An Act of Carelessness
Неосторожность
Headnote
1 An Act of Carelessness (Neostorozhnost) is a short comic sketch Chekhov published in 1887, by which point he had moved well beyond the humor-weekly apprentice work of the early 1880s but still turned out compact farces like this one alongside his longer, more serious fiction. The premise is simple and physical: Pyotr Petrovich Strizhin, a pious, abstemious clerk who has had a bit too much to drink at a christening, sneaks to his sister-in-law’s cupboard for a nightcap in the dark and swallows a glass of kerosene instead of vodka.
2 The comedy plays out in escalating stages – the mistaken poisoning, the domestic scolding from the household’s real authority (Dashenka, who is far angrier about the wasted kerosene than about her brother-in-law’s possible death), the futile late-night hunt for a doctor, and a final exchange with a supercilious pharmacist who is more interested in scoring a point about professional dignity than in treating a "poisoning" that turns out to be nothing at all. The story ends on Strizhin’s proud, self-satisfied moral – that his "regular life" saved him – undercut at once by Dashenka’s flat correction that it was simply cheap kerosene, too weak to do real harm; her closing tirade (repeated near-verbatim from her first outburst) gives the piece its circular, deflating shape.
Pyotr Petrovich Strizhin, nephew of the colonel’s widow Ivanova – the very one whose new galoshes were stolen last year – came home from the christening at exactly two o’clock in the morning. So as not to wake the household, he undressed carefully in the hall, tiptoed to his bedroom holding his breath, and, without lighting a lamp, began getting ready for bed.
Петр Петрович Стрижин, племянник полковницы Ивановой, тот самый, у которого в прошлом году украли новые калоши, вернулся с крестин ровно в два часа ночи. Чтобы не разбудить своих, он осторожно разделся в передней, на цыпочках, чуть дыша, пробрался к себе в спальню и, не зажигая огня, стал готовиться ко сну.
Strizhin leads a sober and regular life; his face wears an air of edifying piety; the only books he reads are of the spiritually improving kind. But at the christening, in his joy that Lyubov Spiridonovna had been safely delivered of her burden, he had allowed himself four glasses of vodka and a glass of wine that tasted like something between vinegar and castor oil. Now, strong drink is like seawater, or like fame: the more you drink, the more you thirst for it... And now, undressing, Strizhin felt an irresistible desire for another drink.
Стрижин ведет жизнь трезвую и регулярную, выражение лица у него душеспасительное, книжки он читает только духовно-нравственные, но на крестинах от радости, что Любовь Спиридоновна благополучно разрешилась от бремени, он позволил себе выпить четыре рюмки водки и стакан вина, напоминавшего своим вкусом что-то среднее между уксусом и касторовым маслом. Горячие же напитки подобны морской воде или славе: чем больше пьешь, тем сильнее жаждешь... И теперь, раздеваясь, Стрижин чувствовал непреодолимое желание выпить.
"Dashenka must have some vodka in the cupboard, in the right-hand corner," he thought. "If I have just one glass, she won’t notice."
"У Дашеньки, кажется, есть водка в шкапу, в правом углу, – думал он. – Если я выпью одну рюмку, то она не заметит".
After some hesitation, mastering his fear, Strizhin made his way to the cupboard. Carefully opening the little door, he felt about in the right-hand corner, found a bottle and a glass, poured himself a drink, set the bottle back in its place, crossed himself, and drank. And at once something like a miracle occurred. With terrible force, as though he were a bomb, Strizhin was flung back from the cupboard onto the trunk. Sparks flashed before his eyes, his breath was cut off, and a sensation ran through his whole body as though he had fallen into a bog full of leeches. It seemed to him that instead of vodka he had swallowed a stick of dynamite, which had blown up his body, his house, the whole street... His head, his arms, his legs – everything had torn loose and flown off somewhere to the devil, into space...
После некоторого колебания, пересилив свой страх, Стрижин направился к шкапу. Отворив осторожно дверцу, он нащупал в правом углу бутылку и рюмку, налил, поставил бутылку на место, потом перекрестился и выпил. И тотчас же произошло нечто вроде чуда. Со страшной силой, точно бомбу, Стрижина вдруг отбросило от шкапа к сундуку. В глазах его засверкало, дыхание сперло, по всему телу пробежало такое ощущение, как будто он упал в болото, полное пьявок. Ему показалось, что вместо водки он проглотил кусок динамита, который взорвал его тело, дом, весь переулок... Голова, руки, ноги – всё оторвалось и полетело куда-то к чёрту, в пространство...
For some three minutes he lay motionless on the trunk, though breathing, then rose and asked himself:
Минуты три он лежал на сундуке неподвижно, но дыша, потом поднялся и спросил себя:
"Where am I?"
– Где я?
The first thing he clearly sensed, on coming to himself, was a sharp smell of kerosene.
Первое, что он ясно ощутил, придя в себя, это был резкий запах керосина.
"Good heavens, I’ve drunk kerosene instead of vodka!" he cried in horror. "Holy saints and martyrs!"
– Батюшки мои, это я вместо водки керосину выпил! – ужаснулся он. – Святители угодники!
At the thought that he had poisoned himself, he was thrown alternately into cold and into heat. That the poison had indeed been swallowed was confirmed, besides the smell in the room, by a burning in his mouth, sparks before his eyes, a ringing of bells in his head, and stabbing pains in his stomach. Feeling the approach of death and not deceiving himself with vain hopes, he wished to take leave of his loved ones and set off for Dashenka’s bedroom. (Being a widower, he kept in his apartment, in place of a housekeeper, his sister-in-law Dashenka, an old maid.)
От мысли, что он отравился, его бросило и в холод и в жар. Что яд был действительно принят, свидетельствовали, кроме запаха в комнате, жжение во рту, искры в глазах, звон колоколов в голове и колотье в желудке. Чувствуя приближение смерти и не обманывая себя напрасными надеждами, он пожелал проститься с близкими и отправился в спальню Дашеньки. (Будучи вдовым, он у себя в квартире держал вместо хозяйки свою свояченицу Дашеньку, старую деву.)
"Dashenka!" he said in a tearful voice, entering the bedroom. "Dear Dashenka!"
– Дашенька! – сказал он плачущим голосом, входя в спальню. – Дорогая Дашенька!
Something stirred in the darkness and let out a deep sigh.
Что-то заворочалось в потемках и испустило глубокий вздох.
"Dashenka!"
– Дашенька!
"Eh? What?" a woman’s voice said quickly. "Is that you, Pyotr Petrovich? Back already? Well, what happened? What did they name the girl? Who stood godmother?"
– А? Что? – быстро заговорил женский голос. – Это вы, Петр Петрович? Уже вернулись? Ну, что? Как назвали девочку? Кто был кумой?
"The godmother was Natalya Andreyevna Velikosvetskaya, and the godfather – Pavel Ivanych Bessonnitsyn... I... Dashenka, I think I’m dying. And the newborn they named Olimpiada, in honor of their benefactress... I... Dashenka, I’ve drunk kerosene..."
– Кумой была Наталья Андреевна Великосветская, а кумом – Павел Иваныч Бессонницын... Я... я, Дашенька, кажется, умираю. А новорожденную назвали Олимпиадой в честь ихней благодетельницы... Я... я, Дашенька, выпил керосину...
"What next! As if they’d have served kerosene there!"
– Вот еще! Нешто там подавали керосин?
"I confess, I wanted – without asking you – to have a glass of vodka, and... and God punished me for it: by accident, in the dark, I drank kerosene... What am I to do?"
– Признаться, я хотел, не спросясь вас, водки выпить, и... и бог наказал: по нечаянности я в потемках керосину выпил... Что мне делать?
Dashenka, hearing that the cupboard had been opened without her leave, came alive at once... She quickly lit a candle, sprang from her bed, and in nothing but her shift – freckled, bony, her hair in curl-papers – went slapping barefoot to the cupboard.
Дашенька, услышав, что без ее разрешения отворяли шкап, оживилась... Она быстро зажгла свечку, прыгнула с постели и в одной сорочке, весноватая, костлявая, в папильотках, зашлепала босыми ногами к шкапу.
"And who gave you leave to do that?" she asked sternly, surveying the inside of the cupboard. "Was that vodka put there for you, perhaps?"
– Кто же это вам позволил? – спросила она строго, оглядывая внутренность шкапа. – Нешто водка для вас поставлена?
"I... Dashenka, it wasn’t vodka I drank, but kerosene..." Strizhin muttered, wiping away a cold sweat.
– Я... я, Дашенька, пил не водку, а керосин... – пробормотал Стрижин, отирая холодный пот.
"And what business have you touching the kerosene? Is that your affair? Was it put there for you? Or do you suppose, perhaps, that kerosene costs no money? Eh? Do you even know what kerosene costs these days? Do you?"
– А зачем вам керосин трогать? Разве это ваше дело? Для вас он поставлен? Или, по-вашему, керосин денег не стоит? А? Да вы знаете, почем теперь керосин? Знаете?
"Dear Dashenka!" groaned Strizhin. "It’s a matter of life and death, and you talk to me of money!"
– Дорогая Дашенька! – простонал Стрижин. – Вопрос идет о жизни и смерти, а вы о деньгах!
"Got himself drunk and goes poking his nose into the cupboard!" cried Dashenka, angrily slamming the little door. "Oh, you fiends, you tormentors! What a sufferer I am, what a wretch, no peace by day or by night! Serpents, basilisks, accursed Herods, may you fare so in the next world! Tomorrow I move out! I’m an unmarried woman and I won’t have you standing before me in your underthings! You’ve no right to look at me when I’m not dressed!"
– Напился пьяный и в шкап сует свой нос! – крикнула Дашенька, сердито хлопнув дверцей. – О, изверги, мучители! Страдалица я, несчастная, ни днем, ни ночью покою! Аспиды-василиски, ироды окаянные, чтоб вам на том свете так жилось! Завтра же съезжаю! Я девица и не позволю вам стоять передо мною в одном нижнем белье! Вы не смеете глядеть на меня, когда я не одета!
And on she went, and on... Knowing that an angry Dashenka could not be calmed by pleading, nor by oaths, nor even by cannon fire, Strizhin gave up, dressed, and decided to go for the doctor. But a doctor is easy to find only when he isn’t needed. Having tramped through three streets and rung some five times at Doctor Chepkharyants’s door and seven times at Doctor Bultykhin’s, Strizhin ran to the chemist’s: perhaps the apothecary could help. There, after a long wait, a small, dark, curly haired pharmacist came out to him, still sleepy, in a dressing gown, and with so grave and clever a face that it was almost frightening.
И пошла, и пошла... Зная, что рассерженную Дашеньку не уймешь ни мольбами, ни клятвами, ни даже пальбой из пушек, Стрижин махнул рукой, оделся и решил сходить к доктору. Но доктора легко найти только тогда, когда он не нужен. Избегав три улицы и позвонившись раз пять к доктору Чепхарьянцу и семь раз к доктору Бултыхину, Стрижин побежал в аптеку: авось поможет аптекарь. Тут, после долгого ожидания, к нему вышел маленький, чернявый и кудрявый фармацевт, заспанный, в халате и с таким серьезным и умным лицом, что даже стало страшно.
"What can I do for you?" he asked, in the tone that only very clever and solid pharmacists of the Jewish faith know how to use.
– Вам что угодно? – спросил он тоном, каким могут говорить только очень умные и солидные фармацевты иудейского вероисповедания.
"For God’s sake... I beg you!" Strizhin said, gasping. "Give me something... I’ve just drunk kerosene by accident! I’m dying!"
– Ради бога... прошу вас! – проговорил Стрижин, задыхаясь. – Дайте мне чего-нибудь... Я сейчас по нечаянности керосину выпил! Умираю!
"I ask you not to excite yourself, and to answer the questions I am going to put to you. The very fact that you are excited makes it impossible for me to understand you. You have drunk kerosene? Yes-s?"
– Прошу вас не волноваться и отвечать на вопросы, которые я буду вам задавать. Уже один тот факт, что вы волнуетесь, не дозволяет мне понимать вас. Вы выпили керосину? Да-а?
"Yes, kerosene! Save me, please!"
– Да, керосину! Спасите, пожалуйста!
The pharmacist walked, cool and grave, to his desk, opened a book, and sank into reading. Having read two pages, he shrugged first one shoulder, then the other, made a scornful grimace, and, after a moment’s thought, went out into an adjoining room. The clock struck four. And when it showed ten minutes past four, the pharmacist returned with another book and again sank into reading.
Фармацевт хладнокровно и серьезно подошел к конторке, раскрыл книгу и погрузился в чтение. Прочитав две страницы, он пожал одним плечом, потом другим, состроил презрительную гримасу и, подумав, вышел в смежную комнату. Часы пробили четыре. И когда они показывали десять минут пятого, фармацевт вернулся с другой книгой и опять погрузился в чтение.
"Hm!" he said, as though perplexed. "The very fact alone that you feel unwell means you ought to have gone not to a chemist’s, but to a doctor."
– Гм! – сказал он, как бы недоумевая. – Уже один тот факт, что вы чувствуете себя нехорошо, нужно, чтоб вы обратились не в аптеку, а к врачу.
"But I’ve already been to the doctors! I couldn’t get an answer!"
– Но я уже был у докторов! Не дозвонился!
"Hm... You people do not consider us pharmacists to be human beings, and you trouble us even at four o’clock in the morning, when every dog, every cat is allowed its rest... You do not wish to understand anything, and, in your opinion, we are not people, and our nerves must be made of rope."
– Гм... Вы нас, фармацевтов, не считаете за людей и беспокоите даже в четыре часа ночи, а каждая собаке, каждый кошке имеет покой... Вы ничего не желаете понимать, и, по-вашему, мы не люди и в нас нервы должен быть, как веровка.
Strizhin heard the pharmacist out, sighed, and went home.
Стрижин выслушал фармацевта, вздохнул и пошел домой.
"So then, it is my fate to die!" he thought.
"Стало быть, суждено умереть!" – думал он.
And his mouth burned and smelled of kerosene, his stomach ached with a cutting pain, and in his ears there sounded: boom, boom, boom! Every minute it seemed to him that his end was near, that his heart had already stopped beating...
А во рту у него горело и пахло керосином, в желудке резало, в ушах раздавалось: бум, бум, бум! Каждую минуту ему казалось, что конец его уже близок, что сердце его уже не бьется...
Arriving home, he hastened to write: "I ask that no one be blamed for my death," then said his prayers, lay down, and covered himself over, head and all. He did not sleep until morning, and waited for death, and the whole time it seemed to him that his grave was covering itself with fresh young grass, and that little birds were twittering over it...
Придя домой, он поспешил написать: "Прошу в моей смерти никого не винить", потом помолился богу, лег и укрылся с головой. До утра он не спал и ждал смерти, и всё время ему мерещилось, как его могила покрывается молодою зеленью и как над нею щебечут птички...
But in the morning he was sitting up in bed, smiling, and saying to Dashenka:
А утром он сидел на кровати и, улыбаясь, говорил Дашеньке:
"Whoever leads a proper and regular life, dear sister, no poison in the world can touch him. Take me, for instance. I stood at the very edge of the grave, I was dying, I suffered – and now, nothing at all. Only my mouth still smarts a little and my throat is raw, but the whole of the rest of me is sound, thank God... And why is that? Because of a regular life."
– Кто ведет правильную и регулярную жизнь, дорогая сестрица, того никакая отрава не возьмет. Вот хоть бы меня взять в пример. Был я на краю погибели, умирал, мучился, а теперь ничего. Только во рту пожгло и в глотке саднит, а всё тело здорово, слава богу... А отчего? Потому что регулярная жизнь.
"No, it only means the kerosene was bad!" sighed Dashenka, thinking of the expense and staring at a fixed point. "It means the shopkeeper gave me not the good kind, but the kind that goes for a kopeck and a half the pound. What a sufferer I am, what a wretch, you fiends, you tormentors, may you fare so in the next world, you accursed Herods..."
– Нет, это значит – керосин плохой! – вздыхала Дашенька, думая о расходах и глядя в одну точку. – Значит, лавочник мне дал не лучшего, а того, что полторы копейки фунт. Страдалица я, несчастная, изверги-мучители, чтоб вам на том свете так жилось, ироды окаянные...
And on she went, and on...
И пошла, и пошла...