Frost
Мороз
Headnote
1 Frost (“Moroz” in the original) was written in 1887, a year in which Chekhov, no longer publishing under the “Antosha Chekhonte” pseudonym of his earliest work, was writing longer and more socially searching stories for the major papers. It is set at an Epiphany “people’s festival” on a frozen river in a provincial town – a skating rink, a military band, a governor’s warming pavilion – the kind of occasion where provincial society gathers to be seen enjoying itself.
2 The story turns on a set-piece conversation. The town’s wealthy merchant mayor, Yegor Ivanych, arrives complaining loudly and comically about the cold, orders mulled wine for the party, and is gently corrected by the governor, who praises the bracing, character-building Russian frost. But the mayor’s comic grumbling tips, almost without anyone noticing the turn, into real testimony: a boyhood spent leading a blind beggar-woman through the streets for five kopecks a day, years as a half-starved shop-boy in an unheated fish stall, journeys hauling fish to Moscow in the deep cold. What began as a joke about the weather becomes an account of what frost actually does to the poor – to the body, to the temper, to the soul – delivered by a man who has since become rich enough to no longer fear it. The governor and the bishop answer with their own hardship stories from war and exile, and the story closes on a small act of ordinary kindness, as the party has a shivering young police constable drink a glass of mulled wine before they head home. Chekhov lets the geniality and the suffering sit in the same room without resolving the tension between them.
On the Feast of the Epiphany a "popular" festival was arranged for charitable purposes in the provincial town of N. They chose a wide stretch of the river between the market and the bishop’s residence, fenced it off with rope, fir trees, and flags, and put up everything needed for skating, sledding, and tobogganing down the hills. The celebration was meant to be on the grandest possible scale. The posters that went up were enormous and promised no end of pleasures: a skating rink, a military band, a lottery with no losing tickets, an electric "sun," and so on. But all of this very nearly fell through on account of a severe frost. On the eve of the Epiphany a frost of some twenty-eight degrees, with wind, had set in and held; they wanted to postpone the festival, but did not, only because the public, which had long and impatiently awaited it, would not hear of any delay.
На Крещение в губернском городе N. было устроено с благотворительной целью "народное" гулянье. Выбрали широкую часть реки между рынком и архиерейским двором, огородили ее канатом, елками и флагами и соорудили всё, что нужно для катанья на коньках, на санях и с гор. Праздник предполагался в возможно широких размерах. Выпущенные афиши были громадны и обещали немало удовольствий: каток, оркестр военной музыки, беспроигрышную лотерею, электрическое солнце и проч. Но всё это едва не рушилось благодаря сильному морозу. На Крещенье с самого кануна стоял мороз градусов в 28 с ветром; и гулянье хотели отложить, но не сделали этого только потому, что публика, долго и нетерпеливо ожидавшая гулянья, не соглашалась ни на какие отсрочки.
"For pity’s sake, it’s winter now, of course there’s frost!" the ladies urged the governor, who was in favor of putting the festival off. "If anyone is cold, he can go and warm himself somewhere!"
– Помилуйте, на то теперь и зима, чтоб был мороз! – убеждали дамы губернатора, который стоял за то, чтобы гулянье было отложено. – Если кому будет холодно, тот может где-нибудь погреться!
The trees, the horses, the beards had all gone white with frost; it even seemed as though the very air were crackling, unable to bear the cold, but in spite of this, immediately after the Blessing of the Waters the half-frozen police were already out on the rink, and at exactly one o’clock the military band struck up.
От мороза побелели деревья, лошади, бороды; казалось даже, сам воздух трещал, не вынося холода, но, несмотря на это, тотчас же после водосвятия озябшая полиция была уже на катке, и ровно в час дня начал играть военный оркестр.
At the height of the festivities, toward four o’clock, the local elite had gathered to warm themselves in the governor’s pavilion, built on the riverbank. There was the old governor and his wife, the bishop, the chairman of the court, the director of the gymnasium, and many others. The ladies sat in armchairs, while the men crowded around the wide glass door and watched the rink.
В самый разгар гулянья, часу в четвертом, в губернаторском павильоне, построенном на берегу реки, собралось греться местное отборное общество. Тут были старик губернатор с женой, архиерей, председатель суда, директор гимназии и многие другие. Дамы сидели в креслах, а мужчины толпились около широкой стеклянной двери и глядели на каток.
"Ai, good heavens," marveled the bishop, "what notes they play with their feet! I swear, some singers can’t manage with their voices what these rascals manage with their feet... Ai, he’ll kill himself!"
– Ай, батюшки, – изумлялся архиерей, – ногами-то, ногами какие ноты выводят! Ей-же-ей, иной певец голосом того не выведет, что эти головорезы ногами... Ай, убьется!
"That’s Smirnov... That’s Gruzdev," said the director, naming by surname the schoolboys flying past the pavilion.
– Это Смирнов... Это Груздев, – говорил директор, называя по фамилии гимназистов, летавших мимо павильона.
"Well, well, still kicking!" laughed the governor. "Gentlemen, look, our mayor is coming... coming this way. Ah, there’s trouble: now he’ll talk our ears off!"
– Ба, жив курилка! – засмеялся губернатор. – Господа, поглядите, наша городская голова идет... Сюда идет. Ну, беда: заговорит он нас теперь!
From the other bank, keeping clear of the skaters, a small, skinny old man in an unbuttoned fox-fur coat and a large peaked cap was making his way toward the pavilion. This was the mayor, the merchant Eremeyev, a millionaire and an old resident of N. Flinging out his arms and hunching himself against the cold, he hopped along, knocking one galosh against the other, and was evidently in a hurry to get out of the wind. Halfway there he suddenly bent double, crept up behind some lady, and tugged at her sleeve. When she turned around he leapt back and, apparently pleased with himself for having managed to frighten her, burst into loud, old man’s laughter.
С другого берега, сторонясь от конькобежцев, шел к павильону маленький, худенький старик в лисьей шубе нараспашку и в большом картузе. Это был городской голова, купец Еремеев, миллионер, N-ский старожил. Растопырив руки и пожимаясь от холода, он подпрыгивал, стучал калошей о калошу и, видимо, спешил убраться от ветра. На полдороге он вдруг согнулся, подкрался сзади к какой-то даме и дернул ее за рукав. Когда та оглянулась, он отскочил и, вероятно, довольный тем, что сумел испугать, разразился громким старческим смехом.
"The old fellow’s full of life!" said the governor. "It’s a wonder he isn’t out skating himself."
– Живой старикашка! – сказал губернатор. – Удивительно, как это он еще на коньках не катается.
Approaching the pavilion, the mayor broke into a mincing little trot, waved his arms, and, gathering speed, went sliding on the ice in his enormous galoshes right up to the very door.
Подходя к павильону, голова засеменил мелкой рысцой, замахал руками и, разбежавшись, подполз по льду на своих громадных калошах к самой двери.
"Yegor Ivanych, you ought to buy yourself a pair of skates!" the governor greeted him.
– Егор Иваныч, коньки вам надо купить! – встретил его губернатор.
"I’ve been thinking the very same!" he answered in a shrill, slightly nasal tenor, taking off his cap. "Good health to you, Your Excellency! Your Grace, holy father! To all the other gentlemen – many years! What a frost! Well, and what a frost it is too, Lord help us! It’s death itself!"
– Я и сам-то думаю! – ответил он крикливым, немного гнусавым тенорком, снимая шапку. – Здравия желаю, ваше превосходительство! Ваше преосвященство, владыко святый! Всем прочим господам – многая лета! Вот так мороз! Ну, да и мороз же, бог с ним! Смерть!
Blinking his red, frozen eyes, Yegor Ivanych stamped his galoshes on the floor and clapped his hands together like a frozen cabman.
Мигая красными, озябшими глазами, Егор Иваныч застучал по полу калошами и захлопал руками, как озябший извозчик.
"Such a cursed frost, worse than any dog!" he went on, smiling with his whole face. "A regular execution!"
– Такой проклятущий мороз, что хуже собаки всякой! – продолжал он говорить, улыбаясь во всё лицо. – Сущая казнь!
"That’s healthy," said the governor. "Frost strengthens a man, braces him up."
– Это здорово, – сказал губернатор. – Мороз укрепляет человека, бодрит.
"Healthy it may be, but better if there were none of it at all," said the mayor, wiping his wedge-shaped little beard with a red handkerchief. "Lord help us! The way I understand it, Your Excellency, the Lord sends it upon us as a punishment, this frost. In summer we sin, and in winter we’re made to pay for it... yes indeed!"
– Хоть и здорово, но лучше б его вовсе не было, – сказал голова, утирая красным платком свою клиновидную бородку. – Бог с ним! Я так понимаю, ваше превосходительство, господь в наказание нам его посылает, мороз-то. Летом грешим, а зимою казнимся... да!
Yegor Ivanych glanced quickly around and threw up his hands.
Егор Иваныч быстро огляделся и всплеснул руками.
"But where is it, the... the thing to warm ourselves with?" he asked, looking in alarm now at the governor, now at the bishop. "Your Excellency! Holy father! Why, even the ladies must be chilled! Something’s needed! It’s just not possible like this!"
– А где же это самое... чем греться-то? – спросил он, испуганно глядя то на губернатора, то на архиерея. – Ваше превосходительство! Владыко святый! Чай, и мадамы озябли! Надо что-нибудь! Так невозможно!
Everyone waved their hands and began saying they had come to the rink not to warm themselves, but the mayor, paying no attention to anyone, opened the door and beckoned with a crooked finger to someone. A porter and a fireman came running up to him.
Все замахали руками, стали говорить, что они приехали на каток не за тем, чтобы греться, но голова, никого не слушая, отворил дверь и закивал кому-то согнутым в крючок пальцем. К нему подбежали артельщик и пожарный.
"Now then, run to Savatin’s," he mumbled, "and tell them to send here as quick as they can that... What d’you call it? What was it now? Well, tell them to send ten glasses... ten glasses of mulled wine... the hottest they’ve got, or punch, maybe..."
– Вот что, бегите к Саватину, – забормотал он, – и скажите, чтоб как можно скорей прислал сюда того... Как его? Чего бы такое? Стало быть, скажи, чтоб десять стаканов прислал... десять стаканов глинтвейнцу... самого горячего, или пуншу, что ли...
There was laughter in the pavilion.
В павильоне засмеялись.
"A fine thing to treat us to!"
– Нашел, чем угощать!
"Never mind, we’ll drink it..." mumbled the mayor. "Well then, ten glasses... And some benedictine too, maybe... have them warm up a couple of bottles of red wine... And what for the ladies? Well, tell them to send gingerbread, nuts... some sweets or other, maybe... Well, off you go! Quick now!"
– Ничего, выпьем... – бормотал голова. – Стало быть, десять стаканов... Ну, еще бенедиктинцу, что ли... красненького вели согреть бутылки две... Ну, а мадамам чего? Ну, скажешь там, чтоб пряников, орешков... конфетов каких там, что ли... Ну, ступай! Живо!
The mayor was silent for a minute, and then began scolding the frost again, clapping his hands and stamping his galoshes.
Голова минуту помолчал, а потом опять стал бранить мороз, хлопая руками и стуча калошами.
"No, Yegor Ivanych," the governor tried to persuade him, "don’t speak ill of it, the Russian frost has its own charms. I read not long ago that many of the good qualities of the Russian people are the result of the vast expanse of their land and their climate, of a harsh struggle for existence... That’s perfectly true!"
– Нет, Егор Иваныч, – убеждал его губернатор, – не грешите, русский мороз имеет свои прелести. Я недавно читал, что многие хорошие качества русского народа обусловливаются громадным пространством земли и климатом, жестокой борьбой за существование... Это совершенно справедливо!
"Maybe it’s true, Your Excellency, but it would be better if there were none of it at all. It’s true enough, of course, that the frost drove out the French, and you can freeze all sorts of food with it, and the little children go skating... all that’s true! For a man who’s well-fed and well-dressed the frost’s a pure pleasure, but for a working man, a beggar, a wanderer, a poor soul with nothing – it’s the very worst evil and misfortune there is. Grief, nothing but grief, holy father! In such a frost poverty is doubled, the thief grows craftier, and the villain more savage. What’s there to say! I’m past sixty now, I’ve got this fur coat, and a stove at home, and all sorts of rum and punch. Now the frost’s nothing to me, I pay it no mind at all, I don’t want to know it. But what it was like before, Mother of God! It’s frightening to remember! My memory’s failed me with the years, and I’ve forgotten everything – my enemies, my own sins, all my troubles – I’ve forgotten it all, but the frost – ah, how well I remember that! I was left after my mother died a little imp like that, a homeless orphan... No kin, no one close to me, my clothes in rags, hungry, nowhere to spend the night, in a word, here we have no abiding city, but we seek one to come. It fell to me then to lead a blind old woman about the town for five kopecks a day... The frosts were savage, vicious. You’d go out, it would happen, with the old woman and start to suffer torments. My Creator! At first you shiver as if in a fever, hunching up and jumping about, then your ears, your fingers, your feet start to ache. They ache as though someone were gripping them with pincers. But that’s nothing yet, a small thing, not what matters. The trouble is when your whole body goes numb with cold. Walk about three hours or so in the frost, holy father, and you lose every semblance of a human being. Your legs seize up, your chest is crushed, your stomach draws in, and worst of all, such a pain in your heart as nothing could be worse. Your heart aches, you can’t bear it any longer, and there’s a misery through your whole body, as if you were leading not an old woman by the hand but death itself. You go quite numb, quite wooden, like a statue, you walk along and it seems to you that it isn’t you walking at all, but someone else moving your legs for you. Once your soul’s gone numb like that, you don’t know yourself any more: you’re tempted either to leave the old woman without a guide, or to snatch a hot roll off some tray, or to get into a fight with someone. And when you come in from the frost to spend the night in the warmth, there’s little joy in that either! As like as not you lie awake till near midnight and cry, and you don’t even know yourself what you’re crying about..."
– Может, и справедливо, ваше превосходительство, но лучше б его вовсе не было. Оно, конечно, мороз и французов выгнал, и всякие кушанья заморозить можно, и деточки на коньках катаются... всё это верно! Сытому и одетому мороз – одно удовольствие, а для человека рабочего, нищего, странника, блаженного – он первейшее зло и напасть. Горе, горе, владыко святый! При таком морозе и бедность вдвое, и вор хитрее, и злодей лютее. Что и говорить! Мне теперь седьмой десяток пошел, у меня теперь вот шуба есть, а дома печка, всякие ромы и пунши. Теперь мне мороз нипочем, я без всякого внимания, знать его не хочу. Но прежде-то что было, мать пречистая! Вспомнить страшно! Память у меня с летами отшибло, и я всё позабыл; и врагов, и грехи свои, и напасти всякие – всё позабыл, но мороз – ух как помню! Остался я после маменьки вот этаким махоньким бесенком, бесприютным сиротою... Ни родных, ни ближних, одежонка рваная, кушать хочется, ночевать негде, одним словом, не имамы зде пребывающего града, но грядущего взыскуем. Довелось мне тогда за пятачок в день водить по городу одну старушку слепую... Морозы были жестокие, злющие. Выйдешь, бывало, со старушкой и начинаешь мучиться. Создатель мой! Спервоначалу задаешь дрожака, как в лихорадке, жмешься и прыгаешь, потом начинают у тебя уши, пальцы и ноги болеть. Болят, словно кто их клещами жмет. Но это всё бы ничего, пустое дело, не суть важное. Беда, когда всё тело стынет. Часика три походишь по морозу, владыко святый, и потеряешь всякое подобие. Ноги сводит, грудь давит, живот втягивает, главное, в сердце такая боль, что хуже и быть не может. Болит сердце, нет мочи терпеть, а во всем теле тоска, словно ты ведешь за руку не старуху, а саму смерть. Весь онемеешь, одеревенеешь, как статуй, идешь, и кажется тебе, что не ты это идешь, а кто-то другой заместо тебя ногами двигает. Как застыла душа, то уж себя не помнишь: норовишь или старуху без водителя оставить, или горячий калач с лотка стащить, или подраться с кем. А придешь с мороза на ночлег в тепло, тоже мало радости! Почитай, до полночи не спишь и плачешь, а отчего плачешь, и сам не знаешь...
"Before it gets dark we ought to take a turn about the rink," said the governor’s wife, who had grown bored listening. "Who’ll come with me?"
– Пока еще не стемнело, нужно по катку пройтись, – сказала губернаторша, которой скучно стало слушать. – Кто со мной?
The governor’s wife went out, and after her the whole company poured out of the pavilion. Only the governor, the bishop, and the mayor remained.
Губернаторша вышла, и за нею повалила из павильона вся публика. Остались только губернатор, архиерей и голова.
"Heavenly Queen! And what it was like when they put me to work as a shop-boy in the fish stall!" Yegor Ivanych went on, throwing his hands up, so that his fox-fur coat fell open. "You’d go out to the stall, it would happen, before it was even light... by nine o’clock I’d already be frozen through and through, my face gone blue, my fingers spread apart so I couldn’t do up a button or count out money. You’d stand there in the cold, going stiff, and think: ’Lord, I’ll have to stand like this clear till evening!’ By dinnertime my stomach was drawn right in and my heart ached... yes indeed! And later, when I was master myself, it was no easier. The frosts something terrible, and the stall like a mousetrap, the wind blowing straight through it from every side; my little fur coat, if you’ll excuse me, was a wretched thing, cat-fur through and through, you could see daylight through it... You’d freeze right through, go stupid with it, and grow harsher than the frost itself: you’d yank one fellow by the ear so hard you’d near tear it off, cuff another on the back of the head, glare at a customer like some villain, like a wild beast, itching to skin him alive, and come home of an evening, when you ought to be going to bed, out of sorts, and start reproaching your family over a crust of bread, making a row, working yourself up so that five policemen wouldn’t be enough to quiet you. From the frost you grow spiteful too, and drink vodka past all measure." Yegor Ivanych threw up his hands and went on:
– Царица небесная! А что было, когда меня в сидельцы в рыбную лавку отдали! – продолжал Егор Иваныч, поднимая вверх руки, причем лисья шуба его распахнулась. – Бывало, выходишь в лавку чуть свет... к девятому часу я уж совсем озябши, рожа посинела, пальцы растопырены, так что пуговицы не застегнешь и денег не сосчитаешь. Стоишь на холоде, костенеешь и думаешь: "Господи, ведь до самого вечера так стоять придется!" К обеду уж у меня живот втянуло и сердце болит... да-с! Когда потом сам хозяином был, не легче жилось. Морозы до чрезвычайности, а лавка, словно мышеловка, со всех сторон ее продувает; шубенка на мне, извините, паршивая, на рыбьем меху, сквозная... Застынешь весь, обалдеешь и сам станешь жесточее мороза: одного за ухо дернешь, так что чуть ухо не оторвешь, другого по затылку хватишь, на покупателя злодеем этаким глядишь, зверем, и норовишь с него кожу содрать, а домой ввечеру придешь, надо бы спать ложиться, но ты не в духах и начинаешь свое семейство куском хлеба попрекать, шуметь и так разойдешься, что пяти городовых мало. От морозу и зол становишься и водку пьешь не в меру. Егор Иваныч всплеснул руками и продолжал:
"And what it was like when we hauled fish to Moscow in winter! Mother of God!"
– А что было, когда мы зимой в Москву рыбу возили! Мать пречистая!
And, choking on his own words, he began describing the horrors he had lived through with his shop assistants when he used to haul fish to Moscow...
И он, захлебываясь, стал описывать ужасы, которые переживал со своими приказчиками, когда возил в Москву рыбу...
"Well now," sighed the governor, "it’s astonishing how much endurance there is in a man! You, Yegor Ivanych, hauled fish to Moscow, while I in my day went off to war. I’m reminded of one extraordinary occasion..."
– Н-да, – вздохнул губернатор, – удивительно вынослив человек! Вы, Егор Иваныч, рыбу в Москву возили, а я в свое время на войну ходил. Припоминается мне один необыкновенный случай...
And the governor told how, during the last Russo-Turkish war, on one freezing night, the detachment he belonged to had stood motionless for thirteen hours in the snow under a piercing wind; for fear of being seen, the detachment lit no fire, kept silent, did not move; smoking was forbidden...
И губернатор рассказал, как во время последней русско-турецкой войны, в одну морозную ночь отряд, в котором он находился, стоял неподвижно тринадцать часов в снегу под пронзительным ветром; из страха быть замеченным, отряд не разводил огня, молчал, не двигался; запрещено было курить...
The reminiscences began. The governor and the mayor grew animated, cheered up, and, interrupting one another, began recalling what they had lived through. And the bishop told how, serving in Siberia, he had traveled by dog sledge, how once, dozing off during a bitter frost, he had fallen out of the sledge and very nearly froze to death; when the Tungus returned and found him, he was scarcely alive. Then, as though by agreement, the old men suddenly fell silent, sat down side by side, and grew thoughtful.
Начались воспоминания. Губернатор и голова оживились, повеселели и, перебивая друг друга, стали припоминать пережитое. И архиерей рассказал, как он, служа в Сибири, ездил на собаках, как он однажды сонный, во время сильного мороза, вывалился из возка и едва не замерз; когда тунгузы вернулись и нашли его, то он был едва жив. Потом, словно сговорившись, старики вдруг умолкли, сели рядышком и задумались.
"Ah!" whispered the mayor. "You’d think it high time to forget it all, but the moment you look at the water-carriers, the schoolchildren, the convicts in their thin little coats, it all comes back! Take even these musicians playing now. I’ll wager their hearts ache too, and their stomachs are drawn in, and their lips are frozen to their horns... They play and think: ’Mother of God, and we’ve still three more hours to sit out here in the cold!’"
– Эх! – прошептал голова. – Кажется, пора бы забыть, но как взглянешь на водовозов, на школьников, на арестантиков в халатишках, всё припомнишь! Да взять хоть этих музыкантов, что играют сейчас. Небось уж и сердце болит у них, и животы втянуло, и трубы к губам примерзли... Играют и думают: "Мать пречистая, а ведь нам еще три часа тут на холоде сидеть!"
The old men fell to thinking. They were thinking about what it is in a man that stands above birth, above rank, wealth, and learning, what brings even the lowest beggar close to God: about human frailty, about human pain, about patience...
Старики задумались. Думали они о том, что в человеке выше происхождения, выше сана, богатства и знаний, что последнего нищего приближает к богу: о немощи человека, о его боли, о терпении...
Meanwhile the air was turning blue... The door opened, and two footmen from Savatin’s came into the pavilion, carrying trays and a large, wrapped teapot. When the glasses had been filled and the air grew strongly scented with cinnamon and cloves, the door opened again and into the pavilion came a young, mustacheless police constable, his nose crimson, entirely covered in hoarfrost. He went up to the governor and, saluting, said:
Между тем воздух синел... Отворилась дверь, и в павильон вошли два лакея от Саватина, внося подносы и большой окутанный чайник. Когда стаканы наполнились и в воздухе сильно запахло корицей и гвоздикой, опять отворилась дверь и в павильон вошел молодой, безусый околоточный с багровым носом и весь покрытый инеем. Он подошел к губернатору и, делая под козырек, сказал:
"Her Excellency has asked me to report that she has gone home."
– Ее превосходительство приказали доложить, что они уехали домой.
Watching the constable saluting with his frozen, splayed fingers, looking at his nose, his clouded eyes, and his hood rimmed white with frost about the mouth, everyone somehow felt that this constable’s heart must ache, that his stomach must be drawn in, that his soul must have gone numb...
Глядя, как околоточный делал озябшими, растопыренными пальцами под козырек, глядя на его нос, мутные глаза и башлык, покрытый около рта белым инеем, все почему-то почувствовали, что у этого околоточного должно болеть сердце, что у него втянут живот и онемела душа...
"Listen," said the governor hesitantly, "have some mulled wine!"
– Послушайте, – сказал нерешительно губернатор, – выпейте глинтвейну!
"Go on, go on... drink it!" the mayor waved him on. "Don’t be shy!"
– Ничего, ничего... выпей! – замахал голова. – Не стесняйся!
The constable took the glass in both hands, stepped aside, and, trying not to make any sound, began sipping decorously from it. He drank and felt embarrassed, while the old men looked at him in silence, and it seemed to all of them that the pain was easing from the young constable’s heart, that his soul was softening. The governor sighed.
Околоточный взял в обе руки стакан, отошел в сторону и, стараясь не издавать звуков, стал чинно отхлебывать из стакана. Он пил и конфузился, а старики молча глядели на него, и всем казалось, что у молодого околоточного от сердца отходит боль, мякнет душа. Губернатор вздохнул.
"Time to go home!" he said, rising. "Farewell! Listen," he turned to the constable, "tell the musicians over there to... stop playing, and ask Pavel Semyonovich, in my name, to see that they’re given... beer or vodka."
– Пора по домам! – сказал он, поднимаясь. – Прощайте! Послушайте, – обратился он к околоточному, – скажите там музыкантам, чтобы они... перестали играть, и попросите от моего имени Павла Семеновича, чтобы он распорядился дать им... пива или водки.
The governor and the bishop took their leave of the "mayor" and went out of the pavilion.
Губернатор и архиерей простились с "городской головой" и вышли из павильона.
Yegor Ivanych set to work on his mulled wine, and by the time the constable had finished his glass, had managed to tell him a great many interesting things. He never could keep quiet.
Егор Иваныч принялся за глинтвейн и, пока околоточный допивал свой стакан, успел рассказать ему очень много интересного. Молчать он не умел.