Fyodor Fyodorovich Sigayev, shortly after catching his wife in the act, was standing in the Schmuck \& Co. gun shop, picking out a suitable revolver for himself. His face expressed anger, grief, and irrevocable resolve.

Федор Федорович Сигаев вскоре после того, как застал свою жену на месте преступления, стоял в оружейном магазине Шмукс и Ко выбирал себе подходящий револьвер. Лицо его выражало гнев, скорбь и бесповоротную решимость.

"I know what I must do..." he thought. "The foundations of the family have been outraged, honor has been trampled in the mud, vice triumphs, and therefore I, as a citizen and an honest man, must appear as an avenger. First I’ll kill her and her lover, and then myself..."

"Я знаю, что мне делать... – думал он. – Семейные основы поруганы, честь затоптана в грязь, порок торжествует, а потому я, как гражданин и честный человек, должен явиться мстителем. Сначала убью ее и любовника, а потом себя..."

He had not yet chosen a revolver and had not yet killed anyone, but his imagination was already painting three bloodied corpses, shattered skulls, oozing brains, the commotion, the crowd of gawkers, the autopsy... With the malicious glee of an injured man he pictured to himself the horror of the relatives and the public, the agony of the unfaithful wife, and in his mind he was already reading the editorials discoursing on the decay of the family’s foundations.

Он еще не выбрал револьвера и никого еще не убил, но его воображение уже рисовало три окровавленных трупа, размозженные черепа, текущий мозг, сумятицу, толпу зевак, вскрытие... С злорадством оскорбленного человека он воображал себе ужас родни и публики, агонию изменницы и мысленно уже читал передовые статьи, трактующие о разложении семейных основ.

The shop clerk – a mobile, Frenchified little figure with a paunch and a white waistcoat – was laying revolvers out before him and, smiling respectfully, shuffling his little feet, was saying:

Приказчик магазина – подвижная, французистая фигурка с брюшком и в белом жилете – раскладывал перед ним револьверы и, почтительно улыбаясь, шаркая ножками, говорил:

"I would advise you, monsieur, to take this excellent revolver. The Smith \& Wesson system. The last word in firearms science. Triple action, with an extractor, effective at six hundred paces, center-fire. I draw your attention, monsieur, to the fineness of the finish. The most fashionable system, monsieur... We sell a dozen a day for robbers, wolves, and lovers. A very true and powerful action, it fires at great distance and kills a wife and her lover clean through. As for suicides, well, monsieur, I know of no better system..."

– Я советовал бы вам, мсье, взять вот этот прекрасный револьвер. Система Смит и Вессон. Последнее слово огнестрельной науки. Тройного действия, с экстрактором, бьет на шестьсот шагов, центрального боя. Обращаю, мсье, ваше внимание на чистоту отделки. Самая модная система, мсье... Ежедневно продаем по десятку для разбойников, волков и любовников. Очень верный и сильный бой, бьет на большой дистанции и убивает навылет жену и любовника. Что касается самоубийц, то, мсье, я не знаю лучшей системы...

The clerk raised and lowered the hammers, breathed on the barrels, took aim, and made a show of being breathless with delight. Looking at his rapturous face, one might have thought that he himself would gladly put a bullet through his own forehead, if only he possessed a revolver of so excellent a system as the Smith \& Wesson.

Приказчик поднимал и опускал курки, дышал на стволы, прицеливался и делал вид, что задыхается от восторга. Глядя на его восхищенное лицо, можно было подумать, что сам он охотно пустил бы себе пулю в лоб, если бы только обладал револьвером такой прекрасной системы, как Смит и Вессон.

"And what’s the price?" asked Sigayev.

– А какая цена? – спросил Сигаев.

"Forty-five roubles, monsieur."

– Сорок пять рублей, мсье.

"Hm!... That’s dear, for me!"

– Гм!.. Для меня это дорого!

"In that case, monsieur, allow me to offer you another system, a cheaper one. Here, would you care to look? Our selection is enormous, at every price... For instance, this revolver, the Lefaucheux system, costs only eighteen roubles, but..." (the clerk wrinkled his face contemptuously) "...but, monsieur, that system is already out of date. Nowadays it’s bought only by intellectual proletarians and hysterical women. To shoot oneself or kill one’s wife with a Lefaucheux is now considered a mark of bad taste. Good taste recognizes only Smith \& Wesson."

– В таком случае, мсье, я предложу вам другой системы, подешевле. Вот, не угодно ли посмотреть? Выбор у нас громадный, на разные цены... Например, этот револьвер системы Лефоше стоит только восемнадцать рублей, но... (приказчик презрительно поморщился)... но, мсье, эта система уже устарела. Ее покупают теперь только умственные пролетарии и психопатки. Застрелиться или убить жену из Лефоше считается теперь знаком дурного тона. Хороший тон признает только Смита и Вессон.

"I have no need either to shoot myself or to kill anyone," Sigayev lied sullenly. "I’m buying this simply for the dacha... to frighten off thieves..."

– Мне нет надобности ни стреляться, ни убивать, – угрюмо солгал Сигаев. – Я покупаю это просто для дачи... пугать воров...

"It’s no business of ours what you’re buying it for," smiled the clerk, modestly lowering his eyes. "If in every case we went digging for reasons, monsieur, we’d have to close the shop. For scaring off crows the Lefaucheux won’t do, monsieur, because it makes a low, muffled sound, and I would offer you instead an ordinary Mortimer percussion pistol, the so-called dueling pistol..."

– Нам нет дела, для чего вы покупаете, – улыбнулся приказчик, скромно опуская глаза. – Если бы в каждом случае мы доискивались причин, то нам, мсье, пришлось бы закрыть магазин. Для пуганья ворон Лефоше не годится, мсье, потому что он издает негромкий, глухой звук, а я предложил бы вам обыкновенный капсюльный пистолет Мортимера, так называемый дуэльный...

"Shouldn’t I challenge him to a duel instead?" flashed through Sigayev’s mind. "But no – too much honor for him... Such beasts are killed like dogs..."

"А не вызвать ли мне его на дуэль? – мелькнуло в голове Сигаева. – Впрочем, много чести... Таких скотов убивают, как собак..."

The clerk, turning gracefully and pattering his little feet, never ceasing to smile and chatter, laid before him a whole pile of revolvers. The most appetizing and imposing of them all was the Smith \& Wesson. Sigayev took one revolver of this system in his hands, stared dully at it, and sank into thought. His imagination painted how he would shatter skulls, how blood would flow like a river over the carpet and the parquet, how the dying unfaithful wife would twitch her leg... But for his indignant soul this was not enough. The bloody pictures, the screams and the horror did not satisfy him... Something more terrible had to be devised.

Приказчик, грациозно поворачиваясь и семеня ножками, не переставая улыбаться и болтать, положил перед ним целую кучу револьверов. Аппетитнее и внушительнее всех выглядел Смит и Вессон. Сигаев взял в руки один револьвер этой системы, тупо уставился на него и погрузился в раздумье. Воображение его рисовало, как он размозжает черепа, как кровь рекою течет по ковру и паркету, как дрыгает ногой умирающая изменница... Но для его негодующей души было мало этого. Кровавые картины, вопль и ужас его не удовлетворяли... Нужно было придумать что-нибудь более ужасное.

"Here’s what I’ll do – I’ll kill him and myself," he devised, "but leave her alive. Let her waste away from pangs of conscience and the contempt of those around her. For a nervous nature like hers, that is far more agonizing than death..."

"Вот что, я убью его и себя, – придумал он, – а ее оставлю жить. Пусть она чахнет от угрызений совести и презрения окружающих. Это для такой нервной натуры, как она, гораздо мучительнее смерти..."

And he pictured his own funeral: he, the wronged one, lying in his coffin with a meek smile on his lips, while she, pale, tormented by pangs of conscience, walks behind the coffin like a Niobe, not knowing where to hide from the annihilating, contemptuous looks the outraged crowd casts upon her...

И он представил себе свои похороны: он, оскорбленный, лежит в гробу, с кроткой улыбкой на устах, а она, бледная, замученная угрызениями совести, идет за гробом, как Ниобея, и не знает, куда деваться от уничтожающих презрительных взглядов, какие бросает на нее возмущенная толпа...

"I see, monsieur, that you like the Smith \& Wesson," the clerk broke in upon his reverie. "If it seems dear to you, then if you please, I’ll knock off five roubles... Though we do have other systems, cheaper still."

– Я вижу, мсье, что вам нравится Смит и Вессон, – перебил приказчик его мечтания. – Если он кажется вам дорог, то извольте, я уступлю пять рублей... Впрочем, у нас еще есть другие системы, подешевле.

The Frenchified little figure turned gracefully and took down from the shelves another dozen revolver cases.

Французистая фигурка грациозно повернулась и достала с полок еще дюжину футляров с револьверами.

"Here, monsieur, thirty roubles. That’s not expensive, especially since the exchange rate has fallen terribly, and customs duties, monsieur, rise by the hour. Monsieur, I swear to God, I am a conservative, but even I am beginning to grumble! Mercy me, the exchange rate and the customs tariff have brought it about that now only the rich can afford weapons! The poor are left with nothing but Tula-made guns and phosphorus matches, and a Tula gun is a calamity! You fire at your wife with a Tula revolver and hit yourself in the shoulder blade..."

– Вот, мсье, цена тридцать рублей. Это недорого, тем более, что курс страшно понизился, а таможенные пошлины, мсье, повышаются каждый час. Мсье, клянусь богом, я консерватор, но и я уже начинаю роптать! Помилуйте, курс и таможенный тариф сделали то, что теперь оружие могут приобретать только богачи! Беднякам осталось только тульское оружие и фосфорные спички, а тульское оружие – это несчастье! Стреляешь из тульского револьвера в жену, а попадаешь себе в лопатку...

It suddenly struck Sigayev as vexing and pitiful that he would be dead and would not see the torments of his unfaithful wife. Revenge is sweet only when one has the chance to see and touch its fruits, and what good is it if he is lying in his coffin and aware of nothing.

Сигаеву вдруг стало обидно и жаль, что он будет мертв и не увидит мучений изменницы. Месть тогда лишь сладка, когда имеешь возможность видеть и осязать ее плоды, а что толку, если он будет лежать в гробу и ничего не сознавать.

"Shouldn’t I do it this way instead," he pondered. "I’ll kill him, then attend the funeral, take a look, and after the funeral kill myself... But no, before the funeral they’ll arrest me and take away my weapon... So: I’ll kill him, she’ll remain alive, I... I won’t kill myself for the time being, but will submit to arrest. I’ll always have time to kill myself. The good thing about arrest is that during the preliminary inquiry I’ll have the chance to expose to the authorities and to society the whole baseness of her conduct. If I kill myself, then she, with her characteristic mendacity and insolence, will likely blame everything on me, and society will justify her act and perhaps even laugh at me; but if I remain alive, then..."

"Не сделать ли мне так, – раздумывал он. – Убью его, потом побуду на похоронах, погляжу, а после похорон себя убью... Впрочем, меня до похорон арестуют и отнимут оружие... Итак: убью его, она останется в живых, я... я до поры до времени не убиваю себя, а пойду под арест. Убить себя я всегда успею. Арест тем хорош, что на предварительном дознании я буду иметь возможность раскрыть перед властью и обществом всю низость ее поведения. Если я убью себя, то она, пожалуй, со свойственной ей лживостью и наглостью, во всем обвинит меня, и общество оправдает ее поступок и, пожалуй, посмеется надо мной; если же я останусь жив, то..."

A minute later he was thinking:

Через минуту он думал:

"Yes, if I kill myself, they’ll probably blame me and suspect me of some petty feeling... And besides, why should I kill myself? That’s one thing. Second, to shoot oneself is to play the coward. So: I’ll kill him, leave her alive, and go to trial myself. I’ll be tried, and she’ll appear as a witness... I can just imagine her confusion, her shame, when my defense counsel cross-examines her! The sympathies of the court, the public, and the press will, of course, be on my side..."

"Да, если я убью себя, то, пожалуй, меня же обвинят и заподозрят в мелком чувстве... И к тому же, за что себя убивать? Это раз. Во-вторых, застрелиться – значит струсить. Итак: убью его, ее оставлю жить, сам иду под суд. Меня будут судить, а она будет фигурировать в качестве свидетельницы... Воображаю ее смущение, ее позор, когда ее будет допрашивать мой защитник! Симпатии суда, публики и прессы будут, конечно, на моей стороне..."

He was pondering, while the clerk kept laying out his wares before him and considered it his duty to keep the customer entertained.

Он размышлял, а приказчик раскладывал перед ним товар и считал своим долгом занимать покупателя.

"Here are some English ones, of the new system, just received," he chattered on. "But I warn you, monsieur, all these systems pale before Smith \& Wesson. The other day – you’ve probably already read about it – an officer bought a Smith \& Wesson revolver from us. He fired at his wife’s lover and – what do you think? – the bullet passed clean through, then pierced a bronze lamp, then a piano, and from the piano ricocheted and killed a lapdog and bruised the wife. A brilliant effect, and it does credit to our firm. The officer is now under arrest... Of course he’ll be convicted and sent to penal servitude! In the first place, our legislation is still far too antiquated; in the second place, monsieur, the court is always on the side of the lover. Why? Very simple, monsieur! The judges, the jurors, the prosecutor, and the defense counsel all live with other men’s wives themselves, and it’s more restful for them if there’s one husband fewer in Russia. Society would be delighted if the government exiled all husbands to Sakhalin. Oh, monsieur, you have no idea what indignation the corruption of modern morals arouses in me! To love other men’s wives is now as much the accepted thing as smoking other men’s cigarettes or reading other men’s books. Every year our trade gets worse and worse – not because there are fewer lovers, but because husbands are reconciling themselves to their position and are afraid of the courts and of penal servitude."

– Вот английские новой системы, недавно только получены, – болтал он. – Но предупреждаю, мсье, все эти системы бледнеют перед Смит и Вессон. На днях – вы, вероятно, уже читали – один офицер приобрел у нас револьвер системы Смит и Вессон. Он выстрелил в любовника и – что же вы думаете? – пуля прошла навылет, пробила затем бронзовую лампу, потом рояль, а от рояля рикошетом убила болонку и контузила жену. Эффект блистательный и делает честь нашей фирме. Офицер теперь арестован... Его, конечно, обвинят и сошлют в каторжные работы! Во-первых, у нас еще слишком устарелое законодательство; во-вторых, мсье, суд всегда бывает на стороне любовника. Почему? Очень просто, мсье! И судьи, и присяжные, и прокурор, и защитник сами живут с чужими женами, и для них будет покойнее, если в России одним мужем будет меньше. Обществу было бы приятно, если бы правительство сослало всех мужей на Сахалин. О, мсье, вы не знаете, какое негодование возбуждает во мне современная порча нравов! Любить чужих жен теперь так же принято, как курить чужие папиросы и читать чужие книги. С каждым годом у нас торговля становится всё хуже и хуже – это не значит, что любовников становится всё меньше, а значит, что мужья мирятся со своим положением и боятся суда и каторги.

The clerk glanced around and whispered:

Приказчик оглянулся и прошептал:

"And who’s to blame, monsieur? The government!"

– А кто виноват, мсье? Правительство!

"Going to Sakhalin over some swine or other isn’t sensible either," mused Sigayev. "If I go to penal servitude, that will only give my wife the chance to marry again and deceive a second husband. She’ll triumph... So: I’ll leave her alive, I won’t kill myself, and him... I won’t kill either. I must think of something more sensible and more keenly felt. I’ll punish them with contempt and start a scandalous divorce suit..."

"Идти на Сахалин из-за какой-нибудь свиньи тоже не разумно, – раздумывал Сигаев. – Если я пойду на каторгу, то это даст только возможность жене выйти замуж вторично и надуть второго мужа. Она будет торжествовать... Итак: ее я оставлю в живых, себя не убиваю, его... тоже не убиваю. Надо придумать что-нибудь более разумное и чувствительное. Буду казнить их презрением и подниму скандальный бракоразводный процесс..."

"Here, monsieur, another new system," said the clerk, taking a dozen down from the shelf. "I draw your attention to the original mechanism of the lock..."

– Вот, мсье, еще новая система, – сказал приказчик, доставая с полки дюжину. – Обращаю ваше внимание на оригинальный механизм замка...

For Sigayev, after his decision, the revolver was no longer needed, but the clerk, meanwhile, growing ever more inspired, did not cease laying his wares before him. The wronged husband began to feel ashamed that on his account the clerk had labored for nothing, marveled for nothing, smiled, and wasted his time...

Сигаеву, после его решения, револьвер был уже не нужен, а приказчик между тем, вдохновляясь всё более и более, не переставал раскладывать перед ним свой товар. Оскорбленному мужу стало совестно, что из-за него приказчик даром трудился, даром восхищался, улыбался, терял время...

"Very well, in that case..." he began to mutter, "I’ll drop by later, or... or I’ll send someone."

– Хорошо, в таком случае... – забормотал он, – я зайду после или... или пришлю кого-нибудь.

He could not see the expression on the clerk’s face, but, to smooth over the awkwardness at least a little, he felt the need to buy something. But what to buy? He looked over the walls of the shop, seeking out something cheaper, and let his gaze rest on a green net hanging by the door.

Он не видел выражения лица у приказчика, но, чтобы хотя немного сгладить неловкость, почувствовал необходимость купить что-нибудь. Но что же купить? Он оглядел стены магазина, выбирая что-нибудь подешевле, и остановил свой взгляд на зеленой сетке, висевшей около двери.

"This... what’s this?" he asked.

– Это... это что такое? – спросил он.

"That’s a net for catching quail."

– Это сетка для ловли перепелов.

"And what does it cost?"

– А что стоит?

"Eight roubles, monsieur."

– Восемь рублей, мсье.

"Wrap it up for me..."

– Заверните мне...

The wronged husband paid eight roubles, took the net, and, feeling himself more wronged than ever, walked out of the shop.

Оскорбленный муж заплатил восемь рублей, взял сетку и, чувствуя себя еще более оскорбленным, вышел из магазина.

The Avenger

Cite this passage

Support this project