At the Wolf-Baiting
На волчьей садке
Headnote
1 At the Wolf-Baiting (“На волчьей садке” in the original) appeared in 1880, one of the earliest pieces the twenty-year-old medical student Chekhov published under the pseudonym “Antosha Chekhonte.” It belongs to the vein of quick feuilleton-reportage he worked in these first years: an ostensible eyewitness account of a real, fashionable Moscow winter entertainment – a staged baiting of wolves and foxes by packs of hounds and borzois, held at the Khodynka trotting track before a paying public of society ladies, gentlemen in fur, gymnasium boys, and hangers-on too poor for a ticket.
The piece is built as a mock-anachronism from its first line: the narrator insists this cannot really be the nineteenth century, since a civilized audience of theatergoers and liberals has turned out to watch an animal tortured to death for sport, applaud the little horse that hauls off the empty crates, and grow “abashed” only when a fox slips away uneaten. The comedy is the fast, broad manner of the early sketches – overheard fragments of dialogue that go nowhere, a running joke about everyone burning with impatience, a crowd that cannot even agree whose dogs are whose – but Chekhov lets the violence sit at the center of it undisguised: the third wolf, worn out and cornered, wanting to live “just as fiercely” as anyone watching from the gallery.
The sketch ends by dropping the comic register outright and asking, without irony, what the entertainment was for and what it costs. That last turn – from broad farce to a flat, unresolved moral question, with the schoolboy’s “small soul” left as the final image – is an early instance of the double edge Chekhov would keep sharpening for the rest of his career: the narrator never says the crowd is cruel; he only reports what it does and lets the reader arrive there unassisted.
They say this is the nineteenth century. Don’t believe it, reader.
Говорят, что теперь девятнадцатое столетие. Не верьте, читатель.
On Wednesday, the sixth of January, in the European and even capital city of Moscow, in the galleries of the summer trotting track, pressed tight against one another, jostling and treading on each other’s feet, people sat and enjoyed the spectacle. Not only the spectacle but even the description of it is an anachronism... Are we the ones – we nervous, tearful men in tailcoats who have traded muscle for idea, we theatergoers, we liberals, et lutti quanti and all others of that kind (Italian). – to describe a wolf-baiting?! Are we the ones?!
В среду, шестого января, в европейском и даже в столичном городе Москве, в галереях летнего конского бега, тесно прижавшись друг к другу, теснясь и наступая друг другу на ноги, сидели люди и наслаждались зрелищем. Не только это зрелище, но даже и описание его есть анахронизм... Нам ли, нервным, слезливым фрачникам, променявшим мускул на идею, театралам, либералам et lutti quanti и всяким иным, подобным (итал.)., описывать травлю волков?! Нам ли?!
It turns out that we are... Nothing to be done, we shall describe it.
Выходит так, что нам... Делать нечего, будем описывать.
First of all, I am no hunter. In all my life I have never shot anything. I have killed the odd flea, and even that without dogs, one on one. Of all firearms I am acquainted only with the little tin pistols I used to buy my children for the Christmas tree. I am no hunter, and so I ask forgiveness if I get things wrong. All non-specialists get things wrong, as a rule. I shall try to skirt those places where I might otherwise flaunt my ignorance of the hunting terms; I shall reason the way the public reasons, that is, superficially and by first impression...
Прежде всего, я не охотник. Я во всю жизнь мою ничего не бил. Бил разве одних блох, да и то без собак, один на один. Из всех огнестрельных орудий мне знакомы одни только маленькие оловянные пистолетики, которые я покупал своим детям к елке. Я не охотник, а посему прошу извинения, если я перевру. Врут обыкновенно все неспециалисты. Постараюсь обойти те места, где бы мне можно было похвастать незнанием охотничьих терминов; буду рассуждать так, как рассуждает публика, т. е. поверхностно и по первому впечатлению...
One o’clock. Behind the gallery, carriages, splendid sleighs, and cabmen crowd together. Noise, clamor... So many equipages that there is nothing for it but to crowd... In the galleries of the trotting track, in raccoon, in beaver, in fox, in lambskin, sit horse-fanciers, dog-fanciers, borzoi-fanciers, quail-fanciers and all the other sorts of fanciers, freezing and burning with impatience. Here too, naturally, sit the ladies... No occasion goes forward anywhere without ladies. Pretty ones, more than usual for some reason, in great number... There are as many ladies as men... They too are burning with impatience. On the upper benches gymnasium caps flash by. The schoolboys too have come to gawk, and they too burn with impatience and stamp their galoshes. Devotees, connoisseurs, and armchair critics, who have trudged out to Khodynka on foot and have no ruble to spare, crowd at the fences, knee-deep in snow, craning their necks, and they too burn with impatience. On the arena, several carts. On the carts, wooden crates. In the crates the heroes of the day enjoy their lives – wolves. They, in all likelihood, do not burn with impatience...
Первый час. Позади галереи толпятся кареты, роскошные сани и извозчики. Шум, гвалт... Экипажей так много, что приходится толпиться... В галереях конского бега, в енотах, бобрах, лисицах и барашках, заседают жеребятники, кобелятники, борзятники, перепелятники и прочие лятники, мерзнут и сгорают от нетерпения. Тут же заседают, разумеется, и дамы... Без дам нигде дело не обходится. Хорошеньких, сверх обыкновения, почему-то очень много... Дам столько же, сколько и мужчин... Они тоже сгорают от нетерпения. На верхних скамьях мелькают гимназические фуражки. И гимназисты пришли поглазеть, и они тоже сгорают от нетерпения и постукивают калошами. Любители, ценители и критиканы, приперевшие на Ходынку пехтурой и не имеющие рубля, толпятся у заборов, по колена в снегу, вытягивают шеи и тоже сгорают от нетерпения. На арене несколько возов. На возах деревянные ящики. В ящиках наслаждаются жизнью герои дня – волки. Они, по всей вероятности, не сгорают от нетерпения...
The public, while the baiting has not yet begun, admires the Russian beauties riding about the arena on pretty little horses... The most terrible, desperate hunters criticize the pack of dogs got up for the baiting. Everyone has a program in hand. In the ladies’ hands, programs and opera glasses.
Публика, пока еще не началась травля, любуется российскими красавицами, разъезжающими по арене на хорошеньких лошадках... Самые ужасные, отчаянные охотники критикуют собачню, приготовленную для травли. У всех в руках афиши. В дамских ручках афиши и бинокли.
“Most agreeable occupation, sir,” says a little old man with a plucked beard, in a cap with a cockade, by every sign a long-since squandered nobleman, turning to his neighbor. “Most agreeable occupation, sir... In the old days, you’d set off with a party... Set off before it was light... And the ladies too.”
– Самое приятное занятие-с, – обращается к своему соседу старичок с ощипанной бородой, в фуражке с кокардой, по всем признакам, давным-давно уже промотавшийся дворянин. – Самое приятное занятие-с... Бывало, выедешь это с компанией... Выедешь чуть свет... И дамы тоже.
“Not worth taking ladies along,” the neighbor interrupts the old man.
– С дамами не стоит ездить, – перебивает старичка сосед.
“Why not?”
– Почему ж?
“Because with ladies present you can’t swear. And is it possible on a hunt not to swear?”
– А потому, что при дамах ругаться нельзя. А нешто можно на охоте не ругаться?
“Impossible. But we had such ladies as swore themselves... Marya Karlovna, if you please, sir – Baron Glanser’s daughter – how she used to swear, a holy terror! And you, she’d shout, devil, Satan, this-and-that... And so on, sir... Dot-dot-dot, sir... The first thunderstorm for the lower ranks. The least thing – and out came the whip.”
– Невозможно. Но у нас были такие дамы, что сами ругались... Бывало, Марья Карловна, если изволите знать-с, барона Глянсера дочь... ругалась страсть как! И ты, кричит, чёрт, сатана, такой-сякой... И так далее-с... Многоточие-с... Первая гроза для нижних чинов была. Чуть что – сичас нагайкой.
“Mama, are the wolves in the crates?” asks a schoolboy in an enormous hood, turning to a lady with large red cheeks.
– Мама, волки в ящиках? – спрашивает гимназист в огромнейшем башлыке, обращаясь к даме с большими красными щеками.
“In the crates.”
– В ящиках.
“And they can’t jump out?”
– А они не могут выскочить?
“Leave off! Forever with your questions... Wipe your nose! Ask about something sensible... Why ask silly things?”
– Отстань! Вечно ты с вопросами... Утри нос! Спрашивай о чем-нибудь умном... Чего о глупостях спрашивать?
In the arena there is a stir of increased movement... Some six men, initiated into the mysteries of the hunt, carry out a single crate and set it down in the middle of the arena... Agitation among the public.
На арене замечается усиленное движение... Человек шесть, посвященных в таинства охоты, несут один ящик и ставят его посреди арены... В публике волнение.
“Sir! Whose dogs are going now?”
– Господин! Чьи собаки сейчас пойдут?
“Mozharov’s! Mm... No, not Mozharov’s – Sheremetev’s!”
– Можаровские! Мм... Нет, не можаровские, а шереметьевские!
“Not Sheremetev’s at all! Mozharov’s borzois! There he is, Mozharov’s black one! See him? Or perhaps Sheremetev’s, after all. Yes, yes, yes... So, so, so... Gentlemen, Sheremetev’s! Sheremetev’s, and Mozharov’s are there.”
– И вовсе не шереметьевские! Борзые Можарова! Вон он, черный Можарова! Видите? Или разве шереметьевские. Да, да, да... Так, так, так... Господа, шереметьевские! Шереметьевские, можаровские вон они.
They knock on the crate with a hammer... Impatience reaches its maximum... They step back from the crate... Someone pulls a rope, the walls of the prison fall, and before the public’s eyes appears a grey wolf, the most respectable of Russian animals. The wolf looks around, gets up, and runs... After him race Sheremetev’s dogs, after Sheremetev’s, out of turn, runs Mozharov’s dog, after Mozharov’s dog a borzoi-man with a dagger...
По ящику стучат молотком... Нетерпение достигает maximum’а... От ящика отходят... Один дергает за веревку, стены темницы падают, и глазам публики представляется серый волк, самое почтенное из российских животных. Волк оглядывается, встает и бежит... За ним мчатся шереметьевские собаки, за шереметьевскими бежит не по уставу можаровская собака, за можаровской собакой борзятник с кинжалом...
The wolf had not managed two sazhens before he was already dead... The dogs and the borzoi-man distinguished themselves... and “bravo!” the public shouts. “Bravooo! Bravo! Why did Mozharov let his dog go out of turn? Mozharov, shh!.. Bra... vvvo!” The same performance is repeated with the second wolf...
Не успел волк отбежать и двух сажен, как он уже мертв... Отличились и собаки и борзятник... и "бравооо! – кричит публика. – Браааво! Браво! Зачем Можаров спустил не в очередь? Можаров, шшш!.. Бра... ввво!" То же самое проделывается и с другим волком...
The third crate opens. The wolf sits and does not stir. Before his muzzle they crack a whip. At last he gets up, as if worn out, broken, barely dragging his hind legs behind him... Looks around... No salvation! And how he wants to live! Wants to live just as fiercely as those who sit in the gallery, listening to his gnashing teeth and gazing at the blood. He tries to run, but it is no use! Svechin’s dogs seize him by the fur, the borzoi-man plunges the dagger into his very heart, and – vae victis! woe to the vanquished (Latin). – the wolf falls, carrying with him into the grave a poor opinion of man... In no jest, man is disgraced before the wolves, contriving this quasi-hunt!.. It is another matter – a hunt in the steppe, in the forest, where human bloodthirstiness can be somewhat excused by the possibility of an equal contest, where the wolf can defend himself, can run...
Раскрывается третий ящик. Волк сидит и ни с места. Перед его мордой хлопают бичом. Наконец он поднимается, как бы утомленный, разбитый, едва влача за собою задние ноги... Осматривается... Нет спасения! А ему так жить хочется! Хочется жить так же сильно, как и тем, которые сидят на галерее, слушают его скрежет зубовный и глядят на кровь. Он пробует бежать, но не тут-то было! Свечинские собаки хватают его за шерсть, борзятник вонзает кинжал в самое сердце и – vae victis! горе побежденным (лат.). – волк падает, унося с собою в могилу плохое мнение о человеке... Не шутя, осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело – охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать...
The public rages, and rages so, as if all the dogs in the whole world had been set upon it alone...
Публика неистовствует, и так неистовствует, как будто бы на нее самое спустили всех собак со всего света...
“Slaughter him in the crate! Fine hunt, this! Disgraceful!”
– Зарежьте в ящике! Хороша охота! Скверно!
“Why are you shouting, if you don’t understand? Have you ever once been on a hunt?”
– Зачем же вы кричите, если вы не понимаете? Ведь вы никогда не были на охоте?
“I have not.”
– Не был.
“Then why are you shouting? What do you understand? By your reckoning, then, hand the dogs over to the wolf, let him tear them to pieces? Is that your reckoning? Is it?”
– Зачем же вы кричите? Что вы понимаете? По-вашему, значит, отдать волку собак, пусть их рвет? Так, по-вашему? Так?
“Now listen! What pleasure is there in seeing a wolf slaughtered? The dogs aren’t given a chance to run free!”
– Да послушайте! Какое же удовольствие видеть зарезанного волка? Собакам не дают разбежаться!
“Shh-shh-shh... Fooey!”
– Ш-ш-ш... Фюйт!
“Whose dogs are these?” rages a gentleman in a raccoon coat. “Boy, go and find out whose dogs these are!”
– Чьи это собаки? – неистовствует барин в енотовой шубе. – Мальчик, поди справься, чьи это собаки!
“Lebushev’s! Sheremetev’s! Mozharov’s!”
– Лебушевские! Шереметьевские! Можаровские!
“Whose is the dog?..”
– Чей кобель?..
“Mozharov’s! A splendid dog!.. Mozharov’s!..”
– Можарова! Славный кобель!.. Можарова!..
“Slaughter him in the crate!..”
– В ящике зарежьте!..
The public is displeased that the wolf was slaughtered so soon... The wolf ought to have been driven about the arena for a couple of hours, bitten by dogs’ teeth, trampled by hooves, and only then slaughtered... It is not enough that he had already once been baited, caught, and had sat, for nothing at all, several weeks in prison.
Публике не нравится, что волка так рано зарезали... Нужно было волка погонять по арене часа два, искусать его собачьими зубами, истоптать копытами, а потом уже зарезать... Мало того, что он уже был раз травлен, словлен и отсидел ни за что ни про что несколько недель в тюрьме.
The dogs and Stakhovich’s borzoi-man take the wolf alive... The fortunate wolf is put back in the crate. One wolf leaps over the barrier. After him race the dogs, the borzoi-men. Had he managed to run into the city, Moscow would have had the good fortune to behold, in its own streets and lanes, a peerless hunt!..
Собаки и борзятник Стаховича берут волка живьем... Счастливого волка сажают опять в ящик. Один волк перескакивает через барьер. За ним гонятся собаки, борзятники. Сумей он вбежать в город, Москве посчастливилось бы узреть на своих улицах и переулках бесподобную травлю!..
In the intervals, full of tedious waiting, the public laughs and (would you believe it?) shouts bravo: it is delighted by the ten-kopeck horse on which the emptied crates are hauled from the middle of the arena back to their former place. The little horse doesn’t walk but bounces, bouncing not with its legs but with its whole body and especially its head. This delights the public, and it rages with pleasure.
В антрактах, полных томительного ожидания, публика хохочет и (не верите?) кричит браво: ей нравится десятикопеечная лошадка, на которой увозят опустевшие ящики с средины арены на прежнее место. Лошадка не идет, а подпрыгивает, подпрыгивает не ногами, а всем корпусом и в особенности головой. Это нравится публике, и она неистовствует.
Fortunate little horse! Did it, or its parents, ever imagine that one day people would applaud it?
Счастливая лошадка! Думала ли когда-нибудь она или ее родители, что ей когда-нибудь будут аплодировать?
A broken barking is heard, and onto the scene comes a pack of hounds... A large wolf is given over to them to be torn apart. The hounds tear at him, while the borzois, who are not let loose, whine with envy.
Слышится отрывистый лай, и на сцену появляется стая гончих... Большой волк отдается им на растерзание. Гончие рвут, а борзые, которых не пускают, визжат от зависти.
“Bravooo! bravaaao!” the public shouts. “Bravo, Nikolai Yakovlevich!”
– Брааво! браваао! – кричит публика. – Браво, Николай Яковлевич!
Nikolai Yakovlevich bows to the public with a flourish that any actor taking his benefit night might envy.
Николай Яковлевич раскланивается пред публикой с шиком, которому позавидовал бы любой артист-бенефициант.
“Bring on the fox!” he shouts in a transport.
– Подавай лисицу! – кричит он в исступлении.
To the middle of the arena they carry out a small crate and release from it a pretty little fox. The fox runs, runs... after her run the hounds. No one saw where the dogs caught the fox.
На средину арены выносят маленький ящик и выпускают из него хорошенькую лисичку. Лисичка бежит, бежит... за ней бегут гончие. Никто не видел, где собаки схватили лису.
“The fox got away!” the public shouts. “They let her go! Got away!”
– Ушла лиса! – кричит публика. – Упустили! Ушла!
Nikolai Yakovlevich appears with the fox in his hand, and the public is abashed. To gather the hounds back into a pack takes no small number of people and no little time. The dogs are disobedient, the discipline poor... The public does not care for hounds.
Николай Яковлевич показывается с лисицей в руке, и публика конфузится. Чтобы собрать гончих в стаю, требуется немало людей и времени. Собаки непослушные, дисциплина плохая... Гончие не нравятся публике.
On the whole the public is dreadfully cold, but very well pleased. The ladies are in raptures.
Вообще публика страшно мерзнет, но очень довольна. Дамы в восторге.
“It’s good abroad,” says one little lady. “They have bullfighting there, cockfighting... Why don’t we introduce that here, in Russia?”
– Хорошо за границей, – говорит одна дамочка. – Там есть бой быков, бой петухов... Отчего у нас не введут этого, в России?
“Because, madam, abroad they have bulls, and here we have none of the kind!..” answers the little old man with the cockade.
– А потому, сударыня, что за границей есть быки, а у нас их не водится!.. – отвечает даме старичок с кокардой.
At last they release the last wolf. This wolf is stabbed to death, and the public, discussing which dogs were good and which were poor, disperses to their homes.
Наконец выпускают последнего волка. Этого волка закалывают, и публика, рассуждая о том, какие собаки хороши, а какие плохи, разъезжается по домам.
In conclusion, a small question: what is the purpose of this whole puppet comedy? One cannot show off the dogs, since there is too little room; nor is there anywhere to display one’s daring. What, then, is the moral?
В заключение вопросик: какова цель всей этой кукольной комедии? Собаками похвастаться нельзя, потому что места мало; удаль показать также негде. Какова мораль?
The moral is of the very worst kind. They tickled the ladies’ nerves, and nothing more! The take, however, was in the thousands. But I dare not think that all this was got up for the sake of the take. The take can cover all the expenses, but it cannot cover those small ruinations which, perhaps, this baiting has wrought in the small soul of the aforementioned little schoolboy.
Мораль самого скверного свойства. Пощекотали женские нервы и больше ничего! Сбор, впрочем, тысячный. Но не смею думать, чтобы всё это делалось для сбора. Сбором можно окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в маленькой душе вышеупомянутого гимназистика.