An Evil Deed
Недоброе дело
Headnote
1 "An Evil Deed" ("Недоброе дело") was first published in the newspaper Peterburgskaya Gazeta in 1887, during the stretch of the mid-1880s when Chekhov, still writing at high volume for the daily and weekly press, was increasingly reaching past comic sketches toward atmosphere and dread. It is told almost entirely in dialogue, staged in a single unbroken nighttime scene, with the narration reduced to the barest stage directions between exchanges.
2 A cemetery watchman, making his rounds on a black, windy March night, challenges an unseen figure who claims to be a lost pilgrim asking the way to a mill. What follows is a long comic-turned-sinister exchange: the watchman, gruffly pious and unimpressed, is talked into escorting the old "wanderer" toward the gate, trading commonplaces about death and sin along the way. At the gate the stranger’s tone flips – he claims to be a dead man risen from his grave, then seizes the watchman by the arm and holds him immobilized by pure terror while, offstage, his accomplices rob the cemetery church. The final lines – the watchman’s flight, the glimpse of the ransacked altar by candlelight, and the alarm bell carried off on the wind – reveal the "wanderer" as a decoy in a robbery, and the story’s real evil deed as an act of theater exploiting the watchman’s superstitious fear rather than any supernatural occurrence.
"Who goes there?"
– Кто идет?
There is no answer. The watchman sees nothing, but through the noise of the wind and the trees he clearly hears someone walking ahead of him along the avenue. The March night, cloudy and misty, has wrapped the earth, and it seems to the watchman that the earth, the sky, and he himself with all his thoughts have merged into one huge, impenetrably black thing. One can only feel one’s way.
Ответа нет. Сторож не видит ничего, но сквозь шум ветра и деревьев ясно слышит, что кто-то идет впереди него по аллее. Мартовская ночь, облачная и туманная, окутала землю, и сторожу кажется, что земля, небо и он сам со своими мыслями слились во что-то одно громадное, непроницаемо-черное. Идти можно только ощупью.
"Who goes there?" the watchman repeats, and it begins to seem to him that he hears both a whisper and suppressed laughter. "Who’s there?"
– Кто идет? – повторяет сторож, и ему начинает казаться, что он слышит и шёпот и сдержанный смех. – Кто тут?
"It’s me, father..." answers an old man’s voice.
– Я, батюшка... – отвечает старческий голос.
"Yes, but who are you?"
– Да кто ты?
"I... a passer-by."
– Я... прохожий.
"What sort of passer-by?" the watchman shouts angrily, wishing to mask his fear with the shout. "What ill wind brings you here! Dragging yourself about the graveyard at night, you wood-goblin!"
– Какой такой прохожий? – сердито кричит сторож, желая замаскировать криком свой страх. – Носит тебя здесь нелегкая! Таскаешься, леший, ночью по кладбищу!
"Is this really the graveyard?"
– Нешто тут кладбище?
"What else would it be? The graveyard, to be sure! Can’t you see?"
– А то что же? Стало быть, кладбище! Не видишь?
"O-ho-ho-hh... Queen of Heaven!" comes an old man’s sigh. "I see nothing, father, nothing... My, what darkness, what darkness. Can’t see your hand before your face, such darkness, father! Oh-ho-ho-hhh..."
– О-хо-хо-хх... Царица небесная! – слышится старческий вздох. – Ничего не вижу, батюшка, ничего... Ишь, темень-то какая, темень. Зги не видать, темень-то, батюшка! Ох-хо-хо-ххх...
"But who are you, then?"
– Да ты кто такой?
"Devils, that’s what you are, night-prowlers... Wanderers too! Drunkards..." mutters the watchman, reassured by the passer-by’s tone and sighs. "One sins along with the likes of you! Drinking all the day long, and then at night the ill wind carries them about. And it seemed to me I’d heard there wasn’t just one of you here, but as if there were two or three."
– Черти этакие, полунощники... Странники тоже! Пьяницы... – бормочет сторож, успокоенный тоном и вздохами прохожего. – Согрешишь с вами! День-деньской пьют, а ночью носит их нелегкая. А словно как будто я слыхал, что тут ты не один, а словно вас двое-трое.
"One, father, one. Just the one, as I live... O-ho-ho-h, our sins..."
– Один, батюшка, один. Как есть один... О-хо-хо-х, грехи наши...
The watchman stumbles against the man and stops.
Сторож натыкается на человека и останавливается.
"How did you get in here?" he asks.
– Как же ты сюда попал? – спрашивает он.
"Lost my way, good man. I was going to Mitrievsky’s mill and lost my way."
– Заблудился, человек хороший. Шел на Митриевскую мельницу и заблудился.
"Well now! Is this really the road to Mitrievsky’s mill? What a sheep’s-head you are! To get to Mitrievsky’s mill you must go much further to the left, straight out of town along the government road. Drunk as you were, you must have gone three extra versts out of your way. I suppose you got yourself soused in town?"
– Эва! Нешто тут дорога на Митриевскую мельницу? Голова ты баранья! На Митриевскую мельницу надо идтить много левей, прямо из города по казенной дороге. Ты спьяна-то лишних версты три сделал. Надо быть, нализался в городе?
"There was sin in it, father, there was... Truly, there was, I won’t hide the sin. But how am I to go now?"
– Был грех, батюшка, был... Истинно, был, не стану греха таить. А как же мне теперь-то идтить?
"Go straight on and on along this avenue until you run into a dead end, and then bear left at once and walk on until you’ve gone the whole length of the graveyard, right up to the little gate. There’ll be a gate there... Unlock it and go with God. Mind you don’t fall into the ditch. And beyond the graveyard walk straight across the field, the field, the field, until you come out on the government road."
– А иди всё прямо и прямо по этой аллее, пока в тупик не упрешься, а там сейчас бери влево и иди, покеда всё кладбище пройдешь, до самой калитки. Там калитка будет... Отопри и ступай с богом. Гляди, в ров не упади. А там за кладбищем иди всё полем, полем, полем, пока не выйдешь на казенную дорогу.
"God grant you health, father. Save and have mercy, Queen of Heaven! But if only you’d see me there, good man! Be so kind, see me to the gate!"
– Дай бог здоровья, батюшка. Спаси, царица небесная, и помилуй. А то проводил бы, добрый человек! Будь милостив, проводи до калитки!
"Well, I’ve time to spare, haven’t I! Go on by yourself!"
– Ну, есть мне время! Иди сам!
"Be so kind, make me pray to God for you. I see nothing, can’t see my hand before my face, not a speck of light, father... Such darkness, such darkness! See me there, sir!"
– Будь милостив, заставь бога молить. Не вижу ничего, не видать зги, ни синь-пороха, батюшка... Темень-то, темень! Проводи, сударик!
"Oh yes, I’ve plenty of time to be seeing folk about! If I were to coddle every one of you, I’d never be done seeing people about."
– Да, есть мне время провожаться! Ежели с каждым нянчиться, то этак не напровожаешься.
"For Christ’s sake, see me there. I can’t see, and I’m afraid to walk the graveyard alone. It’s uncanny, father, uncanny, I’m afraid, uncanny, good man."
– Христа ради проводи. И не вижу, и боюсь один кладбищем идтить. Жутко, батюшка, жутко, боюсь, жутко, добрый человек.
"You’ve fastened yourself onto my neck," sighs the watchman. "Well, all right, let’s go!"
– Навязался ты на мою голову, – вздыхает сторож. – Ну, ладно, пойдем!
The watchman and the passer-by set off. They walk side by side, shoulder to shoulder, and are silent. A damp, piercing wind strikes them full in the face, and invisible trees, rustling and cracking, shower them with heavy spatters of rain... The avenue is almost entirely covered with puddles.
Сторож и прохожий трогаются с места. Они идут рядом, плечо о плечо и молчат. Сырой, пронзительный ветер бьет им прямо в лица, и невидимые деревья, шумя и потрескивая, сыплют на них крупные брызги... Аллея почти всплошную покрыта лужами.
"There’s one thing I can’t make out," says the watchman after a long silence, "how did you get in here? The gates are locked. Did you climb over the fence, or what? If it was over the fence, that’s a fine business for an old man to be about – the very worst there is!"
– Одно мне невдомек, – говорит сторож после долгого молчания, – как ты сюда попал? Ведь ворота на замок заперты. Через ограду перелез, что ли? Ежели через ограду, то старому человеку этакое занятие – последнее дело!
"I don’t know, father, I don’t know. How I got in here, I don’t know myself. It’s a delusion. God has punished me. Truly, a delusion, the Evil One led me astray. And you, father, you’re a watchman here, then?"
– Не знаю, батюшка, не знаю. Как сюда попал, и сам не знаю. Наваждение. Наказал господь. Истинно, наваждение, лукавый попутал. А ты, батюшка, стало быть, тут в сторожах?
"A watchman."
– В сторожах.
"Alone over the whole graveyard?"
– Один на всё кладбище?
The gust of wind is so strong that both of them stop for a moment. The watchman, waiting for the blast to weaken, answers:
Напор ветра так силен, что оба на минуту останавливаются. Сторож, выждав, когда ослабеет порыв ветра, отвечает:
"There are three of us here, only one’s lying sick with fever, and the other’s asleep. He and I take turns."
– Нас тут трое, да один в горячке лежит, а другой спит. Мы с ним чередуемся.
"So, so, father, so. What a wind, what a wind! I dare say the dead can hear it! It howls like a fierce beast... O-ho-ho-h..."
– Так, так, батюшка, так. Ветер-то, ветер какой! Чай, покойники слышат! Гудёт, словно зверь лютой... О-хо-хо-х...
"And where are you from yourself?"
– А ты сам откуда?
"From far away, father. I’m a Vologda man, from a long way off. I go about the holy places and pray for good people. Save and have mercy, O Lord."
– Издалече, батюшка. Вологодский я, дальний. По святым местам хожу и за добрых людей молюсь. Спаси и помилуй, господи.
The watchman stops for a short while to light his pipe. He crouches down behind the passer-by’s back and burns several matches. The light of the first match, flaring up, lights for one instant a stretch of the avenue to the right, a white monument with an angel and a dark cross; the light of the second match, flaring brightly and then going out in the wind, flits like lightning along the left side, and out of the darkness stands out only the corner part of some sort of railing; the third match lights up, both to the right and to the left, the white monument, the dark cross, and a railing around a child’s little grave.
Сторож ненадолго останавливается, чтобы закурить трубку. Он приседает за спиной прохожего и сожигает несколько спичек. Свет первой спички, мелькнув, освещает на одно мгновение кусок аллеи справа, белый памятник с ангелом и темный крест; свет второй спички, сильно вспыхнувшей и потухшей от ветра, скользит, как молния, по левой стороне, и из потемок выделяется только угловая часть какой-то решетки; третья спичка освещает и справа и слева белый памятник, темный крест и решетку вокруг детской могилки.
"They sleep, the dear departed, they sleep, the dear ones!" mutters the passer-by, sighing loudly. "The rich sleep, and the poor, and the wise, and the foolish, and the kind, and the fierce. To all of them one price. And they’ll sleep until the trumpet’s call. The Kingdom of Heaven to them, eternal rest."
– Спят покойнички, спят родимые! – бормочет прохожий, громко вздыхая. – Спят и богатые, и бедные, и мудрые, и глупые, и добрые, и лютые. Всем им одна цена. И будут спать до гласа трубного. Царство им небесное, вечный покой.
"Here we are walking now, but the time will come when we too shall lie down," says the watchman.
– Теперь вот идем, а будет время, когда и сами лежать будем, – говорит сторож.
"So, so. All, all of us shall. There’s no man who won’t die. O-ho-ho-h. Our deeds are fierce, our thoughts are cunning! Sins, sins! My accursed soul, insatiable, my gluttonous belly! I have angered the Lord, and there’ll be no salvation for me, neither in this world nor the next. I’ve sunk into sins like a worm into the earth."
– Так, так. Все, все будем. Нет того человека, который не помрет. О-хо-хо-х. Дела наши лютые, помышления лукавые! Грехи, грехи! Душа моя окаянная, ненасытная, утроба чревоугодная! Прогневал господа, и не будет мне спасения ни на этом, ни на том свете. Завяз в грехи, как червяк в землю.
"Yes, and one must die."
– Да, а умирать надо.
"That’s just it, one must."
– То-то что надо.
"A wanderer, I dare say, finds it easier to die than the likes of us..." says the watchman.
– Страннику, чай, легче помирать, чем нашему брату... – говорит сторож.
"Wanderers are of different sorts. There are real ones, who are God-fearing, who guard their souls, and there are those who go blundering about the graveyard at night, making sport for the devils... yes indeed! Another sort of wanderer, if he takes the notion, will crack you over the skull with his axe-handle, and out flies the breath of you."
– Странники разные бывают. Есть и настоящие, которые богоугодные, блюдут свою душу, а есть и такие, что по кладбищу ночью путаются, чертей тешат... да-а! Иной, который странник, ежели пожелает, хватит тебя по башке топорищем, а из тебя и дух вон.
"Why do you say such words?"
– Зачем ты такие слова?
"Oh, just so... Well, here, it seems, is the little gate. That’s the very one. Open it up, my friend!"
– А так... Ну вот, кажись, и калитка. Она и есть. Отвори-ка, любезный!
The watchman gropes his way and opens the little gate, leads the wanderer out by the sleeve, and says:
Сторож ощупью отворяет калитку, выводит странника за рукав и говорит:
"Here’s the end of the graveyard. Now walk straight across the field and the field, until you run up against the government road. Only mind, there’ll be a boundary ditch here in a moment, don’t fall in... And when you come out on the road, keep to the right, and so straight on to the mill..."
– Тут и конец кладбищу. Теперь иди всё полем и полем, покеда не упрешься в казенную дорогу. Только сейчас тут межевой ров будет, не упади... А выйдешь на дорогу, возьми вправо и так до самой мельницы...
"O-ho-ho-h-h..." sighs the wanderer, having been silent a while. "But now I reason like this, that I’ve no need to go to Mitrievsky’s mill at all... What the devil would I go there for? I’d rather, sir, stand here a while with you..."
– О-хо-хо-х-х... – вздыхает странник, помолчав. – А я теперь так рассуждаю, что мне незачем на Митриевскую мельницу идтить... За каким лешим я туда пойду? Я лучше, сударик, здесь с тобой постою...
"Why should you stand with me?"
– Зачем тебе со мной стоять?
"Oh, just so... it’s merrier with you..."
– А так... с тобой веселей...
"There’s a one for you, found himself a merrymaker! A wanderer you are, and yet I see you’re fond of a joke..."
– Тоже, нашел себе весельщика! Странник ты, а вижу, любишь шутки шутить...
"To be sure, I’m fond of it!" says the passer-by, chuckling hoarsely. "Ah, my dear fellow, my good friend! I dare say you’ll long remember the wanderer now!"
– Известно, люблю! – говорит прохожий, сипло хихикая. – Ах ты, милый мой, любезный! Чай, долго теперь будешь вспоминать странника!
"Why should I remember you?"
– Зачем мне тебя вспоминать?
"Why, because I’ve got round you so neatly... As if I were a wanderer! I’m no wanderer at all."
– Да так, обошел я тебя ловко... Нешто я странник? Я вовсе не странник.
"Who are you, then?"
– Кто же ты?
"A dead man... Just risen from the grave... Remember the locksmith Gubarev, who hanged himself at Shrovetide? Well, I’m none other than that same Gubarev..."
– Покойник... Из гроба только что встал... Помнишь слесаря Губарева, что на масленой завесился? Так вот я самый и есть Губарев...
"Go on, lie some more!"
– Ври больше!
The watchman does not believe him, but feels through his whole body such a heavy, cold fear that he starts from the spot and begins hastily groping for the gate.
Сторож не верит, но чувствует во всем теле такой тяжелый и холодный страх, что срывается с места и начинает быстро нащупывать калитку.
"Wait, where are you off to?" says the passer-by, seizing him by the arm. "Eh-eh-eh... look at you! And who are you abandoning me to, then?"
– Постой, куда ты? – говорит прохожий, хватая его за руку. – Э-э-э... ишь ты какой! На кого же ты меня покидаешь?
"Let go!" cries the watchman, trying to tear his arm free.
– Пусти! – кричит сторож, стараясь вырвать руку.
"Sto-op! I order you to stand, so stand... Don’t struggle, you mangy dog! If you want to stay alive, then stand and be silent, as long as I order... It’s only that I don’t care to shed blood, or else you’d have been dead at my hands long ago, you scab... Stand!"
– Сто-ой! Велю стоять и стой... Не рвись, пес поганый! Хочешь в живых быть, так стой и молчи, покеда велю... Не хочется только кровь проливать, а то давно бы ты у меня издох, паршивый... Стой!
The watchman’s knees give way beneath him. In terror he shuts his eyes and, trembling all over, presses himself against the fence. He would like to cry out, but he knows his shout will not carry to any dwelling... The passer-by stands beside him and holds him by the arm... Some three minutes pass in silence.
У сторожа подгибаются колена. Он в страхе закрывает глаза и, дрожа всем телом, прижимается к ограде. Он хотел бы закричать, но знает, что его крик не долетит до жилья... Возле стоит прохожий и держит его за руку... Минуты три проходит в молчании.
"One’s lying sick with fever, another’s asleep, and the third is seeing wanderers on their way," mutters the passer-by. "Fine watchmen, one might as well pay them a salary! No, brother, thieves were always nimbler than watchmen! Stand, stand, don’t stir..."
– Один в горячке, другой спит, а третий странников провожает, – бормочет прохожий. – Хорошие сторожа, можно жалованье платить! Не-ет, брат, воры завсегда проворней сторожов были! Стой, стой, не шевелись...
Five, ten minutes pass in silence. Suddenly the wind carries a whistle.
Проходит в молчании пять, десять минут. Вдруг ветер доносит свист.
"Well, now off with you," says the passer-by, letting go of his arm. "Go and thank God you’re still alive."
– Ну, теперь ступай, – говорит прохожий, отпуская руку. – Иди и бога моли, что жив остался.
The passer-by whistles too, runs off from the gate, and one hears him leap across the ditch. Sensing something very evil, and still trembling with fear, the watchman irresolutely opens the gate and, closing his eyes, runs back. At the turn onto the main avenue he hears someone’s hurried footsteps, and someone asks him in a hissing voice:
Прохожий тоже свистит, отбегает от калитки, и слышно, как он прыгает через ров. Предчувствуя что-то очень недоброе и всё еще дрожа от страха, сторож нерешительно отворяет калитку и, закрыв глаза, бежит назад. У поворота на большую аллею он слышит чьи-то торопливые шаги, и кто-то спрашивает его шипящим голосом:
And having run the whole length of the main avenue, he notices in the darkness a small dim light. The nearer he comes to the light, the more terrible it grows, and the stronger the foreboding of something evil.
А пробежав всю большую аллею, он замечает в потемках маленький тусклый огонек. Чем ближе к огоньку, тем страшнее делается и тем сильнее предчувствие чего-то недоброго.
"The light, it seems, is in the church," he thinks. "How could it be there? Save and have mercy, Sovereign Lady! So it is indeed!"
"Огонь, кажись, в церкви, – думает он. – Откуда ему быть там? Спаси и помилуй, владычица! Так оно и есть!"
For a minute the watchman stands before the broken window and looks in horror into the sanctuary... A small wax candle, which the thieves forgot to put out, flickers from the wind gusting through the window and casts dim red patches on the scattered vestments, the overturned little cupboard, on the numerous footprints around the altar and the offertory table...
Минуту сторож стоит перед выбитым окном и с ужасом глядит в алтарь... Маленькая восковая свечка, которую забыли потушить воры, мелькает от врывающегося в окно ветра и бросает тусклые красные пятна на разбросанные ризы, поваленный шкапчик, на многочисленные следы ног около престола и жертвенника...
A little more time passes, and the howling wind carries across the graveyard the hurried, uneven sounds of the alarm bell.
Проходит еще немного времени, и воющий ветер разносит по кладбищу торопливые, неровные звуки набата...