"Volodya’s arrived!" someone shouted in the yard.

– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.

"Master Volodya’s arrived!" wailed Natalya, running into the dining room. "Oh, my God!"

– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую. – Ах, боже мой!

The whole Korolyov family, who had been expecting their Volodya any hour, rushed to the windows. At the front steps stood a wide sledge, and thick steam rose from a troika of white horses. The sledge was empty, because Volodya was already standing in the hall, untying his hood with red, frozen fingers. His schoolboy overcoat, cap, galoshes, and the hair at his temples were covered with frost, and he gave off, from head to foot, such a delicious frosty smell that, looking at him, one wanted to shiver and say, "Brrr!" His mother and aunt rushed to embrace and kiss him, Natalya dropped to his feet and began pulling off his felt boots, the sisters set up a squeal, doors creaked and banged, and Volodya’s father, in his waistcoat alone and with scissors in his hand, ran into the hall and cried out in alarm:

Вся семья Королевых, с часу на час поджидавшая своего Володю, бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки белых лошадей шел густой туман. Сани были пусты, потому что Володя уже стоял в сенях и красными, озябшими пальцами развязывал башлык. Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: "Бррр!" Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг, двери скрипели, хлопали, а отец Володи в одной жилетке и с ножницами в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно:

"We were expecting you yesterday already! Did you have a good trip? Safe and sound? Good Lord, let him say hello to his father, will you! Am I not his father, or what?"

– А мы тебя еще вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно? Господи боже мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что я не отец, что ли?

"Woof! Woof!" roared Milord in his bass voice, a huge black dog, thumping his tail against the walls and the furniture.

– Гав! Гав! – ревел басом Милорд, огромный черный пес, стуча хвостом по стенам и по мебели.

Everything blended into one continuous joyful noise that lasted a couple of minutes. When the first burst of joy had passed, the Korolyovs noticed that besides Volodya there was another small person in the hall, wrapped in shawls, scarves, and hoods and covered in frost; he stood motionless in a corner, in the shadow cast by a large fox-fur coat.

Всё смешалось в один сплошной радостный звук, продолжавшийся минуты две. Когда первый порыв радости прошел, Королевы заметили, что кроме Володи в передней находился еще один маленький человек, окутанный в платки, шали и башлыки и покрытый инеем; он неподвижно стоял в углу в тени, бросаемой большою лисьей шубой.

"Volodya dear, and who is this?" the mother asked in a whisper.

– Володичка, а это же кто? – спросила шёпотом мать.

"Ah!" Volodya caught himself. "Allow me the honor of introducing my schoolfellow Chechevitsyn, a second-year pupil... I’ve brought him along to stay with us a while."

– Ах! – спохватился Володя. – Это, честь имею представить, мой товарищ Чечевицын, ученик второго класса... Я привез его с собой погостить у нас.

"Delighted, you’re very welcome!" said the father joyfully. "Excuse me, I’m in my house clothes, without a coat... Please, come in! Natalya, help Mr. Cherepitsyn out of his things! Good Lord, will someone drive that dog away! It’s a plague!"

– Очень приятно, милости просим! – сказал радостно отец. – Извините, я по-домашнему, без сюртука... Пожалуйте! Наталья, помоги господину Черепицыну раздеться! Господи боже мой, да прогоните эту собаку! Это наказание!

A little later Volodya and his friend Chechevitsyn, still dazed by the noisy welcome and still pink from the cold, were sitting at the table drinking tea. The winter sunlight, filtering through the snow and the frost-patterns on the windows, trembled on the samovar and bathed its clean rays in the rinsing-bowl. The room was warm, and the boys could feel, in their chilled bodies, warmth and cold tickling them, neither willing to yield to the other.

Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и всё еще розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.

"Well, Christmas will soon be here!" the father was saying in a sing-song voice, rolling a cigarette out of dark reddish tobacco. "And wasn’t it only just summer, when your mother cried seeing you off? And now here you are back again... Time flies fast, my boy! Before you know it, old age will be upon you. Mr. Chibisov, do eat, please, don’t be shy! We keep things simple here."

– Ну, вот скоро и Рождество! – говорил нараспев отец, крутя из темно-рыжего табаку папиросу. – А давно ли было лето и мать плакала, тебя провожаючи? ан ты и приехал... Время, брат, идет быстро! Ахнуть не успеешь, как старость придет. Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь! У нас попросту.

Volodya’s three sisters, Katya, Sonya, and Masha – the eldest of them was eleven – sat at the table and could not take their eyes off the new acquaintance. Chechevitsyn was the same age and height as Volodya, but not so plump and fair; he was thin, swarthy, and covered in freckles. His hair was bristly, his eyes narrow, his lips thick; altogether he was very plain, and had he not been wearing a schoolboy’s jacket, one might by his looks have taken him for a cook’s son. He was sullen, kept silent the whole time, and never once smiled. The girls, looking at him, decided at once that he must be a very clever and learned person. He seemed to be thinking about something the whole time, and was so absorbed in his own thoughts that when he was asked something, he would give a start, shake his head, and ask to have the question repeated.

Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша – самой старшей из них было одиннадцать лет, – сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некрасив, и если б на нем не было гимназической куртки, то по наружности его можно было бы принять за кухаркина сына. Он был угрюм, всё время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то всё время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.

The girls noticed that Volodya too, always cheerful and talkative, this time spoke little, did not smile at all, and seemed not even glad to be home. While they sat at tea he addressed his sisters only once, and even then with some strange words. He pointed a finger at the samovar and said:

Девочки заметили, что и Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:

"In California they drink gin instead of tea."

– А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.

He too seemed absorbed in some thoughts of his own, and to judge by the looks he now and then exchanged with his friend Chechevitsyn, the boys’ thoughts were shared between them.

Он тоже был занят какими-то мыслями и, судя по тем взглядам, какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие.

After tea everyone went into the nursery. The father and the girls sat down at the table and took up the work that had been interrupted by the boys’ arrival. They were making flowers and fringe out of colored paper for the Christmas tree. It was absorbing, noisy work. Every newly made flower was greeted by the girls with delighted cries, even cries of terror, as though the flower had fallen from the sky; papa too was full of admiration and now and then threw the scissors on the floor, angry with them for being blunt. Mamma kept running into the nursery with a very worried face and asking:

После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:

"Who’s taken my scissors? Ivan Nikolaich, have you taken my scissors again?"

– Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои ножницы?

"Good Lord, they won’t even let a man have scissors!" Ivan Nikolaich would answer in a tearful voice, and, leaning back in his chair, would assume the posture of a man deeply wronged, but a minute later would be full of admiration again.

– Господи боже мой, даже ножниц не дают! – отвечал плачущим голосом Иван Николаич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорбленного человека, но через минуту опять восхищался.

On his previous visits Volodya too used to busy himself with preparations for the tree, or would run out to the yard to watch the coachman and the herdsman building a snow mountain, but this time he and Chechevitsyn paid no attention whatsoever to the colored paper and did not once even visit the stable, but sat by the window and began whispering about something; then the two of them together opened a geographical atlas and started studying some map.

В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для елки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали снеговую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту.

"First to Perm..." Chechevitsyn was saying quietly... "from there to Tyumen... then Tomsk... then... then... to Kamchatka... From there the Samoyeds will carry us across the Bering Strait in their boats... and there’s America for you... There are lots of fur animals there."

– Сначала в Пермь... – тихо говорил Чечевицын... – оттуда в Тюмень... потом Томск... потом... потом... в Камчатку... Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив... Вот тебе и Америка... Тут много пушных зверей.

"And California?" asked Volodya.

– А Калифорния? – спросил Володя.

"California’s further down... Just get to America, and California’s not far off. As for getting food, we can hunt and plunder."

– Калифорния ниже... Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.

The whole day Chechevitsyn avoided the girls and looked at them from under his brows. After the evening tea it happened that he was left alone with the girls for about five minutes. It was awkward to stay silent. He coughed sternly, rubbed his left hand with his right palm, looked gloomily at Katya, and asked:

Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:

"Have you read Mayne Reid?"

– Вы читали Майн-Рида?

"No, I haven’t... Listen, do you know how to skate?"

– Нет, не читала... Послушайте, вы умеете на коньках кататься?

Sunk in his own thoughts, Chechevitsyn made no answer to this question, only puffed out his cheeks hard and gave a sigh as though he were very hot. He raised his eyes to Katya once more and said:

Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:

"When a herd of bison runs across the pampas, the earth trembles, and at that moment the mustangs, taking fright, kick and neigh."

– Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.

Chechevitsyn smiled sadly and added:

Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:

"And Indians attack the trains too. But worst of all are the mosquitoes and the termites."

– А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты.

"And what are those?"

– А что это такое?

"They’re something like little ants, only with wings. They bite very hard. Do you know who I am?"

– Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?

"Mr. Chechevitsyn."

– Господин Чечевицын.

"No. I am Montigomo, Hawk’s Claw, chief of the unconquered."

– Нет. Я Монтигомо, Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.

Masha, the youngest girl, looked at him, then at the window, beyond which evening was already falling, and said thoughtfully:

Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумье:

"We had lentils for supper yesterday."

– А у нас чечевицу вчера готовили.

Chechevitsyn’s utterly incomprehensible words, and the fact that he was forever whispering with Volodya, and that Volodya no longer played but kept thinking about something – all of this was mysterious and strange. And the two elder girls, Katya and Sonya, began to keep a sharp watch on the boys. In the evening, when the boys were going to bed, the girls crept up to the door and listened in on their conversation. Oh, what they learned! The boys were planning to run away somewhere to America to dig for gold; everything was already ready for the journey: a pistol, two knives, hardtack, a magnifying glass for making fire, a compass, and four rubles in money. They learned that the boys would have to walk several thousand versts on foot, and along the way fight tigers and savages, then dig for gold and ivory, kill their enemies, join the pirates, drink gin, and in the end marry beautiful women and work plantations. Volodya and Chechevitsyn talked and, carried away, kept interrupting each other. Chechevitsyn called himself, in the course of this, "Montigomo Hawk’s Claw," and Volodya "my pale-faced brother."

Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а всё думал о чем-то, – всё это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже всё готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом так: "Монтигомо Ястребиный Коготь", а Володю – "бледнолицый брат мой".

"Now mind, don’t tell mama," said Katya to Sonya, as they went off to bed together. "Volodya will bring us back gold and ivory from America, and if you tell mama, they won’t let him go."

– Ты смотри же, не говори маме, – сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. – Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.

On the eve of Christmas Eve, Chechevitsyn spent the whole day studying a map of Asia and writing something down, while Volodya, languid and puffy, as though stung by a bee, walked gloomily through the rooms and ate nothing. And once, in the nursery, he even stopped in front of the icon, crossed himself, and said:

Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в детской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал:

"Lord, forgive me my sins! Lord, keep my poor, unhappy mother safe!"

– Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную, несчастную маму!

By evening he burst into tears. Going to bed, he embraced his father, mother, and sisters for a long time. Katya and Sonya understood what the matter was, but the youngest, Masha, understood nothing, nothing at all, and only, glancing at Chechevitsyn, would grow thoughtful and say with a sigh:

К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать и сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чечевицына задумывалась и говорила со вздохом:

"During fasting, nanny says, one must eat peas and lentils."

– Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу.

Early in the morning on Christmas Eve, Katya and Sonya quietly rose from their beds and went to see how the boys would run away to America. They crept up to the door.

Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери.

"So you won’t go?" Chechevitsyn was asking angrily. "Tell me: you won’t go?"

– Так ты не поедешь? – сердито спрашивал Чечевицын. – Говори: не поедешь?

"Good Lord!" Volodya wept quietly. "How can I go? I’m sorry for mama."

– Господи! – тихо плакал Володя. – Как же я поеду? Мне маму жалко.

"My pale-faced brother, I beg you, let’s go! You swore you’d go, you talked me into it yourself, and now that it’s time to leave, you’ve turned coward."

– Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.

"I... I haven’t turned coward, but... but I’m sorry for mama."

– Я... я не струсил, а мне... мне маму жалко.

"Tell me: are you going or not?"

– Ты говори: поедешь или нет?

"I’ll go, only... only wait a bit. I want to live at home a little longer."

– Я поеду, только... только погоди. Мне хочется дома пожить.

"In that case I’ll go by myself!" Chechevitsyn decided. "I’ll manage without you. And there you were, wanting to hunt tigers, to fight! Since that’s how it is, give me back my caps!"

– В таком случае я сам поеду! – решил Чечевицын. – И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай же мои пистоны!

Volodya wept so bitterly that his sisters could not stand it and began to cry quietly too. A silence fell.

Володя заплакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо заплакали. Наступила тишина.

"So you won’t go?" Chechevitsyn asked once more.

– Так ты не поедешь? – еще раз спросил Чечевицын.

"I... I’ll go."

– По... поеду.

"Then get dressed!"

– Так одевайся!

And Chechevitsyn, to persuade Volodya, praised America, roared like a tiger, imitated a steamship, swore, and promised to give Volodya all the ivory and all the lion and tiger skins.

И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал как тигр, изображал, пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоновую кость и все львиные и тигровые шкуры.

And this thin, swarthy boy with the bristly hair and the freckles seemed to the girls extraordinary, remarkable. He was a hero, a resolute, fearless man, and he roared so well that, standing outside the door, one could really have thought it was a tiger or a lion.

И этот худенький смуглый мальчик со щетинистыми волосами и веснушками казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, решительный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в самом деле можно было подумать, что это тигр или лев.

When the girls came back to their room and were dressing, Katya, her eyes full of tears, said:

Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слез сказала:

"Oh, I’m so frightened!"

– Ах, мне так страшно!

Until two o’clock, when they sat down to dinner, everything was quiet, but at dinner it suddenly turned out that the boys were not at home. They sent to the servants’ quarters, to the stable, to the wing where the steward lived – they were not there. They sent to the village – and did not find them there either. Tea, too, was drunk afterward without the boys, and when they sat down to supper, mamma was very anxious, and even cried. And at night they went to the village again, searched, went with lanterns to the river. Good God, what a commotion arose!

До двух часов, когда сели обедать, всё было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику – там их не было. Послали в деревню – и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!

The next day the constable came, and they wrote out some paper in the dining room. Mamma cried.

На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую-то бумагу. Мамаша плакала.

But then a sledge stopped at the front steps, and steam poured from a troika of white horses.

Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лошадей валил пар.

"Volodya’s arrived!" someone shouted in the yard.

– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.

"Master Volodya’s arrived!" wailed Natalya, running into the dining room.

– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую.

And Milord barked in his bass voice: "Woof! woof!" It turned out that the boys had been detained in the town, in the Merchants’ Arcade (they had been walking about there, asking everywhere where gunpowder was sold). Volodya, as soon as he came into the hall, burst into sobs and threw himself on his mother’s neck. The girls, trembling, thought with horror about what would happen now, and heard how papa led Volodya and Chechevitsyn off to his study and talked with them there for a long time; and mamma too talked and cried.

И Милорд залаял басом: "Гав! гав!" Оказалось, что мальчиков задержали в городе, в Гостином дворе (там они ходили и всё спрашивали, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала.

"How could you do such a thing?" papa was saying, trying to reason with them. "God forbid they find out at school, they’ll expel you. And you ought to be ashamed, Mr. Chechevitsyn! It’s not right! You’re the ringleader, and I hope you’ll be punished by your parents. How could you do such a thing! Where did you spend the night?"

– Разве это так можно? – убеждал папаша. – Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехорошо-с! Вы зачинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно! Вы где ночевали?

"At the railway station!" Chechevitsyn answered proudly.

– На вокзале! – гордо ответил Чечевицын.

Volodya was then made to lie down, and a towel soaked in vinegar was put to his head. A telegram was sent off somewhere, and the next day a lady arrived, Chechevitsyn’s mother, and took her son away.

Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына.

When Chechevitsyn was leaving, his face was stern, haughty, and, saying goodbye to the girls, he did not say a single word; he only took Katya’s notebook and wrote in it, as a keepsake:

Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти:

"Montigomo Hawk’s Claw."

"Монтигомо Ястребиный Коготь".

Boys

Cite this passage

Support this project