Bad Weather
Ненастье
Headnote
1 Bad Weather (“Nenast’ye” in the original) was published in 1887, in Chekhov’s mature comic-story period, after he had largely dropped the “Antosha Chekhonte” pseudonym and was writing under his own name for the major papers. It belongs to a familiar Chekhov type: a compact domestic comedy of misunderstanding, built almost entirely out of dialogue and the small, telling detail (a barometer, a roasted chicken, a locked flat), that turns without warning from farce toward something closer to pathos before snapping back to farce again.
2 A barrister’s wife and her mother, marooned at their summer house by days of rain, spend an evening working themselves into an agony of tender worry over the husband they imagine alone, overworked, and pining for them in the city. When the wife travels to town to surprise him with comfort, she finds his flat locked and learns from the porter that he has not slept there in five days – and the story pivots sharply into real grief and a fit of hysterics, the mother-in-law leaping at once to the family’s honor and the twenty-thousand-ruble dowry. But when the husband, Kvashin, arrives that evening, his transparently improvised excuse (five sleepless days lost to a bankruptcy case) is received with such relief and gratitude that both women instantly forget their suspicion and fall to admiring him over supper. The story’s final beat belongs to Kvashin alone, congratulating himself in private on how well his lie worked and on the pleasant, if faintly condescending, charm of spending a day or two a week among his “merchant” in-laws.
3 The story carries a mild class-prejudice undertone in Kvashin’s closing interior monologue, where he refers to his wife and mother-in-law’s merchant background with a dismissive “though they are Asiatic” (“khot’ Aziya”) – a period commonplace expressing the gentry/professional class’s casual condescension toward merchant-class in-laws, translated here without softening.
Big raindrops beat against the dark windows. It was one of those hateful summer-house rains which, once begun, usually drag on for weeks, until the chilled cottager, growing used to it, sinks into a complete apathy. It was cold, and a sharp, unpleasant dampness could be felt. The mother-in-law of the barrister Kvashin and his wife, Nadezhda Filippovna, dressed in waterproofs and shawls, were sitting in the dining room at the dinner table. On the old woman’s face was written that she was, thank God, fed, clothed, healthy, had married off her only daughter to a good man, and could now with an easy conscience lay out a game of patience; her daughter, a smallish, plump blonde of about twenty with a mild, anemic face, sat with her elbows on the table, reading a book. Judging by her eyes, she was not so much reading as thinking her own thoughts, which were not in the book. Both were silent. The noise of the rain could be heard, and from the kitchen came the cook’s long-drawn-out yawns. Kvashin himself was not at home. On rainy days he did not come out to the summer house, but stayed in town; the damp country weather had a bad effect on his bronchitis and hindered his work. He held the opinion that the sight of a gray sky and the rain-tears on the windows sap one’s energy and bring on the blues. In town, though, where there is more comfort, bad weather is scarcely noticed.
В темные окна стучали крупные дождевые капли. Это был один из тех противных дачных дождей, которые обыкновенно, раз начавшись, тянутся долго, по неделям, пока озябнувший дачник, привыкнув, не погружается в совершенную апатию. Было холодно, чувствовалась резкая, неприятная сырость. Теща присяжного поверенного Квашина и его жена, Надежда Филипповна, одетые в ватерпруфы и шали, сидели в столовой за обеденным столом. На лице старухи было написано, что она, слава богу, сыта, одета, здорова, выдала единственную дочку за хорошего человека и теперь со спокойною совестью может раскладывать пасьянс; дочь ее, небольшая полная блондинка лет двадцати, с кротким малокровным лицом, поставив локти на стол, читала книгу; судя по глазам, она не столько читала, сколько думала свои собственные мысли, которых не было в книге. Обе молчали. Слышался шум дождя, и из кухни доносились протяжные зевки кухарки. Самого Квашина не было дома. В дождливые дни он не приезжал на дачу, оставался в городе; сырая дачная погода дурно влияла на его бронхит и мешала работать. Он держался того мнения, что вид серого неба и дождевые слезы на окнах отнимают энергию и нагоняют хандру. В городе же, где больше комфорта, ненастье почти не заметно.
After two games of patience the old woman gathered up the cards and glanced at her daughter.
После двух пасьянсов старуха смешала карты и взглянула на дочь.
“I was telling my fortune, whether tomorrow will be fine and whether our Alexei Stepanych will come,” she said. “It’s the fifth day now that he’s been gone... God has punished us with this weather...”
– Я загадывала, будет ли завтра хорошая погода и приедет ли наш Алексей Степаныч, – сказала она. – Уж пятый день, как его нет... Наказал бог погодой...
Nadezhda Filippovna looked indifferently at her mother, got up, and paced from corner to corner.
Надежда Филипповна равнодушно поглядела на мать, встала и прошлась из угла в угол.
“Yesterday the barometer was rising,” she said thoughtfully, “but today, they say, it’s falling again.”
– Вчера барометр поднимался, – сказала она в раздумье, – а сегодня, говорят, опять падает.
The old woman laid the cards out in three long rows and shook her head.
Старуха разложила карты в три длинных ряда и покачала головой.
“Missing him?” she asked, glancing at her daughter.
– Соскучилась? – спросила она, взглянув на дочь.
“Of course!”
– Конечно!
“I could see it. How could you not miss him? It’s the fifth day he’s been gone. In May, it used to be at most two days, well, three, but now – is it a joke? – the fifth day! I’m not his wife, and even I miss him. And yesterday, when they told me the barometer was rising, I had a chicken killed for him, for Alexei Stepanych, and had the crucians cleaned. He’s fond of them. Your late father couldn’t bear the sight of fish, but he loves it. Always eats with an appetite.”
– То-то я вижу. Как не соскучиться? Уж пятый день его нет. Бывало, в мае, самое большое два дня, ну три, а теперь – шутка ли? – пятый день! Я ему не жена и то соскучилась. А вчера, как сказали мне, что барометр поднимается, я для него, для Алексея Степаныча-то, велела цыпленка зарезать и карасей почистить. Любит он. Покойный твой отец видеть рыбы не мог, а он любит. Всегда с аппетитом кушает.
“My heart aches for him,” said the daughter. “We’re bored, but he, mama, must be even more bored.”
– У меня за него сердце болит, – сказала дочь. – Нам скучно, а ведь ему, мама, еще скучнее.
“I should think so! All day long in the courts, and at night, like an owl, alone in an empty flat.”
– Еще бы! День-денской по судам, а ночью, как сыч, один в пустой квартире.
“And what’s dreadful, mama, is that he’s there all alone, without a servant, no one to set the samovar or bring him water. Why not hire a manservant for the summer months? And in general, what’s the use of this summer house, if he doesn’t even like it? I told him – we don’t need it, but no. ‘For your health,’ he says. But what is my health? I’m ill precisely because he suffers such torments on my account.”
– И что ужасно, мама, он там один, без прислуги, некому самовар поставить или воды подать. Почему бы не нанять на летние месяцы лакея? Да и вообще к чему эта дача, если он не любит? Говорила ему – не нужно, так нет. "Для твоего, говорит, здоровья". А какое мое здоровье? Я и болею-то оттого, что он из-за меня такие муки терпит.
Looking over her mother’s shoulder, the daughter noticed a mistake in the game of patience, bent over the table, and began to correct it. A silence fell. Both looked at the cards and pictured to themselves how their Alexei Stepanych was now sitting all alone in town, in his gloomy, empty study, working, hungry, weary, pining for his family...
Глядя через плечо матери, дочь заметила ошибку в пасьянсе, нагнулась к столу и стала поправлять. Наступило молчание. Обе глядели в карты и воображали себе, как их Алексей Степаныч один-одинешенек сидит теперь в городе, в своем мрачном, пустом кабинете и работает, голодный, утомленный, тоскующий по семье...
“Do you know what, mama?” Nadezhda Filippovna said suddenly, her eyes lighting up. “If tomorrow the weather is the same, I’ll take the morning train to town, to him! At least I’ll find out about his health, look at him, give him some tea.”
– А знаешь что, мама? – сказала вдруг Надежда Филипповна, и глаза ее засветились. – Если завтра будет такая же погода, то я с утренним поездом поеду к нему в город! По крайней мере я хоть об его здоровье узнаю, погляжу на него, чаем его напою.
And both fell to wondering how this idea, so simple and so easily carried out, had not occurred to them before. It was only half an hour’s ride to town, and then some twenty minutes by cab. They talked a little longer and, pleased, went to bed together in the one room.
И обе стали удивляться, как эта мысль, такая простая и легко исполнимая, раньше не приходила им в голову. До города всего полчаса езды, да потом на извозчике минут двадцать. Они поговорили еще немного и, довольные, легли спать, вместе в одной комнате.
“Okho-kho-kho... Lord, forgive us sinners!” sighed the old woman, when the clock in the parlor struck two. “I can’t sleep!”
– Охо-хо-хо... Господи, прости нас грешных! – вздохнула старуха, когда часы в зале пробили два. – Не спится!
“Aren’t you asleep, mama?” asked the daughter in a whisper. “I keep thinking about Alyosha. What if he ruins his health there in town! God knows where he has his dinner and breakfast, in restaurants and taverns.”
– Ты не спишь, мама? – спросила дочь шёпотом. – А я всё об Алеше думаю. Как бы он своего здоровья не испортил в городе! Обедает он и завтракает бог знает где, в ресторанах да в трактирах.
“I’ve been thinking about that myself,” sighed the old woman. “Save and preserve him, Queen of Heaven. And this rain, this rain!”
– Я и сама об этом думала, – вздохнула старуха. – Спаси и сохрани, царица небесная. А дождь-то, дождь!
In the morning the rain no longer beat against the windows, but the sky was as gray as the day before. The trees stood mournful, shedding a spray of drops at every gust of wind. The footprints on the muddy paths, the little ditches and ruts, were all full of water. Nadezhda Filippovna made up her mind to go.
Утром дождь уже не стучал в окна, но небо по-вчерашнему было серо. Деревья стояли печальные и при каждом налете ветра сыпали с себя брызги. Следы человеческих ног на грязных тропинках, канавки и колеи были полны воды. Надежда Филипповна решила ехать.
“Give him my regards,” the old woman said, wrapping her daughter up. “Tell him not to overdo it with his court cases... He needs to rest too. Tell him, when he goes out, to wrap up his neck: God save us, what weather! And take him the chicken; home cooking, even cold, is still better than the tavern.”
– Кланяйся же ему, – говорила старуха, укутывая дочь. – Скажи, чтоб не очень-то по своим судам... И отдохнуть надо. Пускай, когда на улицу выходит, шею кутает: погода – спаси бог! Да возьми ему туда цыпленка; домашнее, хоть и холодное, а всё же лучше, чем в трактире.
The daughter left, saying she would return on the evening train, or the next morning.
Дочь уехала, сказав, что вернется с вечерним поездом или завтра утром.
But she came back much earlier, before dinner, when the old woman was sitting in her bedroom on a trunk and, drowsing, was thinking what to roast that evening for her son-in-law.
Но вернулась она гораздо раньше, перед обедом, когда старуха сидела у себя в спальне на сундуке и, подремывая, придумывала, что бы такое изжарить к вечеру для зятя.
The daughter, coming into her room, pale, upset, and without a word, still in her hat, sank onto the bed and leaned her head against the pillow.
Дочь, войдя к ней в комнату, бледная, расстроенная, и не сказав ни слова, не снимая шляпы, опустилась на постель и прислонилась головой к подушке.
“What’s the matter with you?” the old woman was astonished. “Why so soon? Where is Alexei Stepanych?”
– Да что с тобой? – изумилась старуха. – Отчего так скоро? Алексей Степаныч где?
Nadezhda Filippovna raised her head and looked at her mother with dry, imploring eyes.
Надежда Филипповна подняла голову и сухими, умоляющими глазами поглядела на мать.
“He’s deceiving us, mama!” she said.
– Он обманывает нас, мама! – проговорила она.
“What are you saying, Christ be with you!” the old woman was frightened, and her cap slid off her head. “Who would deceive you and me? God have mercy!”
– Да что ты, Христос с тобой! – испугалась старуха, и с ее головы сполз чепец. – Кто станет нас с тобой обманывать? Помилуй, господи!
“He’s deceiving us, mama!” the daughter repeated, and her chin trembled.
– Он обманывает нас, мама! – повторила дочь, и подбородок у нее задрожал.
“Where did you get that idea?” cried the old woman, turning pale.
– Откуда ты взяла? – крикнула старуха, бледнея.
“Our flat is locked. The porter says that in these five days Alyosha has not once come home. He’s not living at home! Not at home! Not at home!”
– Наша квартира заперта. Дворник говорит, что в эти пять дней Алеша ни разу домой не приходил. Он не дома живет! Не дома! Не дома!
She waved her hands and burst into loud weeping, saying only:
Она замахала руками и громко заплакала, произнося только:
“Not at home! Not at home!”
– Не дома! Не дома!
She fell into hysterics.
С нею сделалась истерика.
“What is this, then?” the old woman muttered in terror. “But he wrote the day before yesterday that he never leaves the house! Where does he spend his nights? Holy saints!”
– Что же это такое? – бормотала старуха в ужасе. – Ведь он же писал третьего дня, что из дому не выходит! Ночует он где? Святители угодники!
Nadezhda Filippovna grew weak and could not even take off her hat. As though she had been given some stupefying drug, she rolled her eyes senselessly and convulsively clutched her mother’s hands.
Надежда Филипповна ослабела и не могла даже снять с себя шляпу. Точно ей дали дурману, она бессмысленно поводила глазами и судорожно хватала мать за руки.
“A fine one to believe: the porter!” the old woman said, fussing about her daughter and crying. “What a jealous thing you are! He wouldn’t deceive you... And how would he dare to deceive you? Are we nobodies? We may be of merchant rank, but he has no right, because you are his lawful wife! We can complain! I gave twenty thousand for you! You’re no dowerless bride!”
– Нашла кому поверить: дворнику! – говорила старуха, суетясь около дочери и плача. – Экая ревнивая! Не станет он обманывать... Да и как он смеет обманывать? Разве мы какие-нибудь? Мы хоть и купеческого звания, а он не имеет права, потому что ты ему законная жена! Мы жаловаться можем! Я за тобой двадцать тысяч дала! Ты не бесприданница!
And the old woman herself burst into sobs, and waved her hand, and she too grew weak, and lay down on her trunk. Neither of them noticed how blue patches appeared in the sky, how the clouds thinned, how in the garden the first ray slipped cautiously over the wet grass, how the sparrows, grown cheerful again, hopped about the puddles in which the scudding clouds were reflected.
И старуха сама разрыдалась и махнула рукой, и тоже ослабела, и легла на свой сундук. Обе они не заметили, как на небе показались голубые пятна, разредились облака, как в саду по мокрой траве осторожно скользнул первый луч, как повеселевшие воробьи запрыгали около луж, в которых отражались бегущие облака.
Toward evening Kvashin arrived. Before leaving town he had stopped at his flat and learned from the porter that his wife had come while he was away.
К вечеру приехал Квашин. Перед выездом из города он побывал у себя на квартире и узнал от дворника, что в его отсутствие приезжала жена.
“Here I am!” he said gaily, coming into his mother-in-law’s room and making as if he did not notice their tear-stained, stern faces. “Here I am! Five whole days without seeing each other!”
– А вот и я! – сказал он весело, входя в комнату тещи и делая вид, как будто не замечает заплаканных, суровых лиц. – А вот и я! Пять суток не видались!
He quickly kissed his wife’s hand and his mother-in-law’s, and, with the air of a man glad to have finished a heavy piece of work, sank into an armchair.
Он быстро поцеловал руки жене и теще и, с видом человека, который рад, что покончил с тяжелой работой, повалился в кресло.
“Phew!” he said, letting all the air out of his lungs. “That is to say, how worn out I am! I can hardly sit up! Nearly five days... I lived day and night as if on bivouac! I was not once at the flat, if you can imagine! The whole time I was tied up with the Shipunov and Ivanchikov bankruptcy case, had to work at Galdeyev’s, in his office, by the shop... Didn’t eat, didn’t drink, slept on some bench or other, chilled through and through... Not a free minute, no time even to look in at my own flat. So, Nadyusha, I wasn’t home...”
– Уф! – сказал он, выпуская из легких весь воздух. – То есть, вот как замучился! Едва сижу! Почти пять суток... день и ночь жил, как на бивуаках! На квартире ни разу не был, можете себе представить! Всё время возился с конкурсом Шипунова и Иванчикова, пришлось работать у Галдеева, в его конторе, при магазине... Не ел, не пил, спал на какой-то скамейке, весь иззябся... Минуты свободной не было, некогда было даже у себя на квартире побывать. Так, Надюша, я и не был дома...
And Kvashin, holding his sides as though his back ached from work, glanced sidelong at his wife and mother-in-law, to see how his lie – or, as he himself called it, his diplomacy – had taken effect. The mother-in-law and the wife glanced at each other with joyful amazement, as if they had unexpectedly found a treasure they had lost... Their faces cleared, their eyes shone...
И Квашин, держась за бока, точно у него от работы болела поясница, искоса поглядел на жену и тещу, чтобы узнать, как подействовала его ложь, или, как он сам называл, дипломатия. Теща и жена поглядывали друг на друга с радостным изумлением, как будто нежданно-негаданно нашли драгоценность, которую потеряли... Лица у них сняли, глаза горели...
“My darling,” the mother-in-law began, jumping up, “what am I sitting here for? Tea! Tea, quickly! Perhaps you’re hungry?”
– Голубчик ты мой, – заговорила теща, вскакивая, – что же это я сижу? Чаю! Скорей чаю! Может, есть хочешь?
“Of course he’s hungry!” said the wife, tearing from her head the kerchief soaked in vinegar. “Mama, bring the wine and the hors d’oeuvres, quickly! Natalya, lay the table! Ah, my God, nothing is ready!”
– Конечно, хочет! – сказала жена, срывая с своей головы платок, смоченный в уксусе. – Мама, подавайте скорей вино и закуску! Наталья, собирай на стол! Ах, боже мой, ничего не готово!
And both, frightened and happy, bustled about, running from room to room. The old woman could no longer look at her daughter without laughing, at how she had slandered a man wholly innocent, while the daughter was ashamed...
И обе, испуганные, счастливые, засуетились, забегали по комнатам. Старуха не могла уже без смеха глядеть на дочь, которая оклеветала ни в чем не повинного человека, а дочери было совестно...
Soon the table was laid. Kvashin, who smelled of Madeira and liqueurs and who could scarcely breathe from being so full, complained of hunger, chewed by force, and talked the whole time about the Shipunov and Ivanchikov bankruptcy, while his wife and mother-in-law did not take their eyes from his face and thought:
Скоро стол был накрыт. Квашин, от которого пахло мадерой и ликерами и который еле дышал от сытости, жаловался на голод, насильно жевал и всё говорил про конкурс Шипунова и Иванчикова, а жена и теща не отрывали глаз от его лица и думали:
“How clever he is, how affectionate! How handsome he is!”
"Какой он у нас умный, ласковый! Какой он красивый!"
“Not bad!” thought Kvashin, lying down after supper on the big, plump featherbed. “They may be merchants’ women, they may be Asiatic, but there is a peculiar charm about them all the same, and a day or two a week can be spent here quite pleasantly...”
"Важно! – думал Квашин, ложась после ужина на большую пухлую перину. – Хоть и купчихи они, хоть Азия, а всё же есть своеобразная прелесть, и день-два в неделю можно провести здесь со вкусом..."
He covered himself, grew warm, and said, falling asleep:
Он укрылся, согрелся и проговорил, засыпая:
“Not bad!”
– Важно!