My Jubilee
Мой юбилей
Headnote
1 My Jubilee (“Moy yubiley”) dates from 1880, the year the nineteen-year-old Chekhov began publishing in earnest under the pseudonym “Antosha Chekhonte.” It is less a story than a double parody, built from two distinct comic targets stitched together with the loosest of frames – the format of the humor sketch itself allowed this kind of collage, and the young Chekhov exploited it freely.
The first half mocks the public literary self-congratulation of the minor man of letters: an anonymous scribbler announces his own “jubilee,” not of a triumph but of his two-thousandth rejection letter, tallying the postage he has wasted on the real humor magazines of the day – Niva, Neva, Ogonyok, Strekoza (the very paper, in fact, that Chekhov himself was submitting to and being rejected by at just this age). The joke depends on the gap between the pompous, self-important register of the address (“Youths and maidens!”) and the abject content underneath it; false grandeur collapsing into petty arithmetic is a move Chekhov returns to throughout his early work.
The second half is a still broader parody: a purple, overheated melodrama, complete with a portentous dedication to Victor Hugo, that piles up every worn Gothic property at once – storms, volcanoes, duels of honor fought over a woman, demonic gazes, a cabman elevated to cosmic significance – and narrates it all in a breathless, adjective-drunk style pitched deliberately too high for its content. It is a send-up of the sensational serial fiction and stage melodrama popular in the Russian press of the period, the sort of writing whose extravagance Chekhov spent the rest of his career refusing to practice. The piece ends by pulling the rug out from under itself entirely – the infant narrator’s second son denouncing the whole tale as invention – a wink at the reader that nothing said, including the wink, is meant to be taken as anything but a joke at the genre’s expense. Read alongside the mature stories, it shows the comic apprenticeship the mature restraint was built out of.
Youths and maidens!
Юноши и девы!
Three years ago I felt the presence of that sacred flame for which Prometheus was chained to his rock... And so for three years, with a generous hand, I have been dispatching to every corner of my vast fatherland my works, passed through the purgatory of the aforementioned flame. I wrote in prose, I wrote in verse, I wrote in every meter, manner, and measure, for nothing and for money, I wrote to every journal, but... alas!!!... my envious rivals saw fit not to print my works, or if to print them, then only ever in the "letters box." Half a hundred postage stamps I sowed upon The Cornfield, a hundred I drowned in the Neva, some ten I scorched on the Little Flame, five hundred I squandered on the Dragonfly. In short: of all the answers from all the editorial offices, I have received, from the very start of my literary career to this day, exactly two thousand! Yesterday I received the last of them, similar in content to all the rest. In not one answer was there even a hint of "yes." Youths and maidens! The material side of each of my submissions to an editorial office cost me, at the very least, ten kopecks; consequently, on the literary passage of time I have squandered two hundred rubles. And for two hundred rubles one could buy a horse! My income for the year comes to eight hundred francs, only... Understand me!!! And I had to go hungry for having sung of nature, of love, of women’s eyes, for having loosed poisoned arrows at the greed of haughty Albion; for having shared my flame with... the gentlemen who wrote me their answers... Two thousand answers – two hundred-odd rubles, and not one "yes"! Pah! and withal an instructive matter. Youths and maidens! I celebrate today my jubilee of receiving the two-thousandth answer, I raise a glass to the conclusion of my literary career, and I rest upon my laurels. Either point me to another who in three years received as many "no"s, or set me upon an unshakeable pedestal!
Три года тому назад я почувствовал присутствие того священного пламени, за которое был прикован к скале Прометей... И вот три года я щедрою рукою рассылаю во все концы моего обширного отечества свои произведения, прошедшие сквозь чистилище упомянутого пламени. Писал я прозой, писал стихами, писал на всякие меры, манеры и размеры, задаром и за деньги, писал во все журналы, но... увы!!!... мои завистники находили нужным не печатать моих произведений, а если и печатать, то непременно в "почтовых ящиках". Полсотни почтовых марок посеял я на "Ниве", сотню утопил в "Неве", с десяток пропалил на "Огоньке", пять сотен просадил на "Стрекозе". Короче: всех ответов из всех редакций получил я от начала моей литературной деятельности до сего дня ровно две тысячи! Вчера я получил последний из них, подобный по содержанию всем остальным. Ни в одном ответе не было даже и намека на "да". Юноши и девы! Материальная сторона каждой моей посылки в редакцию обходилась мне, по меньшей мере, в гривенник; следовательно, на литературное препровождение времени просадил я 200 руб. А ведь за 200 руб. можно купить лошадь! Доходов в год я имею 800 франков, только... Поймите!!! И я должен был голодать за то, что воспевал природу, любовь, женские глазки, за то, что пускал ядовитые стрелы в корыстолюбие надменного Альбиона; за то, что делился своим пламенем с... гг., писавшими мне ответы... Две тысячи ответов – двести с лишним рублей, и ни одного "да"! Тьфу! и вместе с тем поучительная материя. Юноши и девы! Праздную сегодня свой юбилей получения двухтысячного ответа, поднимаю бокал за окончание моей литературной деятельности и почиваю на лаврах. Или укажите мне на другого, получившего в три года столько же "нет", или становите меня на незыблемый пьедестал!
A prosaic poet
Прозаический поэт
A THOUSAND AND ONE PASSIONS, OR A TERRIBLE NIGHT
ТЫСЯЧА ОДНА СТРАСТЬ, или СТРАШНАЯ НОЧЬ
(A novel in one part with an epilogue)
(Роман в одной части с эпилогом)
Dedicated to Victor Hugo
Посвящаю Виктору Гюго
On the tower of St. One Hundred and Forty-Six Martyrs, midnight struck. I trembled. The hour had come. I convulsively seized Theodore by the arm and went out with him into the street. The sky was dark as printer’s ink. It was dark as inside a hat pulled over one’s head. A dark night – that is a day inside a walnut shell. We wrapped ourselves in our cloaks and set off. A strong wind blew straight through us. Rain and snow – those wet brothers – beat cruelly against our faces. Lightning, despite the winter season, furrowed the sky in every direction. Thunder, that grim, majestic companion of the lightning, lovely as the blink of blue eyes, swift as thought, shook the air with terror. Theodore’s ears glowed with electricity. The fires of St. Elmo flew crackling over our heads. I looked up. I shuddered. Who does not shudder before the majesty of nature? Across the sky flew several brilliant meteors. I began to count them and counted twenty-eight. I pointed them out to Theodore.
На башне св. Ста сорока шести мучеников пробила полночь. Я задрожал. Настало время. Я судорожно схватил Теодора за руку и вышел с ним на улицу. Небо было темно, как типографская тушь. Было темно, как в шляпе, надетой на голову. Темная ночь – это день в ореховой скорлупе. Мы закутались в плащи и отправились. Сильный ветер продувал нас насквозь. Дождь и снег – эти мокрые братья – страшно били в наши физиономии. Молния, несмотря на зимнее время, бороздила небо по всем направлениям. Гром, грозный, величественный спутник прелестной, как миганье голубых глаз, быстрой, как мысль, молнии, ужасающе потрясал воздух. Уши Теодора засветились электричеством. Огни св. Эльма с треском пролетали над нашими головами. Я взглянул наверх. Я затрепетал. Кто не трепещет пред величием природы? По небу пролетело несколько блестящих метеоров. Я начал считать их и насчитал 28. Я указал на них Теодору.
"An ill omen!" he muttered, pale as a statue carved from Carrara marble.
– Нехорошее предзнаменование! – пробормотал он, бледный, как изваяние из каррарского мрамора.
The wind groaned, howled, sobbed... The groan of the wind is the groan of a conscience drowned in terrible crimes. Near us the thunder demolished and set fire to an eight-story house. I heard screams flying out of it. We walked past. What was a burning house to me, when in my own breast a hundred and fifty houses were burning? Somewhere in space a bell tolled, mournful, slow, monotonous. It was a battle of the elements. Some unknown forces, it seemed, were laboring over the terrible harmony of the elements. Who are these forces? Will man ever come to know them?
Ветер стонал, выл, рыдал... Стон ветра – стон совести, утонувшей в страшных преступлениях. Возле нас громом разрушило и зажгло восьмиэтажный дом. Я слышал вопли, вылетавшие из него. Мы прошли мимо. До горевшего ли дома мне было, когда у меня в груди горело полтораста домов? Где-то в пространстве заунывно, медленно, монотонно звонил колокол. Была борьба стихий. Какие-то неведомые силы, казалось, трудились над ужасающею гармониею стихии. Кто эти силы? Узнает ли их когда-нибудь человек?
A timid, yet audacious dream!!!
Пугливая, но дерзкая мечта!!!
We shouted for a cab. We got into the carriage and sped off. A cabman is the brother of the wind. We flew as a bold thought flies through the mysterious convolutions of the brain. I thrust into the cabman’s hand a purse of gold. Gold helped the whip double the speed of the horses’ legs.
Мы крикнули кошэ. Мы сели в карету и помчались. Кошэ – брат ветра. Мы мчались, как смелая мысль мчится в таинственных извилинах мозга. Я всунул в руку кошэ кошелек с золотом. Золото помогло бичу удвоить быстроту лошадиных ног.
"Antonio, where are you taking me?" groaned Theodore. "You look like an evil genius... In your black eyes hell itself is glowing... I am beginning to be afraid..."
– Антонио, куда ты меня везешь? – простонал Теодор. – Ты смотришь злым гением... В твоих черных глазах светится ад... Я начинаю бояться...
Pitiful coward!! I said nothing. He loved her. She loved him passionately... I had to kill him, because I loved her more than life. I loved her and hated him. He had to die this terrible night and pay with his death for his love. Within me boiled love and hatred. They were my second being. These two sisters, living within one shell, work devastation: they are spiritual vandals.
Жалкий трус!! Я промолчал. Он любил е е. О н а любила страстно его... Я должен был убить его, потому что любил больше жизни ее. Я любил е е и ненавидел его. Он должен был умереть в эту страшную ночь и заплатить смертью за свою любовь. Во мне кипели любовь и ненависть. Они были вторым моим бытием. Эти две сестры, живя в одной оболочке, производят опустошение: они – духовные вандалы.
"Stop!" I said to the cabman, when the carriage rolled up to our destination.
– Стой! – сказал я кошэ, когда карета подкатила к цели.
Theodore and I leapt out. From behind the clouds the moon glanced down coldly upon us. The moon – an impartial, silent witness of the sweet moments of love and of vengeance. She was to be a witness now to the death of one of us. Before us lay a chasm, a bottomless abyss, like the barrel of the criminal daughters of Danaus. We stood at the rim of an extinct volcano’s crater. Terrible legends circulate among the people about this volcano. I made a movement with my knee, and Theodore went flying down into the terrible chasm. The mouth of a volcano is the maw of the earth.
Я и Теодор выскочили. Из-за туч холодно взглянула на нас луна. Луна – беспристрастный, молчаливый свидетель сладостных мгновений любви и мщения. Она должна была быть свидетелем смерти одного из нас. Пред нами была пропасть, бездна без дна, как бочка преступных дочерей Даная. Мы стояли у края жерла потухшего вулкана. Об этом вулкане ходят в народе страшные легенды. Я сделал движение коленом, и Теодор полетел вниз, в страшную пропасть. Жерло вулкана – пасть земли.
"A curse!!!" he cried out in answer to my curse.
– Проклятие!!! – закричал он в ответ на мое проклятие.
A strong man, hurling his enemy into the crater of a volcano for the sake of a woman’s beautiful eyes – a majestic, grandiose, and instructive picture! Only the lava was lacking!
Сильный муж, ниспровергающий своего врага в кратер вулкана из-за прекрасных глаз женщины, – величественная, грандиозная и поучительная картина! Недоставало только лавы!
The cabman. The cabman – a statue set up by fate to ignorance. Away with routine! The cabman followed after Theodore. I felt that in my breast there remained only love. I fell face down upon the ground and wept with rapture. Tears of rapture are the result of a divine reaction produced in the depths of a loving heart. The horses neighed merrily. How burdensome it is not to be a man! I freed them from their suffering, animal life. I killed them. Death is both fetters and a release from fetters.
Кошэ. Кошэ – статуя, поставленная роком невежеству. Прочь рутина! Кошэ последовал за Теодором. Я почувствовал, что в груди у меня осталась одна только любовь. Я пал лицом на землю и заплакал от восторга. Слезы восторга – результат божественной реакции, производимой в недрах любящего сердца. Лошади весело заржали. Как тягостно быть не человеком! Я освободил их от животной, страдальческой жизни. Я убил их. Смерть есть и оковы и освобождение от оков.
I went into the inn of the "Violet Hippopotamus" and drank five glasses of good wine.
Я зашел в гостиницу "Фиолетового гиппопотама" и выпил пять стаканов доброго вина.
Three hours after my vengeance I was at the door of her apartment. The dagger, friend of death, had helped me make my way over corpses to her door. I began to listen. She was not asleep. She was dreaming. I listened. She was silent. The silence lasted some four hours. Four hours for a man in love – four nineteenth centuries! At last she called her maid. The maid walked past me. I looked at her demonically. She caught my gaze. Her reason left her. I killed her. Better to die than to live without reason.
Через три часа после мщения я был у дверей ее квартиры. Кинжал, друг смерти, помог мне по трупам добраться до ее дверей. Я стал прислушиваться. Она не спала. Она мечтала. Я слушал. Она молчала. Молчание длилось часа четыре. Четыре часа для влюбленного – четыре девятнадцатых столетия! Наконец она позвала горничную. Горничная прошла мимо меня. Я демонически взглянул на нее. Она уловила мой взгляд. Рассудок оставил ее. Я убил ее. Лучше умереть, чем жить без рассудка.
"Annette!" she cried out. "Why doesn’t Theodore come? Anguish gnaws at my heart. Some heavy foreboding chokes me. Oh, Annette! go for him. He is surely carousing now together with that godless, terrible Antonio!... God, whom do I see?! Antonio!"
– Анета! – крикнула она. – Что это Теодор нейдет? Тоска грызет мое сердце. Меня душит какое-то тяжелое предчувствие. О Анета! сходи за ним. Он наверно кутит теперь вместе с безбожным, ужасным Антонио!.. Боже, кого я вижу?! Антонио!
I went in to her. She turned pale.
Я вошел к ней. Она побледнела.
"Get away!" she cried, and horror distorted her noble, beautiful features.
– Подите прочь! – закричала она, и ужас исказил ее благородные, прекрасные черты.
I looked at her. A gaze is the sword of the soul. She staggered. In my gaze she saw everything: both Theodore’s death, and the demonic passion, and a thousand human desires... My bearing was majesty itself. In my eyes shone electricity. My hair stirred and stood on end. She saw before her a demon in earthly form. I saw that she had fallen under my spell. For some four hours the deathly silence and the mutual contemplation continued. Thunder crashed, and she fell upon my breast. A man’s breast is a woman’s fortress. I clasped her in my arms. We both cried out. Her bones cracked. A galvanic current ran through our bodies. A hot kiss...
Я взглянул на нее. Взгляд есть меч души. Она пошатнулась. В моем взгляде она увидела всё: и смерть Теодора, и демоническую страсть, и тысячу человеческих желаний... Поза моя – было величие. В глазах моих светилось электричество. Волосы мои шевелились и стояли дыбом. Она видела пред собою демона в земной оболочке. Я видел, что она залюбовалась мной. Часа четыре продолжалось гробовое молчание и созерцание друг друга. Загремел гром, и она пала мне на грудь. Грудь мужчины – крепость женщины. Я сжал ее в своих объятиях. Оба мы крикнули. Кости ее затрещали. Гальванический ток пробежал по нашим телам. Горячий поцелуй...
She had fallen in love in me with a demon. I wanted her to fall in love in me with an angel. "A million and a half francs I give to the poor!" I said. She fell in love in me with an angel and wept. I wept too. What tears those were!!! A month later, in the church of St. Titus and Hortensia, a solemn wedding took place. I was wed to her. She was wed to me. The poor gave us their blessing! She entreated me to forgive my enemies, whom I had earlier killed. I forgave them. With my young wife I went off to America. My young, loving wife was an angel in the virgin forests of America, an angel before whom lions and tigers bowed down. I was a young tiger. Three years after our wedding old Sam already had a curly-headed boy on his hands. The boy looked more like his mother than like me. This vexed me. Yesterday my second son was born... and I myself, from joy, hanged myself... My second little boy holds out his hands to the readers and begs them not to believe his papa, because his papa never had, not only children, but even a wife. His papa fears marriage as he fears fire. My little boy does not lie. He is an infant. Believe him. Childhood is a holy age. None of this ever happened at all... Good night!
Она полюбила во мне демона. Я хотел, чтобы она полюбила во мне ангела. "Полтора миллиона франков отдаю бедным!" – сказал я. Она полюбила во мне ангела и заплакала. Я тоже заплакал. Что это были за слезы!!! Через месяц в церкви св. Тита и Гортензии происходило торжественное венчание. Я венчался с ней. Она венчалась со мной. Бедные нас благословляли! Она упросила меня простить врагов моих, которых я ранее убил. Я простил. С молодою женой я уехал в Америку. Молодая любящая жена была ангелом в девственных лесах Америки, ангелом, пред которым склонялись львы и тигры. Я был молодым тигром. Через три года после нашей свадьбы старый Сам носился уже с курчавым мальчишкой. Мальчишка был более похож на мать, чем на меня. Это меня злило. Вчера у меня родился второй сын... и сам я от радости повесился... Второй мой мальчишка протягивает ручки к читателям и просит их не верить его папаше, потому что у его папаши не было не только детей, но даже и жены. Папаша его боится женитьбы, как огня. Мальчишка мой не лжет. Он младенец. Ему верьте. Детский возраст – святой возраст. Ничего этого никогда не было... Спокойной ночи!