On the Eve of the Fast
Накануне поста
Headnote
1 “On the Eve of the Fast” (“Nakanune posta” in the original) was first published in 1887, during the Maslenitsa (Butter Week) season that precedes the Great Fast (Lent) in the Russian Orthodox calendar. It belongs to Chekhov’s large group of short domestic sketches from the mid-1880s – brief, dialogue-driven scenes of family life written at speed for the humor press – and takes its occasion directly from the calendar: the last evening before seven weeks of Lenten abstinence, when a household eats its fill one final time.
2 The story has almost no plot. A father is called in to help his young son, a none-too-diligent gymnasium student, with a fraction problem, but the arithmetic lesson keeps collapsing into the father’s rambling, nostalgic reminiscences about his own schooldays – a comic teacher who muddled his proofs, a hulking troublemaking classmate named Mamakhin. The scene then widens into a lazy, overstuffed family tea and, at the boy’s bedtime, a sudden panic that he must first formally “take his leave” of meat and dairy before the fast begins, triggering a small comic scramble to lay out one more meal nobody particularly wants. Chekhov’s satire here is gentle and affectionate, aimed less at any one character than at the somnolent, ritual-bound rhythm of provincial domestic life – torpid cats, dozing aunts, and a household that eats out of habit and duty rather than hunger.
“Pavel Vasilich!” Pelageya Ivanovna wakes her husband. “Pavel Vasilich! You ought to go and study a bit with Styopa – there he sits over his book crying. Something again he doesn’t understand!”
– Павел Васильич! – будит Пелагея Ивановна своего мужа. – А Павел Васильич! Ты бы пошел позанимался со Степой, а то он сидит над книгой и плачет. Опять чего-то не понимает!
Pavel Vasilich rises, crosses his yawning mouth, and says gently:
Павел Васильич поднимается, крестит зевающий рот и говорит мягко:
“In a moment, my dear!”
– Сейчас, душенька!
The cat sleeping beside him rises too, stretches out its tail, arches its back, and narrows its eyes. Silence... one can hear the mice running behind the wallpaper. Having put on his boots and dressing gown, Pavel Vasilich, rumpled and sullen with sleep, goes from the bedroom into the dining room; at his appearance another cat, which had been sniffing at a fish in aspic on the windowsill, leaps down to the floor and hides behind the cupboard.
Кошка, спящая рядом с ним, тоже поднимается, вытягивает хвост, перегибает спину и жмурится. Тишина... Слышно, как за обоями бегают мыши. Надев сапоги и халат, Павел Васильич, помятый и хмурый спросонок, идет из спальни в столовую; при его появлении другая кошка, которая обнюхивала на окне рыбное заливное, прыгает с окна на пол и прячется за шкаф.
“Asked you to sniff it, did they!” he says crossly, covering the fish with newspaper. “A pig you are after this, not a cat...”
– Просили тебя нюхать! – сердится он, накрывая рыбу газетной бумагой. – Свинья ты после этого, а не кошка...
From the dining room a door leads into the nursery. There, at a table covered with stains and deep scratches, sits Styopa, a second-year gymnasium boy, with a peevish expression and tear-stained eyes. Drawing his knees up almost to his chin and clasping them with his arms, he rocks back and forth like a Chinese roly-poly doll, glaring angrily into his problem book.
Из столовой дверь ведет в детскую. Тут за столом, покрытым пятнами и глубокими царапинами, сидит Степа, гимназист второго класса, с капризным выражением лица и с заплаканными глазами. Приподняв колени почти до подбородка и охватив их руками, он качается, как китайский болванчик, и сердито глядит в задачник.
“Studying, are you?” asks Pavel Vasilich, sitting down at the table and yawning. “Well, brother mine... You’ve had your fun, slept your fill, eaten your pancakes, and tomorrow it’s dry fare, penitence, and off to work with you. Every period of time has its limit. What’s this, your eyes all cried out? Cramming got the better of you? I daresay after pancakes it’s disgusting to feed on the sciences? So it goes.”
– Учишься? – спрашивает Павел Васильич, подсаживаясь к столу и зевая. – Так, братец ты мой... Погуляли, поспали, блинов покушали, а завтра сухоядение, покаяние и на работу пожалуйте. Всякий период времени имеет свой предел. Что это у тебя глаза заплаканные? Зубренция одолела? Знать, после блинов противно науками питаться? То-то вот оно и есть.
“What are you laughing at the child for?” Pelageya Ivanovna shouts from the other room. “Instead of laughing you’d do better to show him! Tomorrow he’ll get another failing mark again, my sorrow!”
– Да ты что там над ребенком смеешься? – кричит из другой комнаты Пелагея Ивановна. – Чем смеяться, показал бы лучше! Ведь он завтра опять единицу получит, горе мое!
“What is it you don’t understand?” Pavel Vasilich asks Styopa.
– Ты чего не понимаешь? – спрашивает Павел Васильич у Степы.
“Why... division of fractions!” the boy answers crossly. “Dividing a fraction by a fraction...”
– Да вот... деление дробей! – сердито отвечает тот. – Деление дроби на дробь...
“Hm... you queer fish! What’s there to it? Nothing to understand here. Learn the rule by heart, that’s all... To divide a fraction by a fraction, for that purpose you must multiply the numerator of the first fraction by the denominator of the second, and that will be the numerator of the quotient... Now then, next the denominator of the first fraction...”
– Гм... чудак! Что же тут? Тут и понимать нечего. Отзубри правило, вот и всё... Чтобы разделить дробь на дробь, то для этой цели нужно числителя первой дроби помножить на знаменателя второй, и это будет числителем частного... Ну-с, засим знаменатель первой дроби...
“I know that much without you!” Styopa interrupts him, flicking a walnut shell off the table with his finger. “Show me the proof of it!”
– Я это и без вас знаю! – перебивает его Степа, сбивая щелчком со стола ореховую скорлупу. – Вы покажите мне доказательство!
“The proof? Very well, give me a pencil. Listen. Suppose we need to divide seven eighths by two fifths. Just so. The mechanics of it, brother mine, is that these fractions must be divided one into the other... Has the samovar been put on?”
– Доказательство? Хорошо, давай карандаш. Слушай. Положим, нам нужно семь восьмых разделить на две пятых. Так-с. Механика тут в том, братец ты мой, что требуется эти дроби разделить друг на дружку... Самовар поставили?
“I don’t know.”
– Не знаю.
“Time for tea already... Gone seven. Well now, listen. Let’s reason this way. Suppose we need to divide seven eighths not by two fifths, but by two, that is, only by the numerator. We divide. What do we get?”
– Пора уж чай пить... Восьмой час. Ну-с, теперь слушай. Будем так рассуждать. Положим, нам нужно разделить семь восьмых не на две пятых, а на два, то есть только на числителя. Делим. Что же получается?
“Seven sixteenths.”
– Семь шестнадцатых.
“Just so. Good lad. Now then, the trick of it, brother mine, is that we... that is to say, if we divided by two, then... Wait, I’ve muddled myself. I recall, we had an arithmetic teacher at the gymnasium, Sigizmund Urbanych, a Pole. Well, he, it would happen, muddled himself every single lesson. He’d start proving a theorem, get tangled up, turn purple all over, and go dashing about the classroom as if someone were jabbing him in the back with an awl, then he’d blow his nose some five times and start to cry. But we, you know, were generous-hearted, we pretended not to notice. ‘What’s wrong, Sigizmund Urbanych,’ we’d ask, ‘do your teeth ache?’ And mind you, the whole class was made up of brigands, of daredevils, but, you understand, generous-hearted we were! Little fellows like you didn’t exist in my time, it was all great strapping louts, one taller than the next. Take for instance, in our third year we had a fellow named Mamakhin: Lord, what a blockhead! You understand, a great hulk a fathom tall, when he walked the floor shook, if he clouted you with that fist of his the breath flew right out of you! Not like us – even the teachers were afraid of him. Well, this very Mamakhin, it would happen...”
– Так. Молодец. Ну-с, штукенция в том, братец ты мой, что мы... что, стало быть, если мы делили на два, то... Постой, я сам запутался. Помню, у нас в гимназии учителем арифметики был Сигизмунд Урбаныч, из поляков. Так тот, бывало, каждый урок путался. Начнет теорему доказывать, спутается и побагровеет весь и по классу забегает, точно его шилом кто-нибудь в спину, потом раз пять высморкается и начнет плакать. Но мы, знаешь, великодушны были, делали вид, что не замечаем. "Что с вами, спрашиваем, Сигизмунд Урбаныч? У вас зубы болят?" И скажи, пожалуйста, весь класс из разбойников состоял, из сорвиголов, но, понимаешь ты, великодушны были! Таких маленьких, как ты, в мое время не было, а всё верзилы, этакие балбесы, один другого выше. К примеру сказать, у нас в третьем классе был Мамахин: господи, что за дубина! Понимаешь ты, дылда в сажень ростом, идет – пол дрожит, хватит кулачищем по спине – дух вон! Не то, что мы, даже учителя его боялись. Так вот этот самый Мамахин, бывало...
Pelageya Ivanovna’s footsteps are heard behind the door. Pavel Vasilich glances at the door and whispers:
За дверью слышатся шаги Пелагеи Ивановны. Павел Васильич мигает на дверь и шепчет:
“Mother’s coming. Let’s get to work. Well now, brother mine,” he raises his voice, “this fraction must be multiplied by that one. Now then, for that you must take the numerator of the first fraction and mul...”
– Мать идет. Давай заниматься. Ну, так вот, братец ты мой, – возвышает он голос, – эту дробь надо помножить на эту. Ну-с, а для этого нужно числителя первой дроби пом...
“Come and have your tea!” Pelageya Ivanovna shouts.
– Идите чай пить! – кричит Пелагея Ивановна.
Pavel Vasilich and his son abandon the arithmetic and go to drink tea. And in the dining room there already sits Pelageya Ivanovna, and with her the auntie who always keeps silent, and the other auntie, the deaf-mute one, and Grandmother Markovna – the midwife who delivered Styopa. The samovar hisses and lets off steam, which lays great wavy shadows on the ceiling. From the front hall, tails held aloft, in come the cats, sleepy, melancholy...
Павел Васильич и его сын бросают арифметику и идут пить чай. А в столовой уже сидит Пелагея Ивановна и с ней тетенька, которая всегда молчит, и другая тетенька, глухонемая, и бабушка Марковна – повитуха, принимавшая Степу. Самовар шипит и пускает пар, от которого на потолке ложатся большие волнистые тени. Из передней, задрав вверх хвосты, входят кошки, заспанные, меланхолические...
“Drink up, Markovna, have some jam with it,” Pelageya Ivanovna says to the midwife, “tomorrow the Great Fast begins, eat your fill today!”
– Пей, Марковна, с вареньем, – обращается Пелагея Ивановна к повитухе, – завтра пост великий, наедайся сегодня!
Markovna takes up a full spoonful of jam, brings it to her mouth hesitantly, as if it were gunpowder, and, glancing sideways at Pavel Vasilich, eats it; at once her face is covered with a sweet smile, as sweet as the jam itself.
Марковна набирает полную ложечку варенья, нерешительно, словно порох, подносит ко рту и, покосившись на Павла Васильича, ест; тотчас же ее лицо покрывается сладкой улыбкой, такой же сладкой, как само варенье.
“The jam is quite excellent,” she says. “Did you make it yourself, dear Pelageya Ivanovna?”
– Варенье очень даже отличное, – говорит она. – Вы, матушка, Пелагея Ивановна, сами изволили варить?
“Myself. Who else? I do everything myself. Styopochka, did I pour your tea too weak? Ah, you’ve drunk it already! Here, my little angel, let me pour you some more.”
– Сама. Кому же другому? Я всё сама. Степочка, я тебе не жидко чай налила? Ах, ты уже выпил! Давай, ангелочек мой, я тебе еще налью.
“So this very Mamakhin, brother mine,” Pavel Vasilich continues, turning to Styopa, “couldn’t stand the French master. ‘I,’ he’d shout, ‘am a nobleman and won’t allow a Frenchman to lord it over me! We,’ he’d shout, ‘beat the French back in the year twelve!’ Well, of course, they flogged him for it – flogged him hard! But he, whenever he noticed they meant to flog him, would spring for the window and be gone! For five or six days after that he wouldn’t show himself at the gymnasium. His mother would come to the headmaster, beg him for Christ’s sake: ‘Mr. Headmaster, be so good, find my Mishka, give him a good thrashing, the scoundrel!’ And the headmaster would tell her: ‘Have mercy, madam, five porters together couldn’t manage him!”’
– Так вот этот самый Мамахин, братец ты мой, – продолжает Павел Васильич, поворачиваясь к Степе, – терпеть не мог учителя французского языка. "Я, кричит, дворянин и не позволю, чтоб француз надо мною старшим был! Мы, кричит, в двенадцатом году французов били!" Ну, его, конечно, пороли... си-ильно пороли! А он, бывало, как заметит, что его пороть хотят, прыг в окно и был таков! Этак дней пять-шесть потом в гимназию не показывается. Мать приходит к директору, молит Христом-богом: "Господин директор, будьте столь добры, найдите моего Мишку, посеките его, подлеца!" А директор ей: "Помилуйте, сударыня, у нас с ним пять швейцаров не справятся!"
“Lord, that such brigands should be born!” Pelageya Ivanovna whispers, gazing at her husband in horror. “What must the poor mother have suffered!”
– Господи, уродятся же такие разбойники! – шепчет Пелагея Ивановна, с ужасом глядя на мужа. – Каково-то бедной матери!
A silence falls. Styopa yawns loudly and examines the Chinaman on the tea caddy, whom he has seen a thousand times already. Both aunties and Markovna sip carefully from their saucers. There is stillness in the air and closeness from the stove... On the faces and in the movements there is languor, satiety, the state of stomachs filled to the brim yet still obliged to eat. The samovar, cups, and tablecloth are cleared away, but the family goes on sitting at the table... Pelageya Ivanovna keeps jumping up every so often and, with an expression of horror on her face, runs off to the kitchen to confer with the cook about supper. Both aunties sit in their same postures, motionless, hands folded on their breasts, dozing, their leaden little eyes fixed on the lamp. Markovna hiccups every minute and asks:
Наступает молчание. Степа громко зевает и рассматривает на чайнице китайца, которого он видел уж тысячу раз. Обе тетеньки и Марковна осторожно хлебают из блюдечек. В воздухе тишина и духота от печки... На лицах и в движениях лень, пресыщение, когда желудки до верха полны, а есть все-таки нужно. Убираются самовар, чашки и скатерть, а семья всё сидит за столом... Пелагея Ивановна то и дело вскакивает и с выражением ужаса на лице убегает в кухню, чтобы поговорить там с кухаркой насчет ужина. Обе тетеньки сидят в прежних позах, неподвижно, сложив ручки на груди, и дремлют, поглядывая своими оловянными глазками на лампу. Марковна каждую минуту икает и спрашивает:
“Why is it I keep hiccupping? Seems I haven’t eaten anything of the sort... and I don’t believe I drank anything either... Hic!”
– Отчего это я икаю? Кажется, и не кушала ничего такого... и словно бы не пила... Ик!
Pavel Vasilich and Styopa sit side by side, their heads touching, and, bending over the table, look through an 1878 issue of Niva.
Павел Васильич и Степа сидят рядом, касаясь друг друга головами, и, нагнувшись к столу, рассматривают "Ниву" 1878 года.
“`The Monument to Leonardo da Vinci before the Victor Emmanuel Gallery in Milan.’ Well now... looks something like a triumphal arch... A gentleman with a lady... And there in the distance little figures of people...”
– "Памятник Леонардо да-Винчи перед галереей Виктора Эммануила в Милане". Ишь ты... Вроде как бы триумфальные ворота... Кавалер с дамой... А там вдали человечки...
“That little fellow looks like our Niskubin from school,” says Styopa.
– Этот человечек похож на нашего гимназиста Нискубина, – говорит Степа.
“Turn the page... ‘The Proboscis of the Common Housefly, Seen Under the Microscope.’ What a proboscis! That’s a fly for you! Well, brother, what would it be like if you looked at a bedbug under the microscope? That would be a nasty sight!”
– Перелистывай дальше... "Хоботок обыкновенной мухи, видимый в микроскоп". Вот так хоботок! Ай да муха! Что же, брат, будет, ежели клопа под микроскопом поглядеть? Вот гадость!
The old clock in the parlor, hoarse as though it had caught cold, does not strike but coughs out ten times evenly. Into the dining room walks Anna the cook and – bang! – falls at her master’s feet!
Старинные часы в зале сипло, точно простуженные, не бьют, а кашляют ровно десять раз. В столовую входит кухарка Анна и – бух хозяину в ноги!
“Forgive me, for Christ’s sake, Pavel Vasilich!” she says, rising all red in the face.
– Простите Христа ради, Павел Васильич! – говорит она, поднимаясь вся красная.
“And you forgive me too, for Christ’s sake,” Pavel Vasilich answers indifferently.
– Прости и ты меня Христа ради, – отвечает Павел Васильич равнодушно.
Anna goes through the same routine with the rest of the family, bows down to their feet, and asks forgiveness. She passes over only Markovna, whom, being of no rank, she considers unworthy of such homage.
Анна тем же порядком подходит к остальным членам семьи, бухает в ноги и просит прощенья. Минует она одну только Марковну, которую, как неблагородную, считает недостойной поклонения.
Another half hour passes in quiet and calm... Niva lies already on the sofa, and Pavel Vasilich, raising a finger, recites from memory some Latin verses he had learned once, long ago, as a child. Styopa looks at his finger with its wedding ring, listens to the incomprehensible speech, and dozes off; he rubs his eyes with his fists, and they only stick together the more.
Проходит еще полчаса в тишине и спокойствии... "Нива" лежит уже на диване, и Павел Васильич, подняв вверх палец, читает наизусть латинские стихи, которые он выучил когда-то в детстве. Степа глядит на его палец с обручальным кольцом, слушает непонятную речь и дремлет; трет кулаками глаза, а они у него еще больше слипаются.
“I’m off to bed...” he says, stretching and yawning.
– Пойду спать... – говорит он, потягиваясь и зевая.
“What? To bed?” asks Pelageya Ivanovna. “And what about taking your leave of meat?”
– Что? Спать? – спрашивает Пелагея Ивановна. – А заговляться?
“I don’t want to.”
– Я не хочу.
“Are you out of your mind?” his mother says, taking fright. “How can you not take your leave of meat? Why, the whole fast through your mother won’t give you anything rich!”
– Да ты в своем уме? – пугается мамаша. – Как же можно не заговляться? Ведь во весь пост не дадут тебе скоромного!
Pavel Vasilich takes fright too.
Павел Васильич тоже пугается.
“Yes, yes, brother,” he says. “Seven weeks your mother won’t give you anything rich. It can’t be helped, you must take your leave of it properly.”
– Да, да, брат, – говорит он. – Семь недель мать не даст скоромного. Нельзя, надо заговеться.
“Ah, but I want to sleep!” Styopa whines.
– Ах, да мне спать хочется! – капризничает Степа.
“In that case, lay the table quickly!” Pavel Vasilich shouts, alarmed. “Anna, what are you sitting there for, you fool? Go on, hurry, lay the table!”
– В таком случае накрывайте скорей на стол! – кричит встревоженно Павел Васильич. – Анна, что ты там, дура, сидишь? Иди поскорей, накрывай на стол!
Pelageya Ivanovna claps her hands together and runs to the kitchen with an expression as though the house were on fire.
Пелагея Ивановна всплескивает руками и бежит в кухню с таким выражением, как будто в доме пожар.
“Quick! Quick!” is heard all through the house. “Styopochka wants to sleep! Anna! Ah, my God, what is this? Quick!”
– Скорей! Скорей! – слышится по всему дому. – Степочка спать хочет! Анна! Ах боже мой, что же это такое? Скорей!
Five minutes later the table is already laid. The cats, again with tails held aloft, arching their backs and stretching, gather once more in the dining room... The family begins to sup. No one wants to eat, everyone’s stomach is full to bursting, but eat they must all the same.
Через пять минут стол уже накрыт. Кошки опять, задрав вверх хвосты, выгибая спины и потягиваясь, сходятся в столовую... Семья начинает ужинать. Есть никому не хочется, у всех желудки переполнены, но есть все-таки нужно.