Ran Into It
Нарвался
Headnote
"Ran Into It" ("Нарвался") dates from 1880, Chekhov’s first year of publication, when the twenty-year-old medical student was writing at speed for the Moscow humor weeklies under the signature Antosha Chekhonte. It belongs to the fast, single-situation comic sketch that dominates this earliest period: one absurd predicament, escalated in real time, with a turn at the very end that recasts everything before it.
The setup is a familiar comic irritant – a tired man trying to sleep while a drunken party rages in the next hotel room – built entirely from noise: a baritone singing scraps of romance and opera, clinking bottles, spurs, an old man’s voice barking "Do not argue!" with mounting, absurd insistence. The narrator’s escalation is equally physical: he covers his head, knocks on the wall, shouts threats of the police, finally storms next door to have it out in person. Chekhov lets the farce build almost entirely through dialogue and sound, the narrator’s own voice never once telling the reader how outrageous or funny the scene is – restraint doing the comic work that commentary would only blunt.
The turn is the story’s whole reason for being. The narrator bursts in ready to fight and finds, presiding over the debauch, his own bank director – and the story’s tense and register invert in a single paragraph, from farce to quiet dread. The final month of mutual avoidance and the director’s halting, euphemistic dismissal ("Our two of us cannot go on serving together...") show the mature method already at work in miniature: no one states what happened at "the Bultykhin rooms," no one names the humiliation directly, and the narrator’s one-line verdict on himself – "And I was done for" – is left to carry all the weight the scene declines to spell out.
"I want to sleep!" – I thought, sitting in the bank. "I’ll get home and collapse into bed."
"Спать хочется! – думал я, сидя в банке. – Приду домой и завалюсь спать".
"What bliss!" – I whispered, having dined hastily and standing before my bed. "It’s good to be alive in this world! Splendid!"
– Какое блаженство! – шептал я, наскоро пообедав и стоя перед своей кроватью. – Хорошо жить на этом свете! Важно!
Smiling without end, stretching and luxuriating in bed like a cat in the sun, I closed my eyes and set about falling asleep. Pins and needles ran across my closed eyes; a fog spun in my head, wings flapped, some kind of fur went flying up to the sky out of my head... cotton wool crept down out of the sky into my head... Everything so big, soft, downy, foggy. Little people ran about in the fog. They ran, they whirled, and vanished behind the fog... When the last little person disappeared and Morpheus’s business was all but done, I gave a start.
Бесконечно улыбаясь, потягиваясь и нежась на кровати, как кот на солнце, я закрыл глаза и принялся засыпать. В закрытых глазах забегали мурашки; в голове завертелся туман, замахали крылья, полетели к небу из головы какие-то меха... с неба поползла в голову вата... Всё такое большое, мягкое, пушистое, туманное. В тумане забегали маленькие человечки. Они побегали, покрутились и скрылись за туманом... Когда исчез последний человечек и дело Морфея было уже в шляпе, я вздрогнул.
"Ivan Osipych, over here!" – someone bellowed.
– Иван Осипыч, сюда! – гаркнули где-то.
I opened my eyes. In the next room they knocked something over and uncorked a bottle. I turned onto my other side and covered my head with the blanket.
Я открыл глаза. В соседнем номере стукнули и откупорили бутылку. Я повернулся на другой бок и укрыл голову одеялом.
"I loved you once, and love, perhaps, still"... – a baritone struck up in the next room.
"Я вас любил, любовь еще, быть может"... – затянул баритон в соседнем номере.
"Why don’t you get yourself a piano?" – asked another voice.
– Отчего вы не заведете себе пианино? – спросил другой голос.
"Devils," – I muttered. "They won’t let a man sleep!"
– Черрти, – проворчал я. – Не дадут уснуть!
They uncorked another bottle and set the dishes ringing. Someone started pacing, spurs jingling. A door slammed.
Откупорили другую бутылку и зазвонили посудой. Зашагал кто-то, звеня шпорами. Хлопнули дверью.
"Timofey, how much longer for the samovar? Look lively, brother! More little plates! Well, gentlemen? By Christian custom. Just a small one... Mademoiselle-strikazelle, mutton legs, je vous prie."I beg you (French: je vous prie).
– Тимофей, скоро же ты самовар? Живей, брат! Тарелочек еще! Ну-с, господа? По христианскому обычаю. По маленькой... Мадемуазель-стриказель, бараньи ножки, же ву при! прошу вас (франц. je vous prie).
A carouse had started up in the next room. I buried my head under the pillow.
В соседнем номере начался кутеж. Я спрятал голову под подушку.
"Timofey! If a tall blond man in a bearskin coat comes, tell him we’re here..."
– Тимофей! Если придет высокий блондин в медвежьей шубе, то скажешь ему, что мы здесь...
I spat, jumped up, and knocked on the wall. In the next room they fell quiet. I closed my eyes again. The pins and needles ran, the fur, the cotton wool... But – alas! – a minute later they were bawling again.
Я плюнул, вскочил и постучал в стену. В соседнем номере притихли. Я опять закрыл глаза. Забегали мурашки, меха, вата... Но – увы! – через минуту опять заорали.
"Gentlemen!" – I cried in a pleading voice. "Really, this is swinishness! You are being asked! I am unwell and want to sleep."
– Господа! – крикнул я умоляющим голосом. – Ведь это, наконец, свинство! Ведь вас просят! Я болен и спать хочу.
"Is that meant for us?"
– Это вы нам??
"For you."
– Вам.
"What is it you want?"
– Что вам угодно?
"Kindly stop shouting! I want to sleep!"
– Не извольте кричать! Я спать хочу!
"Sleep, no one’s stopping you; and if you’re unwell, then go to a doctor! ’Knights have known love and honor’"... – the baritone sang.
– Спите, вам никто не мешает; а если вы больны, так отправляйтесь к доктору! "У рыцарей любовь и честь"... – запел баритон.
"How stupid this is!" – I said. "Very stupid! Base, even."
– Как это глупо! – сказал я. – Очень глупо! Даже подло.
"Kindly do not argue!" – came an old man’s voice from behind the wall.
– Прошу не рассуждать! – послышался за стеной старческий голос.
"Remarkable! What a lord and master we’ve found ourselves! Quite the personage! And who might you be?"
– Удивительно! Повелитель какой нашелся! Птица важная! Да вы кто такой?
"Do not ar-gue!!!"
– Не рассуж-дать!!!
"Peasants! They’ve gotten full of vodka and now they bawl!"
– Мужичье! Надулись водки и орут!
"Do not ar-gue!!!" – the old, hoarse voice repeated some ten times.
– Не рас-суж-дать!!! – раз десять повторил старческий, охрипший голос.
I tossed on the bed. The thought that I could not sleep by the grace of idle revelers was bringing me, little by little, to fury... A dance had started up...
Я ворочался на кровати. Мысль, что я не сплю по милости праздных гуляк, приводила меня мало-помалу в ярость... Поднялась пляска...
"If you don’t quiet down," – I shouted, choking with rage, – "I’ll send for the police! Boy!! Timofey!"
– Если вы не замолчите, – крикнул я, захлебываясь от злости, – то я пошлю за полицией! Человек!! Тимофей!
"Do not argue!!!" – the old man’s little voice cried once more.
– Не рассуждать!!! – еще раз крикнул старческий голосок.
I jumped up and, like a madman, ran to the neighbors. I had gotten it into my head that, come what may, I would have my way.
Я вскочил и, как сумасшедший, побежал к соседям. Мне захотелось во что бы то ни стало настоять на своем.
There they were carousing... Bottles stood on the table. At the table sat some figures with bulging, crayfish eyes. In the depths of the room, on the sofa, half-lay a bald little old man... On his chest rested the little head of a well-known blond cocotte. He was looking at my wall and rattling out:
Там кутили... На столе стояли бутылки. За столом сидели какие-то личности с выпуклыми, рачьими глазами. В глубине номера на диване полулежал лысый старичок... На его груди покоилась головка известной кокотки-блондинки. Он глядел на мою стену и дребезжал:
"Do not argue!!"
– Не рассуждать!!
I opened my mouth to start swearing and... oh, horror!!! In the little old man I recognized the director of the very bank where I serve. In an instant my sleep flew off me, and my anger, and my bravado... I ran out from the neighbors.
Я раскрыл рот, чтобы начать ругаться и... о ужас!!! В старичке я узнал директора того банка, где я служу. Мигом слетели с меня и сон, и злость, и фанаберия... Я выбежал от соседей.
For a whole month the director did not look at me and did not say a single word to me... We avoided each other. After a month he came up to my desk sideways and, bowing his head, looking at the floor, said:
Целый месяц директор не глядел на меня и не сказал мне ни единого слова... Мы избегали друг друга. Через месяц он боком подошел к моему столу и, нагнув голову, глядя на пол, проговорил:
"I supposed... I hoped that you would guess for yourself... But I see that you do not intend to... Hm... Don’t upset yourself. You may even sit down... I supposed... that... The two of us cannot go on serving together... Your conduct at the Bultykhin rooms... You gave my niece such a fright... You understand... You’ll hand over your affairs to Ivan Nikitich..."
– Я полагал... надеялся, что вы сами догадаетесь... Но вижу, что вы не намерены... Гм... Вы не волнуйтесь. Даже можете сесть... Я полагал, что... Нам двоим служить невозможно... Ваше поведение в номерах Бултыхина... Вы так испугали мою племянницу... Вы понимаете... Сдадите дела Ивану Никитичу...
And, raising his head, he walked away from me...
И, подняв голову, он отошел от меня...
And I was done for.
А я погиб.