In one of the towns situated on this side of the Ural range, word went round that a Persian dignitary, Rahat-Khelam, had lately arrived in town and put up at the hotel "Japan." This report made no impression at all on the townsfolk: a Persian had come, well, so be it. Only the mayor, Stepan Ivanovich Kutsyn, on learning from the town-board secretary of the arrival of this man of the East, grew thoughtful and asked:

В одном из городов, расположенных по ею сторону Уральского хребта, разнесся слух, что на днях прибыл в город и остановился в гостинице "Япония" персидский сановник Рахат-Хелам. Этот слух не произвел на обывателей никакого впечатления: приехал перс, ну и ладно. Один только городской голова, Степан Иванович Куцын, узнав от секретаря управы о приезде восточного человека, задумался и спросил:

"Where’s he headed?"

– Куда он едет?

"Paris, it seems, or London."

– Кажется, в Париж или в Лондон.

"Hm!... An important bird, then?"

– Гм!.. Значит, важная птица?

"The devil only knows."

– А чёрт его знает.

Coming home from the town board and dining, the mayor fell to thinking again, and this time he thought clear through to evening. The arrival of the eminent Persian had greatly intrigued him. It seemed to him that fate itself had sent him this Rahat-Khelam, and that at last the favorable hour had come for the fulfillment of his passionate, cherished dream. The fact was that Kutsyn possessed two medals, an Order of St. Stanislaus, third class, the badge of the Red Cross, and the badge of the "Society for the Saving of the Drowning," and besides all that he had had a charm made for himself (a golden rifle and a guitar crossed over one another), and this charm, run through his uniform buttonhole, looked from a distance like something quite out of the ordinary and passed very well for a decoration. It is a known thing that the more orders and medals a man has, the more he wants – and the mayor had long desired to receive the Persian Order of the Lion and the Sun, desired it passionately, madly. He knew perfectly well that to obtain this order one need neither do battle nor make donations to an orphanage nor serve through elections – one needed only a suitable occasion. And now it seemed to him that this occasion had arrived.

Придя из управы к себе домой и пообедав, городской голова опять задумался, и уж на этот раз думал до самого вечера. Приезд знатного перса сильно заинтриговал его. Ему казалось, что сама судьба послала ему этого Рахат-Хелама и что наконец наступило благоприятное время для того, чтобы осуществить свою страстную, заветную мечту. Дело в том, что Куцын имел две медали, Станислава 3-й степени, знак Красного Креста и знак "Общества спасания на водах", и кроме того он сделал себе еще брелок (золотое ружье и гитара, которые перекрещивались), и этот брелок, продетый в мундирную петлю, похож был издали на что-то особенное и прекрасно сходил за знак отличия. Известно же, что чем больше имеешь орденов и медалей, тем больше их хочется, – и городской голова давно уже желал получить персидский орден Льва и Солнца, желал страстно, безумно. Он отлично знал, что для получения этого ордена не нужно ни сражаться, ни жертвовать в приют, ни служить по выборам, а нужен только подходящий случай. И теперь ему казалось, что этот случай наступил.

The next day, at noon, he put on all his decorations, his chain, and drove to the "Japan." Fortune favored him. When he entered the eminent Persian’s rooms, the latter was alone and doing nothing. Rahat-Khelam, an enormous Asiatic with a long, snipe-like nose, protruding eyes, and a fez, sat on the floor rummaging in his trunk.

На другой день, в полдень, он надел все свои знаки отличия, цепь и поехал в "Японию". Судьба ему благоприятствовала. Когда он вошел в номер знатного перса, то последний был один и ничего не делал. Рахат-Хелам, громадный азиат с длинным, бекасиным носом, с глазами навыкате и в феске, сидел на полу и рылся в своем чемодане.

"I beg your pardon for the disturbance," Kutsyn began, smiling. "I have the honor to introduce myself: hereditary honorary citizen and holder of decorations, Stepan Ivanovich Kutsyn, the local mayor. I consider it my duty to pay homage, so to speak, in your person, to a representative of a friendly and neighboring power."

– Прошу извинить за беспокойство, – начал Куцын улыбаясь. – Честь имею рекомендоваться: потомственный почетный гражданин и кавалер Степан Иванович Куцын, местный городской голова. Почитаю своим долгом почтить в лице вашей персоны, так сказать, представителя дружественной и соседственной нам державы.

The Persian turned and muttered something in very poor French, which sounded like a piece of wood knocking against a board.

Перс обернулся и пробормотал что-то на очень плохом французском языке, прозвучавшем как стук деревяшки о доску.

"The borders of Persia," Kutsyn went on with his greeting learned by heart beforehand, "lie in close proximity to the confines of our vast fatherland, and therefore mutual sympathies prompt me, so to speak, to express to you our solidarity."

– Границы Персии, – продолжал Куцын заранее выученное приветствие, – тесно соприкасаются с пределами нашего обширного отечества, а потому взаимные симпатии побуждают меня, так сказать, выразить вам солидарность.

The eminent Persian rose and again muttered something in his wooden tongue. Kutsyn, who knew no languages, shook his head to signal that he did not understand.

Знатный перс поднялся и опять пробормотал что-то на деревянном языке. Куцын, не знавший языков, мотнул головой в знак того, что не понимает.

"Now how am I to talk with him?" he thought. "It would be good to send for an interpreter this minute, but it’s a delicate matter, one can’t speak in front of witnesses. The interpreter will blab it all over town afterward."

"Ну как я с ним буду разговаривать? – подумал он. – Хорошо бы сейчас за переводчиком послать, да дело щекотливое, нельзя говорить при свидетелях. Переводчик разболтает потом по всему городу".

And Kutsyn began casting about in his memory for foreign words he knew from the newspapers.

И Куцын стал вспоминать иностранные слова, какие знал из газет.

"I am the mayor..." he muttered. "That is, the lord mayor... municipal... Oui? Comprenez? Yes? Understand? (garbled French: Oui? Comprenez-vous?)"

– Я городской голова... – пробормотал он. – То есть, лорд-мер... муниципале... Вуй? Компрене? Да? Понимаете? (искаж. франц. Oui? Comprenez-vous?)

He wanted to express in words or by gesture his position in society and did not know how to go about it. He was rescued by a picture with a large inscription, "The City of Venice," hanging on the wall. He pointed a finger at the city, then at his own head, and in this way, in his opinion, the phrase came out: "I am the mayor." The Persian understood nothing, but smiled and said:

Он хотел выразить на словах или мимикой свое общественное положение и не знал, как это сделать. Выручила его картина с крупною надписью: "Город Венеция", висевшая на стене. Он указал пальцем на город, потом себе на голову, и таким образом, по его мнению, получилась фраза: "Я городской голова". Перс ничего не понял, но улыбнулся и сказал:

"Karasho, monsieur... karasho..."

– Каряшо, мусье... каряшо...

Half an hour later the mayor was patting the Persian now on the knee, now on the shoulder, and saying:

Полчаса спустя городской голова похлопывал перса то по колену, то по плечу и говорил:

"Comprenez? Oui? As lord mayor and municipal officer... I propose we take a little promenade... a walk... (garbled French: promenade). Comprenez? Promenade..."

– Компрене? Вуй? Как лорд-мер и муниципале... я предлагаю вам сделать маленький променаж... прогулка... (искаж. франц. promenade). Компрене? Променаж...

Kutsyn jabbed a finger at Venice and with two fingers mimed a pair of walking legs. Rahat-Khelam, who had not taken his eyes off Kutsyn’s medals and evidently guessed that this was the most important person in town, understood the word "promenade" and grinned amiably. Then both put on their coats and left the room. Downstairs, by the door leading into the "Japan" restaurant, it occurred to Kutsyn that it would not be a bad thing to treat the Persian to something. He stopped, and pointing to the tables, said:

Куцын ткнул пальцем на Венецию и двумя пальцами изобразил шагающие ноги. Рахат-Хелам, не спускавший глаз с его медалей и, по-видимому, догадываясь, что это самое важное лицо в городе, понял слово "променаж" и любезно осклабился. Затем оба надели пальто и вышли из номера. Внизу, около двери, ведущей в ресторан "Япония", Куцын подумал, что недурно было бы угостить перса. Он остановился и, указывая ему на столы, сказал:

"As is Russian custom, it wouldn’t hurt to, well... a purée, an entrecôte... champagne and so on... Comprenez?"

– По русскому обычаю, не мешало бы тово... пюре, антрекот... шампань и прочее... Компрене?

The eminent guest understood, and a little later the two of them were sitting in the very best private room of the restaurant, drinking champagne and eating.

Знатный гость понял, и немного погодя оба сидели в самом лучшем кабинете ресторана, пили шампанское и ели.

"Let us drink to the prosperity of Persia!" said Kutsyn. "We Russians love Persians. Though we are of different faiths, our common interests, our mutual, so to speak, sympathies... progress... the Asiatic markets... peaceful conquests, so to speak..."

– Выпьем за процветание Персии! – говорил Куцын. – Мы, русские, любим персов. Хотя мы и разной веры, но общие интересы, взаимные, так сказать, симпатии... прогресс... Азиатские рынки... мирные завоевания, так сказать...

The eminent Persian ate and drank with great appetite. He jabbed his fork into the smoked sturgeon and, tossing his head in rapture, said:

Знатный перс ел и пил с большим аппетитом. Он ткнул вилкой в балык и, восторженно мотнув головой, сказал:

"Karasho! Bien! Good! (French: Bien!)"

– Каряшо! Бьен! Хорошо! (франц. Bien!)

"You like it?" the mayor rejoiced. "Bien? Well, splendid." And turning to the waiter, he said: "Luka, my good man, see to it – have two of the finer smoked sturgeon sent up to his Excellency’s rooms!"

– Вам нравится? – обрадовался городской голова. – Бьен? Вот и прекрасно. – И обратившись к лакею, он сказал: – Лука, распорядись, братец, послать его превосходительству в номер два балыка, которые получше!

Afterward the mayor and the Persian dignitary went off to look over the menagerie. The townsfolk saw how their Stepan Ivanych, flushed with champagne, merry, thoroughly pleased with himself, led the Persian along the main streets and through the market, showing him the sights of the town, and led him up the fire watchtower as well.

Потом городской голова и персидский сановник поехали осматривать зверинец. Обыватели видели, как их Степан Иваныч, красный от шампанского, веселый, очень довольный, водил перса по главным улицам и по базару, показывая ему достопримечательности города, водил и на каланчу.

Among other things, the townsfolk saw him stop by the stone gates adorned with lions and point out to the Persian first a lion, then upward at the sun, then at his own breast, then again at the lion and the sun, while the Persian shook his head as though in agreement and, smiling, showed his white teeth. In the evening the two of them sat in the hotel "London" listening to the harp-girls, and where they were by night is not known.

Между прочим, обыватели видели, как он остановился около каменных ворот со львами и указал персу сначала на льва, потом вверх, на солнце, потом себе на грудь, потом опять на льва и на солнце, а перс замотал головой, как бы в знак согласия, и, улыбаясь, показал свои белые зубы. Вечером оба сидели в гостинице "Лондон" и слушали арфисток, а где были ночью – неизвестно.

The next day the mayor was at the town board in the morning; the clerks evidently already knew something and had their guesses, for the secretary came up to him and said, smiling mockingly:

На другой день городской голова утром был в управе; служащие, очевидно, кое-что уже знали и догадывались, так как секретарь подошел к нему и сказал, насмешливо улыбаясь:

"The Persians have a custom: when an eminent guest comes to visit you, you must slaughter a ram for him with your own hands."

– У персов есть такой обычай: если к вам приезжает знатный гость, то вы должны собственноручно зарезать для него барана.

A little later a packet arrived by post. The mayor unsealed it and found inside a caricature. It showed Rahat-Khelam drawn, and before him, on his knees, the mayor himself, stretching out his hands to him and saying:

А немного погодя подали пакет, полученный по почте. Городской голова распечатал и увидел в нем карикатуру. Был нарисован Рахат-Хелам, а перед ним стоял на коленях сам городской голова и, простирая к нему руки, говорил:

In token of the friendship of two monarchies –

В знак дружбы двух монархий -

Russia’s and Iran’s,

России и Ирана,

Out of respect for you, most honored envoy,

Из уваженья к вам, почтеннейший посол,

I would carve myself up like a ram,

Я сам себя б разрезал, как барана,

But forgive me – I’m an ass.

Но, извините, я – осел.

The mayor felt an unpleasant sensation, something like a sinking under the spoon of his stomach, but it did not last long. By noon he was again with the eminent Persian, again treating him, and, showing him the sights of the town, again led him up to the stone gates and again pointed now at the lion, now at the sun, now at his own breast. They dined at the "Japan," and after dinner, cigars in their teeth, both flushed and happy, climbed the fire watchtower once more, and the mayor, evidently wishing to treat his guest to a rare spectacle, shouted down to the sentry walking below:

Городской голова испытал неприятное чувство, похожее на сосание под ложечкой, но ненадолго. В полдень он опять уже был у знатного перса, опять угощал его и, показывая ему достопримечательности города, опять подводил его к каменным воротам и опять указывал то на льва, то на солнце, то себе на грудь. Обедали в "Японии", после обеда, с сигарами в зубах, оба красные, счастливые, опять восходили на каланчу, и городской голова, очевидно желая угостить гостя редким зрелищем, крикнул сверху часовому, ходившему внизу:

"Sound the alarm!"

– Бей тревогу!

But no alarm came, since the firemen were at the bathhouse just then.

Но тревоги не вышло, так как пожарные в это время были в бане.

They supped at the "London," and after supper the Persian departed. Seeing him off, Stepan Ivanych kissed him three times, in the Russian custom, and even shed a tear. And when the train started off, he shouted:

Ужинали в "Лондоне", а после ужина перс уехал. Провожая его, Степан Иваныч три раза поцеловался с ним, по русскому обычаю, и даже прослезился. А когда поезд тронулся, он крикнул:

"Give our regards to Persia. Tell her we love her!"

– Поклонитесь от нас Персии. Скажите ей, что мы ее любим!

A year and four months passed. There was a hard frost, some thirty-five degrees, and a piercing wind blowing. Stepan Ivanych walked along the street with his fur coat thrown open at the chest, and it vexed him that no one came his way to see the Lion and the Sun on his breast. He walked about like this until evening, his coat thrown open, and grew quite chilled, and that night he tossed from side to side and could not fall asleep at all.

Прошел год и четыре месяца. Был сильный мороз, градусов в тридцать пять, и дул пронзительный ветер. Степан Иваныч ходил по улице, распахнувши на груди шубу, и ему досадно было, что никто не попадается навстречу и не видит на его груди Льва и Солнца. Ходил он так до вечера, распахнувши шубу, очень озяб, а ночью ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть.

His soul was heavy, something burned within him, and his heart beat uneasily: he now wanted to have the Serbian Order of Takovo. He wanted it passionately, agonizingly.

На душе у него было тяжело, внутри жгло и сердце беспокойно стучало: ему хотелось теперь получить сербский орден Такова. Хотелось страстно, мучительно.

The Lion and the Sun

Cite this passage

Support this project