной мыслью, печалью и покоем; и, кажется, стоит только пробежать по платформе хорошему ветру или пойти дождю, чтобы хрупкое тело вдруг поблекло и капризная красота осыпалась, как цветочная пыль.

“Well, well...” the officer murmured with a sigh, when, after the second bell, we made our way toward our carriage.

– Тэк-с... – пробормотал со вздохом офицер, когда мы после второго звонка направились к своему вагону.

What that “well, well” meant, I do not undertake to judge.

А что значило это "тэк-с", не берусь судить.

Perhaps he felt sad and did not want to leave the beauty and the spring evening for the stuffy carriage, or perhaps, like me, he felt an unaccountable pity for the beauty, and for himself, and for me, and for all the passengers who were trudging listlessly and reluctantly back to their carriages. As we passed the station window, behind which, beside his apparatus, sat a pale, red-haired telegraph operator with a shock of thick curls and a faded, high-cheekboned face, the officer sighed and said:

Быть может, ему было грустно и не хотелось уходить от красавицы и весеннего вечера в душный вагон, или, быть может, ему, как и мне, было безотчетно жаль и красавицы, и себя, и меня, и всех пассажиров, которые вяло и нехотя брели к своим вагонам. Проходя мимо станционного окна, за которым около своего аппарата сидел бледный рыжеволосый телеграфист с высокими кудрями и полинявшим скуластым лицом, офицер вздохнул и сказал:

“I’ll wager that telegraph operator is in love with that pretty one. Living out here in the middle of the fields, under one roof with that airy creature, and not falling in love – that’s beyond human strength. And what a misfortune, my friend, what a mockery, to be stooped, unkempt, gray, a decent and not stupid fellow, and to fall in love with that pretty, silly little girl who doesn’t give you the slightest notice! Or worse still: imagine that this telegraph operator is in love, and married besides, and that his wife is just as stooped, unkempt, and decent as he is himself... Torture!”

– Держу пари, что этот телеграфист влюблен в ту хорошенькую. Жить среди поля под одной крышей с этим воздушным созданием и не влюбиться – выше сил человеческих. А какое, мой друг, несчастие, какая насмешка, быть сутулым, лохматым, сереньким, порядочным и неглупым, и влюбиться в эту хорошенькую и глупенькую девочку, которая на вас ноль внимания! Или еще хуже: представьте, что этот телеграфист влюблен и в то же время женат и что жена у него такая же сутулая, лохматая и порядочная, как он сам... Пытка!

By our carriage, leaning on the railing of the platform, stood the conductor, gazing in the direction where the beauty stood, and his worn, bloated face, unpleasantly well-fed yet exhausted by sleepless nights and the jolting of the train, expressed tenderness and the deepest sorrow, as though in the girl he saw his own youth, his happiness, his sobriety, his purity, his wife, his children, as though he were repenting and felt with his whole being that this girl was not his, and that the ordinary, passenger’s kind of human happiness was as far from him, with his premature old age, his clumsiness, and his fat face, as heaven itself.

Около нашего вагона, облокотившись о загородку площадки, стоял кондуктор и глядел в ту сторону, где стояла красавица, и его испитое, обрюзглое, неприятно сытое, утомленное бессонными ночами и вагонной качкой лицо выражало умиление и глубочайшую грусть, как будто в девушке он видел свою молодость, счастье, свою трезвость, чистоту, жену, детей, как будто он каялся и чувствовал всем своим существом, что девушка эта не его и что до обыкновенного человеческого, пассажирского счастья ему с его преждевременной старостью, неуклюжестью и жирным лицом также далеко, как до неба.

The third bell rang, whistles sounded, and the train started off lazily. In our windows there flashed past first the conductor, the stationmaster, then the garden, the beauty with her wonderful, childishly sly smile...

Пробил третий звонок, раздались свистки и поезд лениво тронулся. В наших окнах промелькнули сначала кондуктор, начальник станции, потом сад, красавица со своей чудной, детски-лукавой улыбкой...

Leaning out and looking back, I saw how she, having followed the train with her eyes, walked along the platform past the window where the telegraph operator sat, straightened her hair, and ran off into the garden. The station no longer blocked the west from view, the field lay open, but the sun had already set, and the smoke trailed in black puffs over the green velvet of the winter wheat. There was sadness in the spring air, and in the darkening sky, and in the carriage.

Высунувшись наружу и глядя назад, я видел, как она, проводив глазами поезд, прошлась по платформе мимо окна, где сидел телеграфист, поправила свои волосы и побежала в сад. Вокзал уж не загораживал запада, поле было открыто, но солнце уже село, и дым черными клубами стлался по зеленой бархатной озими. Было грустно и в весеннем воздухе, и на темневшем небе, и в вагоне.

The familiar conductor came into the carriage and began lighting the candles.

Знакомый кондуктор вошел в вагон и стал зажигать свечи.

The Beauties

Cite this passage

Support this project