During Holy Week
На страстной неделе
Headnote
1 "During Holy Week" (На страстной неделе, also rendered "In Passion Week") was first published in 1887, part of the mature run of short pieces Chekhov was writing under his own name for the major Moscow and Petersburg papers. It is one of his sustained child’s-eye narrations: an unnamed nine-year-old boy – named only near the very end, when the deacon records him as "Fedya" – is sent by his mother to make his Holy Week confession, and the whole story is told strictly from inside his perception, moment to moment, with no adult narrator stepping in to comment or correct him.
2 The story tracks the boy’s morning: the walk to church, spring mud and meltwater in the streets, sharp resentment toward a neighborhood rival (Mitka) waiting in the confession line, awe at a fashionable young lady’s visible relief after her own confession, and then his own turn behind the screen – rendered almost entirely through fragments of sensory detail (a sleeve’s blue lining, the smell of the priest’s cassock, the ripple of the floor under his feet) rather than a coherent adult account of what a confession actually involves. The absolution leaves him euphoric, briefly "holy," and his hostility toward Mitka evaporates by the next day, replaced by an oddly formal offer of friendship. Chekhov’s irony is gentle throughout: the boy’s spiritual transport is inseparable from his hunger, his vanity about future rubber galoshes, and his daydreams of pious martyrdom colliding, in the very same paragraph, with his craving for a cabbage pirozhok.
3 The story depicts a child’s unmediated, catechism-shaped moral reasoning – including his casual, unexamined certainty that other children who misbehave are damned to "the eternal fire," and his resentful hope that a rival’s sins will not be forgiven – as period-typical religious pedagogy and childhood psychology, not as the narrator’s own endorsed view; there is no ethnic or racial slurring content anywhere in the source.
"Go on, they’re ringing already. And mind you don’t play the fool in church, or God will punish you."
– Иди, уже звонят. Да смотри, не шали в церкви, а то бог накажет.
Mother stuffs a few copper coins into my hand for expenses and at once, forgetting all about me, runs off to the kitchen with a cooled-down iron. I know very well that after confession I won’t be given anything to eat or drink, and so, before leaving the house, I force myself to eat a heel of white bread and drink two glasses of water. Outside it’s altogether spring. The roadways are covered with a brown slush, in which future footpaths are already beginning to show themselves; the roofs and pavements are dry; under the fences, through last year’s rotten grass, tender young greenery is pushing through. In the gutters, merrily babbling and foaming, dirty water runs, in which the sunbeams are not too proud to bathe. Wood chips, straws, sunflower-seed husks race quickly along the water, whirling and catching in the dirty foam. Where, oh where are these chips sailing to? Very possibly they’ll get from the gutter into the river, from the river into the sea, from the sea into the ocean... I try to picture to myself this long, terrible journey, but my imagination breaks off before it reaches the sea.
Мать сует мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь гнилую прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену. Куда, куда плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан... Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.
A cabman drives past. He clicks his tongue, tugs at the reins, and doesn’t notice that two street boys are hanging on the back of his cab. I want to join them, but I remember about confession, and the urchins begin to seem to me the greatest of sinners.
Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к ним, но вспоминаю про исповедь, и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.
"At the Last Judgment they’ll be asked: why did you play tricks and cheat the poor cabman? – I think. – They’ll start making excuses, but unclean spirits will seize them and drag them into the eternal fire. But if they obey their parents and give beggars a kopek or a roll, then God will take pity on them and let them into paradise."
"На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? – думаю я. – Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то бог сжалится над ними и пустит их в рай".
The church porch is dry and flooded with sunlight. Not a soul on it. Hesitantly I open the door and go into the church. Here, in the dusk, which seems to me thicker and gloomier than ever, a sense of my own sinfulness and worthlessness takes hold of me. First of all my eyes are caught by the great crucifix, and on either side of it the Mother of God and John the Theologian. The chandeliers and candle-stands are dressed in black mourning covers, the icon lamps flicker dimly and timidly, and the sun seems deliberately to avoid the church windows. The Mother of God and the beloved disciple of Jesus Christ, shown in profile, look in silence upon unbearable sufferings and take no notice of my presence; I feel that to them I am a stranger, superfluous, unnoticed, that I cannot help them with either word or deed, that I am a repulsive, dishonest little boy, capable only of mischief, rudeness, and tale-telling. I call to mind all the people I know, and every one of them appears to me petty, stupid, wicked, and incapable of lessening by even one drop that terrible grief which I now behold; the church dusk grows thicker and gloomier, and the Mother of God with John the Theologian seem to me utterly alone.
Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его божия матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и божия матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.
Behind the candle stand stands Prokofy Ignatyich, an old retired soldier, assistant to the church warden. Raising his eyebrows and stroking his beard, he is explaining something in a half-whisper to some old woman:
За свечным шкапом стоит Прокофий Игнатьич, старый отставной солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушёпотом какой-то старухе:
"Matins will be tonight, right after vespers. And tomorrow they’ll ring for the Hours around eight. Understand? Around eight."
– Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.
And between two wide columns to the right, where the side-chapel of the Great Martyr Barbara begins, by the screen, waiting their turn, stand the penitents... Mitka is there too, a ragged, badly cropped boy with sticking-out ears and small, very spiteful eyes. He’s the son of the widow day-laborer Nastasya, a bully, a brigand, who snatches apples off the peddler women’s trays and has more than once taken my knucklebones away from me. He glares angrily at me and, it seems to me, gloats that it’s not me but he who will go behind the screen first. Malice boils up in me, I try not to look at him, and deep down I resent that this little wretch is about to have his sins forgiven.
А между двух широких колонн направо, там, где начинается придел Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники... Тут же и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с оттопыренными ушами и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи, забияка, разбойник, хватающий с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавший у меня бабки. Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я, а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на то, что этому мальчишке простятся сейчас грехи.
Ahead of him stands a richly dressed, beautiful lady in a hat with a white feather. She’s visibly agitated, waits tensely, and one of her cheeks has flushed feverishly with excitement.
Впереди него стоит роскошно одетая, красивая дама в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась.
I wait five minutes, ten... From behind the screen comes a decently dressed young man with a long, skinny neck and tall rubber galoshes; I start dreaming about how, when I grow up big, I’ll buy myself just such galoshes – I’ll certainly buy them! The lady gives a start and goes behind the screen. Her turn.
Жду я пять минут, десять... Из-за ширм выходит прилично одетый молодой человек с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах; начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как куплю себе такие же калоши, непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Ее очередь.
Through the crack between the two halves of the screen I can see the lady approach the lectern and make a full prostration, then rise and, not looking at priest-na-strastnoy-nedele/">the priest, bow her head in expectation. The priest stands with his back to the screen, so that I see only his gray curly hair, the chain of his pectoral cross, and his broad back. His face isn’t visible. Sighing, and without looking at the lady, he begins to speak rapidly, swaying his head, now raising, now lowering his whisper. The lady listens submissively, like someone guilty, answers briefly, and looks at the ground.
В щелку между двумя половинками ширмы видно, как дама подходит к аналою и делает земной поклон, затем поднимается и, не глядя на священника, в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к ширмам, а потому я вижу только его седые кудрявые волосы, цепочку от наперсного креста и широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на даму, он начинает говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая свой шёпот. Дама слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает и глядит в землю.
"What sin has she committed? – I think, gazing reverently at her meek, beautiful face. – God, forgive her sins! Send her happiness!"
"Чем она грешна? – думаю я, благоговейно посматривая на ее кроткое, красивое лицо. – Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!"
But now the priest covers her head with the stole.
Но вот священник покрывает ее голову епитрахилью.
"And I, an unworthy priest..." – his voice is heard – "by the power given unto me, forgive and absolve you of all your sins..."
– И аз недостойный иерей... – слышится его голос, – властию его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих...
The lady makes a full prostration, kisses the cross, and walks back. Both her cheeks are flushed now, but her face is calm, clear, joyful.
Дама делает земной поклон, целует крест и идет назад. Уже обе щеки ее румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.
"She’s happy now, – I think, glancing now at her, now at the priest who has forgiven her sins. – But how happy a man must be who has been given the right to forgive."
"Она теперь счастлива, – думаю я, глядя то на нее, то на священника, простившего ей грехи. – Но как должен быть счастлив человек, которому дано право прощать".
Now it’s Mitka’s turn, but a feeling of hatred for this brigand suddenly boils up in me, I want to get behind the screen ahead of him, I want to be first... Noticing my movement, he strikes me on the head with his candle, I answer him in kind, and for half a minute there’s the sound of panting and noises as if someone were breaking candles... We’re pulled apart. My enemy timidly approaches the lectern, bows to the ground without bending his knees, but what happens next I don’t see; at the thought that right after Mitka it will be my turn, objects begin to blur and swim before my eyes; Mitka’s sticking-out ears grow larger and merge with the dark back of his head, the priest wavers, the floor seems to ripple...
Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг вскипает чувство ненависти к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым... Заметив мое движение, он бьет меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает свечи... Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен, кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что сейчас после Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются с темным затылком, священник колеблется, пол кажется волнистым...
The priest’s voice rings out:
Раздается голос священника:
"And I, an unworthy priest..."
– И аз недостойный иерей...
Now it’s my turn to go behind the screen. I feel nothing under my feet, as though I were walking on air... I approach the lectern, which is taller than I am. For an instant the priest’s indifferent, weary face flickers before my eyes, but after that I see only his sleeve with its blue lining, the cross, and the edge of the lectern. I feel the priest’s close presence, the smell of his cassock, I hear his stern voice, and my cheek, turned toward him, begins to burn... From agitation I miss much of what’s said, but I answer the questions sincerely, in some strange voice not my own, I remember the lonely Mother of God and John the Theologian, the crucifix, my mother, and I want to cry, to beg forgiveness.
Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху... Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах мелькает равнодушное, утомленное лицо священника, но дальше я вижу только его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя. Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу строгий голос, и моя щека, обращенная к нему, начинает гореть... Многого от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренно, не своим, каким-то странным голосом, вспоминаю одиноких богородицу и Иоанна Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.
"What’s your name?" the priest asks, covering my head with the soft stole.
– Тебя как зовут? – спрашивает священник, покрывая мою голову мягкою епитрахилью.
How light, how joyful my soul is now!
Как теперь легко, как радостно на душе!
My sins are gone, I am holy, I have the right to go to paradise! It seems to me that I already smell just like his cassock does; I walk from behind the screen to deacon-na-strastnoy-nedele/">the deacon to be registered, sniffing at my own sleeves. The church dusk no longer seems gloomy to me, and I look at Mitka with indifference, without malice.
Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне кажется, что от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся мне мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.
"What’s your name?" the deacon asks.
– Как тебя зовут? – спрашивает дьякон.
"And your patronymic?"
– А по отчеству?
"I don’t know."
– Не знаю.
"What’s your papa’s name?"
– Как зовут твоего папашу?
"Surname?"
– Фамилия?
I’m silent.
Я молчу.
"How old are you?"
– Сколько тебе лет?
"Going on nine."
– Девятый год.
Coming home, so as not to see them having supper, I hurry to bed and, closing my eyes, dream about how good it would be to suffer torments from some Herod or Diocletian, to live in the desert and, like the elder Seraphim, feed bears, live in a cell and eat nothing but communion bread, give away one’s property to the poor, go to Kiev. I can hear them setting the table in the dining room – they’re about to have supper; they’ll be eating vinaigrette, cabbage pirozhki, and fried pike-perch. How I want to eat! I’m willing to bear any torment, live in the desert without my mother, feed bears with my own hands, but only if I could first eat just one cabbage pirozhok!
Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы претерпеть мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить медведей, жить в келии и питаться одной просфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев. Мне слышно, как в столовой накрывают на стол – это собираются ужинать; будут есть винегрет, пирожки с капустой и жареного судака. Как мне хочется есть! Я согласен терпеть всякие мучения, жить в пустыне без матери, кормить медведей из собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!
"God, cleanse me, a sinner," – I pray, pulling the covers over my head. – "Guardian angel, protect me from the unclean spirit."
– Боже, очисти меня грешного, – молюсь я, укрываясь с головой. – Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.
The next day, Thursday, I wake with my soul as clear and pure as a fine spring day. I go to church cheerfully, boldly, feeling that I am a communicant, that I’m wearing a splendid, expensive shirt sewn from a silk dress left after grandmother. In church everything breathes joy, happiness, and spring; the faces of the Mother of God and John the Theologian aren’t as sorrowful as yesterday, the faces of the communicants are lit with hope, and it seems that all the past has been given over to oblivion, all is forgiven. Mitka too is combed and dressed for the holiday. I look cheerfully at his sticking-out ears and, to show that I bear him no grudge, say to him:
На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой ясной и чистой, как хороший весенний день. В церковь я иду весело, смело, чувствуя, что я причастник, что на мне роскошная и дорогая рубаха, сшитая из шелкового платья, оставшегося после бабушки. В церкви всё дышит радостью, счастьем и весной; лица богородицы и Иоанна Богослова не так печальны, как вчера, лица причастников озарены надеждой, и, кажется, всё прошлое предано забвению, всё прощено. Митька тоже причесан и одет по-праздничному. Я весело гляжу на его оттопыренные уши и, чтобы показать, что я против него ничего не имею, говорю ему:
"You look handsome today, and if your hair didn’t stick up like that and you weren’t dressed so poorly, everyone would think your mother was a lady, not a washerwoman. Come to my place at Easter, we’ll play knucklebones."
– Ты сегодня красивый, и если бы у тебя не торчали так волосы и если б ты не был так бедно одет, то все бы подумали, что твоя мать не прачка, а благородная. Приходи ко мне на Пасху, будем в бабки играть.
Mitka looks at me distrustfully and shakes his fist at me under his coat.
Митька недоверчиво глядит на меня и грозит мне под полой кулаком.
And yesterday’s lady seems beautiful to me now. She’s wearing a light-blue dress and a big sparkling brooch shaped like a horseshoe. I admire her and think that when I grow up big, I’ll certainly marry just such a woman, but, remembering that getting married is shameful, I stop thinking about it and go to the choir stall, where the sexton is already reading the Hours.
А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. На ней светло-голубое платье и большая сверкающая брошь в виде подковы. Я любуюсь его и думаю, что когда я вырасту большой, то непременно женюсь на такой женщине, но, вспомнив, что жениться – стыдно, я перестаю об этом думать и иду на клирос, где дьячок уже читает часы.