Marya Ivanovna
Марья ивановна
Headnote
"Marya Ivanovna" dates from 1883, a year into Chekhov’s most prolific stretch of comic journalism, when Antosha Chekhonte was turning out sketches, parodies, and captions for the Moscow and St. Petersburg weeklies at a punishing rate. This piece belongs to a small, self-aware genre within that output: not a story so much as a story about the impossibility of writing one – a parody of the tired conventions of contemporary fiction, staged as a running argument between the author and an imagined, increasingly irritated reader.
The device is simple and relentless. Chekhov opens with the most hackneyed furniture available – the luxurious drawing room, the beautiful young woman of twenty-three, the pale young man of twenty-six – and lets an invented reader interrupt after nearly every sentence to complain, predict, and finally curse at the predictability of what is coming: the poetry-versus-bracelet cliché, the melodramatic declaration ("even now, when you breathe upon me the chill of the grave"), the whole machinery of the era’s popular romantic fiction. The author’s replies to this heckling reader – pleading illness, deadline pressure, the sheer economic necessity of filling newspaper columns whether or not inspiration cooperates – amount to a candid, half-comic defense of hack journalism as honest labor, delivered by a twenty-three-year-old who was at that moment supporting his family by exactly this kind of writing.
The joke resolves on a single sight gag: the "young man" turns out to be undressing for bed in the presence not of a living woman but of her oil portrait, hanging over the divan – the entire scandalized scene retroactively deflated. But the frame does not close on the joke; it closes on the writing trade itself, with the imagined reader invited to try authorship and get rejected in turn. The piece is characteristic of the young Chekhonte’s fastest gear – built on a single absurdity, sustained by timing rather than development – while already showing the self-scrutiny about the writer’s condition that would recur, transposed into a wholly different register, in the mature stories on artistic vocation.
In a sumptuously furnished drawing room, on a couch upholstered in dark violet velvet, sat a young woman of about twenty-three. Her name was Marya Ivanovna Odnoshchekina.
В роскошно убранной гостиной, на кушетке, обитой темно-фиолетовым бархатом, сидела молодая женщина лет двадцати трех. Звали ее Марьей Ивановной Однощекиной.
"What a hackneyed, stereotyped opening!" the reader will exclaim. "These gentlemen always begin with a sumptuously furnished drawing room! I don’t want to read on!"
– Какое шаблонное, стереотипное начало! – воскликнет читатель. – Вечно эти господа начинают роскошно убранными гостиными! Читать не хочется!
I apologize to the reader and proceed. Before the lady stood a young man of about twenty-six, with a pale, somewhat sorrowful face.
Извиняюсь перед читателем и иду далее. Перед дамой стоял молодой человек лет двадцати шести, с бледным, несколько грустным лицом.
"There, there... just as I thought," the reader will grow angry. "A young man, and twenty-six years old without fail! Well, and what then? It’s obvious what. He’ll ask for poetry, for love, and she’ll answer with the prosaic request that he buy her a bracelet. Or the other way round – she’ll want poetry, and he... I won’t read another word!"
– Ну, вот, вот... Так я и знал, – рассердится читатель. – Молодой человек и непременно двадцати шести лет! Ну, а дальше что? Известно что... Он попросит поэзии, любви, а она ответит прозаической просьбой купить браслет. Или же наоборот, она захочет поэзии, а он... И читать не стану!
But I go on all the same. The young man did not take his eyes off the young woman and whispered:
Но я все-таки продолжаю. Молодой человек не отрывал глаз от молодой женщины и шептал:
"I love you, wondrous one, even now, when you breathe upon me the chill of the grave!"
– Я люблю тебя, чудная, даже и теперь, когда от тебя веет холодом могилы!
At this the reader will lose all patience and begin to curse:
Тут уж читатель выйдет из терпения и начнет браниться:
"Damn them! Feeding the public every sort of nonsense, sumptuously furnished drawing rooms and some Marya Ivanovna or other with the chill of the grave about her!"
– Чёрт их подери! Угощают публику разной чепухой, роскошно убранными гостиными да какими-то Марьями Ивановнами с могильным холодом!
Who knows, reader, perhaps you are right to be angry. Or perhaps you are not. The virtue of our age is precisely this, that one can never make out who is right and who is guilty. Even the jurors, trying some petty man for theft, do not know who is to blame: the petty man, or the money that lay about carelessly, or they themselves, the jurors, guilty of having been born into the world. Nothing on this earth can be made out!
Кто знает, может быть, вы и правы в своем гневе, читатель. А может быть, вы и неправы. Наш век тем и хорош, что никак не разберешь, кто прав, кто виноват. Даже присяжные, судящие какого-нибудь человечка за кражу, не знают, кто виноват: человечек ли, деньги ли, что плохо лежали, сами ли они, присяжные, виноваты, что родились на свет. Ничего не разберешь на этой земле!
In any case, if you are right, then I am not to blame. You find that this story of mine is uninteresting, unnecessary. Granted that you are right and that I am guilty... but then allow me at least some extenuating circumstances.
Во всяком случае, если вы правы, то и я не виноват. Вы находите, что этот мой рассказ не интересен, не нужен. Допустим, что вы правы и что я виноват... Но тогда допустите хоть смягчающие вину обстоятельства.
Indeed, can I write anything interesting, anything merely necessary, when I am bored and when for two weeks now I have had an intermittent fever?
В самом деле, могу ли я писать интересное и только нужное, если мне скучно и если вот уже две недели у меня перемежающаяся лихорадка?
"Then don’t write, if you have a fever."
– Не пишите, если у вас лихорадка.
Just so, just so... But, so as not to talk long about it, imagine that I have a fever and a foul mood; that at this very same time another writer likewise has a fever, a third has a restless wife and toothache, a fourth suffers from melancholy. All four of us are not writing. With what, then, do you order the columns of the newspapers and journals to be filled? Not, surely, with those works which you, readers, send by the pood every day to the editorial offices of our newspapers and journals? Out of your heavy poods one can hardly extract a single small grain, and even that only with great strain, with great effort.
Так-то так... Но, чтобы долго не разговаривать, представьте себе, что у меня лихорадка и дурное настроение; в это же самое время у другого литератора тоже лихорадка, у третьего беспокойная жена и болят зубы, четвертый страдает меланхолией. Мы все четверо не пишем. Чем же прикажете наполнить номера газет и журналов? Не теми ли произведениями, которые вы, читатели, шлете ежедневно пудами в редакции наших газет и журналов? Из ваших тяжелых пудов едва ли можно выбрать маленький золотничок, да и то с великой натяжкой, с великим усилием.
All of us, professional writers, no dilettantes but genuine literary day-laborers, however many of us there are, are the same sort of human beings as you, as your brother, as your sister-in-law; we have the same nerves, the same innards, we are tormented by the very same things that torment you, and we have incomparably more griefs than joys, and if we wished it, we could each day find some pretext for not working. Every day, I assure you! But if we listened to your "don’t write," if we all gave in to weariness, boredom, or fever, then one might as well shut down all of current literature.
Мы все, профессиональные литераторы, не дилетанты, а настоящие литературные поденщики, сколько нас есть, такие же люди-человеки, как и вы, как и ваш брат, как и ваша свояченица, у нас такие же нервы, такие же внутренности, нас мучает то же самое, что и вас, скорбей у нас несравненно больше, чем радостей, и если бы мы захотели, то каждый день могли бы иметь повод к тому, чтобы не работать. Каждый день, уверяю вас! Но если бы мы послушались вашего "не пишите", если бы мы все поддались усталости, скуке или лихорадке, то тогда хоть закрывай всю текущую литературу.
And it cannot be shut down for even a single day, reader. Though it may seem to you small and gray, uninteresting, though it rouses in you neither laughter, nor anger, nor joy, still it exists and does its work. Without it there is no doing... If we were to leave and abandon our field even for a minute, we should at once be replaced by jesters in foolish caps with little horse-bells, we should be replaced by bad professors, bad lawyers, and cadets describing their absurd amorous adventures to the word of command: left face! right face!
А ее нельзя закрывать ни на один день, читатель. Хотя она и кажется вам маленькой и серенькой, неинтересной, хотя она и не возбуждает в вас ни смеха, ни гнева, ни радости, но всё же она есть и делает свое дело. Без нее нельзя... Если мы уйдем и оставим наше поле хоть на минуту, то нас тотчас же заменят шуты в дурацких колпаках с лошадиными бубенчиками, нас заменят плохие профессора, плохие адвокаты да юнкера, описывающие свои нелепые любовные похождения по команде: левой! правой!
I must write, in spite of boredom, in spite of an intermittent fever. I must, as best I can and as best I know how, without ceasing. There are few of us; we can be counted on the fingers. And where the staff is few, one cannot ask for leave, even for a short while. One cannot, and it is not done.
Я должен писать, несмотря ни на скуку, ни на перемежающуюся лихорадку. Должен, как могу и как умею, не переставая. Нас мало, нас можно пересчитать по пальцам. А где мало служащих, там нельзя проситься в отпуск, даже на короткое время. Нельзя и не принято.
"But still, you might have chosen a more serious subject! Really, what use is this Marya Ivanovna? There are enough phenomena all around, enough questions all around, which..."
– Но все-таки могли бы сюжет избрать посерьезнее! Ну что толку в этой Марье Ивановне, право? Мало ли кругом таких явлений, мало ли кругом вопросов, которые...
You are right, there are many phenomena and many questions, but point out just what it is you need. If you are so indignant, then point it out, make me believe once and for all that you are right, that you are in fact a very serious person and that your life is very serious. Point it out, be precise, or else I might think that the questions and phenomena you speak of do not exist at all, that you are simply a nice fellow who now and then likes, out of idleness, to hold forth on serious things.
Вы правы, много и явлений и вопросов, но укажите, что собственно вам нужно. Если вы так возмущены, то укажите, заставьте меня окончательно поверить, что вы правы, что вы в самом деле очень серьезный человек и что ваша жизнь очень серьезна. Укажите же, будьте определенны, иначе я могу подумать, что вопросов и явлений, о которых вы говорите, нет вовсе, что вы просто милый малый, которому иногда нравится от нечего делать потолковать о серьезном.
But it is time, all the same, to finish the story.
Но пора, однако, кончить рассказ.
Long the young man stood before the beautiful woman. At last he took off his coat, pulled off his boots, and whispered:
Долго стоял молодой человек перед прекрасной женщиной. Наконец он снял сюртук, стащил с себя сапоги и прошептал:
"Farewell, until tomorrow!"
– Прощай, до завтра!
Then he stretched himself out on the divan and covered himself with a plush blanket.
Затем он растянулся на диване и укрылся плюшевым одеялом.
"In the presence of the lady?!" the reader will be astonished. "Why, this is rubbish, nonsense! It’s outrageous! Constable! Censor!"
– При даме?! – изумится читатель. – Да это чушь, чепуха! Это возмутительно! Городовой! Цензура!
But wait, do not be in such haste, serious, stern, profound reader. The lady in the sumptuously furnished drawing room had been painted in oils on canvas and hung above the divan. Now you may be as indignant as you please.
Да постойте, не спешите, серьезный, строгий, глубокомысленный читатель. Дама в роскошно убранной гостиной была написана масляными красками на холсте и висела над диваном. Теперь можете возмущаться сколько вам угодно.
And how does the paper endure it! If such rubbish as "Marya Ivanovna" gets printed, it is evidently because there is no more valuable material to be had. That much is obvious. Sit down, then, as quickly as you can, set forth your deep, magnificent thoughts, write three whole poods of them, and send them off to some editorial office. Sit down quickly and write! Write, and send it off at once!
И как это терпит бумага! Если печатают такой вздор, как "Марья Ивановна", то, очевидно, потому, что нет более ценного материала. Это очевидно. Садитесь же поскорее, излагайте ваши глубокие, великолепные мысли, напишите целые три пуда и пошлите в какую-нибудь редакцию. Садитесь поскорей и пишите! Пишите и посылайте поскорей!
And they will send it back to you.
И вам возвратят назад.