At the Mill
На мельнице
Headnote
1 "At the Mill" (1886) is a compact early Chekhov sketch built almost entirely from a single afternoon scene. The miller Alexey Biryukov – a massive, blunt, apathetic man – sits by his cottage bullying two monks who have come to have their rye ground, accusing them of poaching fish from "his" stretch of river and threatening to beat them. Into this petty tyranny walks his elderly mother, who has trudged out from town to see him, bringing news of his poorer brother Vasily’s destitution and a small gingerbread saved from a neighbor’s table as a gift. The miller rebuffs her plea for money, needles her about the visit, and finally knocks the gingerbread from her hand – until the shock on the watching monks’ and hired man’s faces seems to catch him up short, and he presses a single small coin on her before driving off.
2 The story is a study in miserliness and habitual cruelty rather than melodrama: Chekhov gives Biryukov no soliloquy of self-justification, letting the man’s character emerge entirely through his grumbling, repetitive dialogue and his mother’s patient, wounded speech, which does most of the story’s emotional work. Her accusation that the neighbors call him "Cain and Herod" is the closest the story comes to naming its theme outright. The ending is characteristically Chekhovian in its restraint: no reconciliation, no repentance, only a flicker of shame and a coin. There is a brief scene of the mother being pushed away and her small gift knocked to the ground, and the mother’s account describes her other son’s poverty and Biryukov’s reputation for violence toward his workers; nothing graphic occurs on the page, but readers sensitive to depictions of a parent being rebuffed and humiliated by an adult child may wish to note it.
The miller Alexey Biryukov, a hefty, thickset man of middle age, built and featured like one of those blunt-hewn, thick-skinned, heavy-treading sailors that children dream of after reading Jules Verne, sat by the threshold of his cottage lazily sucking on a pipe gone out. He wore, this time, grey trousers of coarse soldier’s cloth and big heavy boots, but no coat and no cap, though outside it was true autumn, damp and cold. Through his unbuttoned waistcoat the raw mist crept freely in, but the miller’s big body, callused and hard as a corn, seemed not to feel the cold at all. His red, fleshy face wore its usual look of apathy and slackness, as though he had just woken, and his small, puffy eyes gazed sullenly from under his brows, now at the dam, now at the two open sheds, now at the old, ungainly willows.
Мельник Алексей Бирюков, здоровенный, коренастый мужчина средних лет, фигурой и лицом похожий на тех топорных, толстокожих и тяжело ступающих матросов, которые снятся детям после чтения Жюля Верна, сидел у порога своей хижины и лениво сосал потухшую трубку. На этот раз он был в серых штанах из грубого солдатского сукна, в больших тяжелых сапогах, но без сюртука и без шапки, хотя на дворе стояла настоящая осень, сырая и холодная. Сквозь расстегнутую жилетку свободно проникала сырая мгла, но большое, черствое, как мозоль, тело мельника, по-видимому, не ощущало холода. Красное, мясистое лицо его по обыкновению было апатично и дрябло, точно спросонок, маленькие, заплывшие глазки угрюмо исподлобья глядели по сторонам то на плотину, то на два сарая с навесами, то на старые, неуклюжие ветлы.
Near the sheds two monks, just arrived from the monastery, were bustling about: one, Kliopa, a tall, grey-haired old man in a mud-spattered cassock and a patched skullcap; the other, Diodor, black-bearded and swarthy, apparently a Georgian by birth, in an ordinary peasant sheepskin coat. They were unloading sacks of rye from their carts, brought to be ground. A little way off from them, on the dark, muddy grass, sat the hired man Yevsei, a young, beardless fellow in a ragged, cut-off sheepskin coat, thoroughly drunk. He was crumpling a fishing net in his hands, making a show of mending it.
Около сараев суетились два только что приехавших монастырских монаха: один Клиопа, высокий и седой старик в обрызганной грязью рясе и в латаной скуфейке, другой Диодор, чернобородый и смуглый, по-видимому, грузин родом, в обыкновенном мужицком тулупе. Они снимали с телег мешки с рожью, привезенной ими для помола. Несколько поодаль от них на темной, грязной траве сидел работник Евсей, молодой, безусый парень в рваном кургузом тулупе и совершенно пьяный. Он мял в руках рыболовную сеть и делал вид, что починяет ее.
The miller let his eyes wander a long while and said nothing, then fixed his gaze on the monks hauling their sacks, and pronounced in a thick bass:
Мельник долго водил глазами и молчал, потом уставился на монахов, таскавших мешки, и проговорил густым басом:
"You monks – what do you mean fishing in the river? Who gave you leave?"
– Вы, монахи, зачем это в реке рыбу ловите? Кто вам дозволил?
The monks made no answer and did not even glance at the miller.
Монахи ничего не ответили и даже не взглянули на мельника.
He fell silent, lit his pipe, and went on:
Тот помолчал, закурил трубку и продолжал:
"You go fishing yourselves and let the townsfolk do it too, besides. I’ve leased the river here from the town and from you, I pay you money for it, so the fish are mine and nobody has any right at all to catch them. You pray to God, and you don’t count it a sin to steal."
– Сами ловите да еще посадским мещанам дозволяете. Я в посаде и у вас реку на откуп взял, деньги вам плачу, стало быть, рыба моя и никто не имеет полного права ловить ее. Богу молитесь, а воровать за грех не считаете.
The miller yawned, paused, and went on grumbling:
Мельник зевнул, помолчал и продолжал ворчать:
"Just look what airs they put on! Think that because they’re monks, enrolled among the saints, there’s no law for them. I’ll go and lodge a complaint with the justice of the peace, that’s what I’ll do. The justice won’t look twice at your cassock – you’ll sit in the lock-up till you’re sick of it. Or I’ll deal with it myself, without any justice. Let me catch you on the river and I’ll wring your neck so hard you won’t want fish again till Judgment Day!"
– Ишь ты, какую моду взяли! Думают, что как монахи, в святые записались, так на них и управы нет. Возьму вот и подам мировому. Мировой не поглядит на твою рясу, насидишься ты у него в холодной. А то и сам, без мирового справлюсь. Попаду на реке и так шею накостыляю, что до страшного суда рыбы не захочешь!
"You oughtn’t to say such things, Alexey Dorofeich!" said Kliopa in a thin tenor. "Good people who fear God don’t say such words even to a dog, and we are monks, after all!"
– Напрасно вы такие слова говорите, Алексей Дорофеич! – проговорил Клиопа тихим тенорком. – Добрые люди, которые бога боятся, таких слов собаке не говорят, а ведь мы монахи!
"Monks," the miller mimicked. "Wanted some fish, did you? Well then, buy it from me, don’t go stealing it!"
– Монахи, – передразнил мельник. – Тебе понадобилась рыба? Да? Так ты купи у меня, а не воруй!
"Lord, and is it stealing we do?" Kliopa winced. "Why such words? Our novices did fish, that’s true, but they had leave for it from the father archimandrite. The father archimandrite reasons that the money taken from you was not for the whole river, but only so that you’d have the right to set your nets on our bank. The river isn’t all given to you... It’s neither yours nor ours, but God’s..."
– Господи, да нешто мы воруем? – поморщился Клиопа. – Зачем такие слова? Наши послушники ловили рыбу, это точно, но ведь на это они от отца архимандрита дозволение имели. Отец архимандрит так рассуждают, что деньги взяты с вас не за всю реку, а только за то, чтоб вы на нашем берегу имели право сети ставить. Река не вся вам дадена... Она не ваша и не наша, а божья...
"And the archimandrite’s the same as you," growled the miller, knocking his pipe against his boot. "Loves a bargain too, does he! But I won’t go sorting out who’s who. For me the archimandrite’s just the same as you, or Yevsei there. Let me catch him on the river and he’ll get it too..."
– И архимандрит такой же, как ты, – проворчал мельник, стуча трубкой по сапогу. – Любит обшить, тоже! А я разбирать не стану. Для меня архимандрит всё равно что ты или вот Евсей. Попаду его на реке, так и ему влетит...
"And as for your meaning to beat monks, well, that’s as you please. It’ll be the better for us in the next world. You’ve already beaten Vissarion and Antipy, so beat the rest of us too."
– А что вы собираетесь бить монахов, так это как вам угодно. Для нас же на том свете лучше будет. Вы уж били Виссариона и Антипия, так бейте и других.
"Be quiet, don’t provoke him!" said Diodor, tugging Kliopa by the sleeve.
– Замолчи, не трогай его! – проговорил Диодор, дергая Клиопу за рукав.
Kliopa caught himself, fell silent, and went back to hauling sacks, while the miller went on cursing. He grumbled lazily, sucking his pipe after every phrase and spitting. When the matter of the fish had run dry, he recalled some two sacks of his own that the monks had supposedly once "pinched," and began cursing over the sacks; then, noticing that Yevsei was drunk and not working, he left the monks in peace and fell upon the hired man, filling the air with choice, foul abuse.
Клиопа спохватился, умолк и стал таскать мешки, мельник же продолжал браниться. Ворчал он лениво, посасывая после каждой фразы трубку и сплевывая. Когда иссяк рыбный вопрос, он вспомнил о каких-то его собственных двух мешках, которые якобы "зажулили" когда-то монахи, и стал браниться из-за мешков, потом, заметив, что Евсей пьян и не работает, он оставил в покое монахов и набросился на работника, оглашая воздух отборною, отвратительною руганью.
The monks bore it at first and only sighed loudly, but soon Kliopa could not stand it... He flung up his hands and said in a tearful voice:
Монахи сначала крепились и только громко вздыхали, но скоро Клиопа не вынес... Он всплеснул руками и произнес плачущим голосом:
"Holy Lord, there is no harder obedience laid on me than coming out to this mill! A veritable hell! Hell, truly hell!"
– Владыка святый, нет для меня тягостнее послушания, как на мельницу ездить! Сущий ад! Ад, истинно ад!
"Then don’t come!" snapped the miller.
– А ты не езди! – огрызнулся мельник.
"Queen of Heaven, we’d be glad not to come here, but where else are we to get another mill? Judge for yourself – there isn’t another mill in the whole district besides yours! We’d simply starve, or eat our grain unground!"
– Царица небесная, рады бы сюда не ездить, да где же нам другую мельницу взять? Сам посуди, кроме тебя тут в окружности ни одной мельницы нет! Просто хоть с голоду помирай или немолотое зерно кушай!
The miller would not be still and went on scattering curses in every direction. It was plain that grumbling and cursing were as much a habit with him as the sucking of his pipe.
Мельник не унимался и продолжал сыпать во все стороны ругань. Видно было, что ворчанье и ругань составляли для него такую же привычку, как сосанье трубки.
"At least don’t call on the Unclean One!" Kliopa implored, blinking his eyes in dismay. "Do be quiet, do me that kindness!"
– Хоть ты нечистого не поминай! – умолял Клиопа, оторопело мигая глазами. – Ну помолчи, сделай милость!
Soon the miller fell silent, but not because Kliopa had begged him to. On the dam there had appeared some old woman, small and round, with a good-natured face, in some strange striped little cloak that looked like a beetle’s back. She carried a small bundle and leaned on a little stick...
Скоро мельник умолк, но не потому, что его умолял Клиопа. На плотине показалась какая-то старуха, маленькая, кругленькая, с добродушным лицом, в каком-то странном полосатом салопике, похожем на спинку жука. Она несла небольшой узелок и подпиралась маленькой палочкой...
"Good day, fathers!" she lisped, bowing low to the monks. "God help you! Good day, Alyoshenka! Good day, Yevseyushka!.."
– Здравствуйте, батюшки! – зашепелявила она, низко кланяясь монахам. – Помогай бог! Здравствуй, Алешенька! Здравствуй, Евсеюшка!..
"Good day, Mother," the miller mumbled, not looking at the old woman and frowning.
– Здравствуйте, маменька, – пробормотал мельник, не глядя на старуху и хмурясь.
"I’ve come to visit you, my dear!" she said, smiling and gazing tenderly into the miller’s face. "It’s been so long. Not since the Feast of the Dormition, I think, that we’ve seen each other... Glad or not, you’ll have to take me in! And you look thinner, somehow..."
– А я к тебе в гости, батюшка мой! – сказала она, улыбаясь и нежно заглядывая в лицо мельника. – Давно не видала. Почитай, с самого Успеньева дня не видались... Рад не рад, а уж принимай! А ты словно похудел будто...
The little old woman sat down beside the miller, and next to this huge man her little cloak looked more than ever like a beetle.
Старушонка уселась рядом с мельником, и около этого громадного человека ее салопик еще более стал походить на жука.
"Yes, since the Dormition!" she went on. "I’ve missed you so, my whole soul’s ached for you, my son, and whenever I get ready to come to you, either it rains or I fall ill..."
– Да, с Успеньева дня! – продолжала она. – Соскучилась, вся душа по тебе выболела, сыночек, а как соберусь к тебе, то или дождь пойдет, или заболею...
"You’ve come straight from town today?" the miller asked sullenly.
– Сейчас вы из посада? – угрюмо спросил мельник.
"From town... straight from home..."
– Из посада... Прямо из дому...
"With your ailments and your build you ought to sit at home, not go visiting. Well, why did you come? A waste of shoe leather!"
– При ваших болезнях и при такой комплекции вам дома сидеть нужно, а не по гостям ходить. Ну, зачем вы пришли? Башмаков не жалко!
"I came to look at you... I have two sons," she turned to the monks, "this one, and Vasily besides, who’s in town. Just the two. It’s all one to them whether I’m alive or dead, but they’re my own flesh and blood, my comfort... They can do without me, but I don’t think I could live a single day without them... Only, fathers, I’ve grown old, and it’s hard for me to walk to him from town."
– Поглядеть на тебя пришла... Их у меня, сынов-то, двое, – обратилась она к монахам, – этот, да еще Василий, что в посаде. Двоечко. Им-то всё равно, жива я или померла, а ведь они-то у меня родные, утешение... Они без меня могут, а я без них, кажется, и дня бы не прожила... Только вот, батюшки, стара стала, ходить к нему из посада тяжело.
A silence fell. The monks had carried the last sack into the shed and sat down on the cart to rest... The drunken Yevsei still crumpled the net in his hands, nodding off.
Наступило молчание. Монахи снесли в сарай последний мешок и сели на телегу отдыхать... Пьяный Евсей всё еще мял в руках сеть и клевал носом.
"You’ve come at a bad time, Mother," said the miller. "I have to drive to Karyazhino directly."
– Не вовремя пришли, маменька, – сказал мельник. – Сейчас мне в Каряжино ехать нужно.
"Go, then! God be with you!" the old woman sighed. "I won’t have you drop your business on my account... I’ll rest an hour and go back... Vasya sends you his regards, Alyoshenka, and the little ones too..."
– Езжай! с богом! – вздохнула старуха. – Не бросать же из-за меня дело... Я отдохну часик и пойду назад... Тебе, Алешенька, кланяется Вася с детками...
"Still knocking back the vodka, is he?"
– Всё еще водку трескает?
"Not so very much, but he drinks. No use hiding the sin, he drinks... He hasn’t the means to drink much, you know yourself, so it’s only when kind people stand him a round now and then... His life’s a poor one, Alyoshenka! I’ve worn myself out watching him... Nothing to eat, the children in rags, he’s ashamed to show his face on the street, his trousers all in holes and no boots at all... The six of us sleep in one room. Such poverty, such poverty, worse than anyone could dream up... And that’s what I came to you about, to beg for something for his poverty... You, Alyoshenka, do an old woman the honor, help Vasily... He’s your brother, after all!"
– Не то чтобы уж очень, а пьет. Нечего греха таить, пьет... Много-то пить, сам знаешь, не на что, так вот разве иной раз добрые люди поднесут... Плохое его житье, Алешенька! Намучилась я, на него глядючи... Есть нечего, детки оборванные, сам он – на улицу стыдно глаза показать, все штаны в дырах и сапогов нет... Все мы вшестером в одной комнате спим. Такая бедность, такая бедность, что горчее и придумать нельзя... С тем к тебе и шла, чтоб на бедность попросить... Ты, Алешенька, уж уважь старуху, помоги Василию... Брат ведь!
The miller said nothing and looked away.
Мельник молчал и глядел в сторону.
"He’s poor, and you – thank God! – you have your own mill, and your gardens too, and you trade in fish... The Lord’s made you wise and raised you up above the rest, and filled your belly... And you’re alone, no one to keep... While Vasya has four children, and I live off his neck, wretch that I am, and his wages are only seven roubles. How’s he to feed them all? Do help him..."
– Он бедный, а ты – слава тебе, господи! И мельница у тебя своя, и огороды держишь, и рыбой торгуешь... Тебя господь и умудрил, и возвеличил супротив всех, и насытил... И одинокий ты... А у Васи четверо детей, я на его шее живу, окаянная, а жалованья-то всего он семь рублей получает. Где ж ему прокормить всех? Ты помоги...
The miller said nothing and carefully filled his pipe.
Мельник молчал и старательно набивал свою трубку.
"Will you give him something?" the old woman asked.
– Дашь? – спросила старуха.
The miller said nothing, as if his mouth were full of water. Not waiting for an answer, the old woman sighed, looked round at the monks and at Yevsei, rose, and said:
Мельник молчал, точно воды в рот набрал. Не дождавшись ответа, старуха вздохнула, обвела глазами монахов, Евсея, встала и сказала:
"Well, God be with you, don’t give then. I knew you wouldn’t... I came to you more on account of Nazar Andreich, if truth be told. He’s in tears over it, Alyoshenka! He kissed my hands and begged me again and again to come to you and plead for him..."
– Ну бог с тобой, не давай. Я и знала, что не дашь... Пришла я к тебе больше из-за Назара Андреича... Плачет уж очень, Алешенька! Руки мне целовал и всё просил меня, чтоб я сходила к тебе и упросила...
"What does he want?"
– Чего ему?
"He’s asking you to pay back what you owe him. He says he brought you his rye to grind, and you never gave it back."
– Просит, чтоб ты ему долг отдал. Отвез, говорит, я ему рожь для помолу, а он назад и не отдал.
"It’s not your business, Mother, to meddle in other people’s affairs," the miller growled. "Your business is to pray to God."
– Не ваше дело, маменька, в чужие дела мешаться, – проворчал мельник. – Ваше дело богу молиться.
"And I do pray, only it seems God doesn’t hear my prayers. Vasily’s a beggar, I go about begging myself and wear another woman’s cloak, you live well, but God only knows what kind of soul you have. Oh, Alyoshenka, envious eyes have spoiled you! You have everything a man could want – clever, and handsome, and a merchant among merchants – but you’re no longer like a real human being! Unfriendly, never a smile, never a kind word, merciless, like some kind of beast... Just look at your face! And what the folk say about you, my grief, my grief! Ask the fathers here! They say – lies, surely – that you suck the people dry, that you use force, that you and your cutthroat hired men rob passersby by night and steal horses... Your mill’s like some accursed place... Girls and lads are afraid to come near it, every living creature shies away from you. There’s no other name for you but Cain and Herod..."
– Я и молюсь, да уж что-то бог моих молитв не слушает. Василий нищий, сама я побираюсь и в чужом салопе хожу, ты хорошо живешь, но бог тебя знает, какая душа у тебя. Ох, Алешенька, испортили тебя глаза завистливые! Всем ты у меня хорош: и умен, и красавец, и из купцов купец, но не похож ты на настоящего человека! Неприветливый, никогда не улыбнешься, доброго слова не скажешь, немилостивый, словно зверь какой... Ишь какое лицо! А что народ про тебя рассказывает, горе ты мое! Спроси-ка вот батюшек! Врут, будто ты народ сосешь, насильничаешь, со своими разбойниками-работниками по ночам прохожих грабишь да коней воруешь... Твоя мельница, словно место какое проклятое... Девки и ребята близко подходить боятся, всякая тварь тебя сторонится. Нет тебе другого прозвания, окромя как Каин и Ирод...
"You’re a foolish woman, Mother!"
– Глупые вы, маменька!
"Wherever you step, the grass won’t grow, wherever you breathe, the fly won’t fly. All I ever hear is: ’Ah, if only someone would kill him soon, or see him brought to trial!’ How is a mother to hear such things? How? And you’re my own child, my own blood..."
– Куда ни ступишь – трава не растет, куда ни дыхнешь – муха не летает. Только и слышу я: "Ах, хоть бы его скорей кто убил или засудили!" Каково-то матери слышать всё это? Каково? Ведь ты мне родное дитя, кровь моя...
"Well, it’s time I was off," said the miller, rising. "Farewell, Mother!"
– Одначе мне ехать пора, – проговорил мельник, поднимаясь. – Прощайте, маменька!
The miller rolled the dray out of the shed, led out the horse, and, shoving it between the shafts like a little dog, began harnessing it. The old woman walked about near him, peering into his face and blinking tearfully.
Мельник выкатил из сарая дроги, вывел лошадь и, втолкнув ее, как собачонку, между оглобель, начал запрягать. Старуха ходила возле него, заглядывала ему в лицо и слезливо моргала.
"Well, farewell!" she said, as her son began quickly pulling on his coat. "Stay here with God, and don’t forget us. Wait, I’ll give you a present..." she muttered, lowering her voice and untying her bundle. "Yesterday I was at the deacon’s wife’s and they treated me there... so I saved this for you..."
– Ну, прощай! – сказала она, когда сын ее стал быстро натягивать на себя кафтан. – Оставайся тут с богом, да не забывай нас. Постой, я тебе гостинца дам... – забормотала она, понизив голос и развязывая узел. – Вчерась была у дьяконицы и там угощали... так вот я для тебя спрятала...
And the old woman held out to her son a hand with a small mint gingerbread in it...
И старуха протянула к сыну руку с небольшим мятным пряником...
"Let me alone!" the miller shouted, and pushed her hand away.
– Отстаньте вы! – крикнул мельник и отстранил ее руку.
The old woman grew flustered, dropped the gingerbread, and hobbled quietly off toward the dam... The scene made a heavy impression. Not to speak of the monks, who cried out and threw up their hands in horror, even the drunken Yevsei turned to stone and stared at his master in fright. Whether the miller understood the look on the faces of the monks and the hired man, or whether some long-slumbering feeling had stirred in his breast, something like fright flickered across his face too...
Старуха сконфузилась, уронила пряник и тихо поплелась к плотине... Сцена эта произвела тяжелое впечатление. Не говоря уж о монахах, которые вскрикнули и в ужасе развели руками, даже пьяный Евсей окаменел и испуганно уставился на своего хозяина. Понял ли мельник выражение лиц монахов и работника, или, быть может, в груди его шевельнулось давно уже уснувшее чувство, но только и на его лице мелькнуло что-то вроде испуга...
"Mother!" he shouted.
– Маменька! – крикнул он.
The old woman started and looked round. The miller hurriedly thrust his hand into his pocket and drew out a large leather purse...
Старуха вздрогнула и оглянулась. Мельник торопливо полез в карман и достал оттуда большой кожаный кошелек...
"Here, take this..." he mumbled, pulling from the purse a wad made up of notes and silver. "Take it!"
– Вот вам... – пробормотал он, вытаскивая из кошелька комок, состоявший из бумажек и серебра. – Берите!
He turned the wad over in his hand, squeezed it, glanced round for some reason at the monks, then squeezed it again. The notes and silver coins, slipping between his fingers, fell back one after another into the purse, until only a single twenty-kopeck piece remained in his hand... The miller looked it over, rubbed it between his fingers, and, grunting and turning purple, handed it to his mother.
Он покрутил в руке этот комок, помял, для чего-то оглянулся на монахов, потом опять помял. Бумажки и серебряные деньги, скользя меж пальцев, друг за дружкой попадали обратно в кошелек, и в руке остался один только двугривенный... Мельник оглядел его, потер между пальцами и, крякнув, побагровев, подал его матери.