Rogues Despite Themselves
Мошенники поневоле (новогодняя побрехушка)
Headnote
1 Published in 1880, when Chekhov was twenty and still signing his comic squibs “Antosha Chekhonte,” this is a New Year’s Eve sketch built on a single mechanical joke: everyone in the Dyadechkin household, desperate for midnight to arrive sooner, secretly moves the hands of the clock forward – until the hostess, needing more time for her ham, quietly moves them back again. The subtitle Chekhov gives it, a novogodnyaya pobrekhushka, is itself a small joke: a pobrekhushka is a tall tale, a fib told for the fun of it, and the piece delivers exactly that – a fib about the New Year, twenty minutes long.
2 The comedy is entirely of type and gesture, in the manner of the early squibs written for the humor weeklies: a solid, sober, respectable household; a courting clerk who strikes poses about the perils of women while eyeing the clock; a schoolboy too poor for the lotto stakes; a mother’s voice from the kitchen threatening a whipping. No one is individuated beyond a name and a tic. What holds it together is the clock itself, handled by four different people in turn, each pushing the hands whichever way serves his or her own hunger, thirst, or impatience, none of them aware the others are doing the same – so that the New Year, when it finally comes, arrives at a time no one in the house actually knows.
3 The title’s “rogues despite themselves” plays against the guests described a few lines in as solid and respectable, with “not a single scoundrel among them.” Nobody here intends to deceive anyone; each person tampers with the clock purely for private reasons and gives no thought to the others. That the household ends up collectively lying to itself about what time it is – and that the lie cancels itself out, Melanya Tikhonovna’s twenty minutes very nearly undoing every minute the men and boys added – is the entire mechanism of the joke, and a very early instance of the clockwork plotting (a small object, passed hand to hand, accumulating comic pressure) that Chekhov would keep using, in subtler forms, for the rest of his career.
(A New Year’s Tall Tale)
(Новогодняя побрехушка)
An evening at Zakhar Kuzmich Dyadechkin’s. They are seeing in the New Year and wishing the lady of the house, Melanya Tikhonovna, many happy returns of her name day.
У Захара Кузьмича Дядечкина вечер. Встречают Новый год и поздравляют с днем ангела хозяйку Меланью Тихоновну.
There are many guests. All respectable people, solid, sober, and positive. Not a single scoundrel among them. Their faces show tenderness, agreeableness, and a sense of their own dignity. In the parlor, on a big oilcloth sofa, sit the landlord Gusev and the shopkeeper Razmakhalov, from whose shop the Dyadechkins buy on credit. They are discussing suitors and daughters.
Гостей много. Народ всё почтенный, солидный, трезвый и положительный. Прохвоста ни одного. На лицах умиление, приятность и чувство собственного достоинства. В зале на большом клеенчатом диване сидят квартирный хозяин Гусев и лавочник Размахалов, у которого Дядечкины забирают по книжке. Толкуют они о женихах и дочерях.
“Nowadays it’s hard to find a man,” says Gusev. “One who doesn’t drink and is steady... a man who works... Hard!”
– Нонче трудно найти человека, – говорит Гусев. – Который непьющий и обстоятельный... человек, который работающий... Трудно!
“The main thing in a household is order, Aleksey Vasilich! There’s none of that when the house doesn’t have... the one who... keeps order in the house...”
– Главное в доме – порядок, Алексей Василич! Этого не будет, когда в доме не будет того... который... в доме порядок...
“When there’s no order in the house, then... it’s all like that... There’s gotten to be a lot of fools in this world... Where’s the order supposed to come from? Hm...”
– Порядка коли нет в доме, тогда... всё этак... Глупостев много развелось на этом свете... Где быть тут порядку? Гм...
Nearby, on chairs, sit three old women gazing with tenderness at their mouths. Their eyes show wonderment at such worldly wisdom. In the corner stands the godfather Guriy Markovich, examining the icons. In the hostess’s bedroom there is noise. There the young ladies and their gentlemen are playing lotto. The stake is a kopeck. By the table stands Kolya, a first-form schoolboy, crying. He wants to play lotto, but they won’t let him sit at the table. Is it his fault that he’s small and has no kopeck?
Около них на стульях сидят три старушки и с умилением глядят на их рты. В глазах у них написано удивление "уму-разуму". В углу стоит кум Гурий Маркович и рассматривает образа. В хозяйской спальной шум. Там барышни и кавалеры играют в лото. Ставка – копейка. Около стола стоит гимназист первого класса Коля и плачет. Ему хочется поиграть в лото, а его не пускают за стол. Разве он виноват, что он маленький и что у него нет копейки?
“Don’t bawl, you fool!” they admonish him. “Well, what are you bawling for? Want your mama to give you a whipping?”
– Не реви, дурак! – увещевают его. – Ну, чего ревешь? Хочешь, чтоб мамаша высекла?
“Who’s that bawling? Kolka?” comes mama’s voice from the kitchen. “As if I haven’t whipped him enough, the little wretch... Varvara Guryevna, box his ear!”
– Это кто ревет? Колька? – слышится из кухни голос маменьки. – Мало я его порола, пострела... Варвара Гурьевна, дерните его за ухо!
On the hosts’ bed, covered with a faded chintz blanket, sit two young ladies in pink dresses. Before them stands a young fellow of about twenty-three, employed at an insurance company, Kopaisky, who en face looks very much like a cat. He is courting them.
На хозяйской постели, покрытой полинялым ситцевым одеялом, сидят две барышни в розовых платьях. Перед ними стоит малый лет двадцати трех, служащий в страховом обществе, Копайский, en face очень похожий на кота. Он ухаживает.
“I have no intention of marrying,” he says, striking a pose and tugging with his fingers at the tall, cutting collar around his neck. “Woman is a radiant point in the mind of man, but she can be his ruin. A malicious creature!”
– Я не намерен жениться, – говорит он, рисуясь и оттягивая пальцами от шеи высокие, режущие воротнички. – Женщина есть лучезарная точка в уме человеческом, но она может погубить человека. Злостное существо!
“And men? A man can’t love. He does all manner of coarse things.”
– А мужчины? Мужчина не может любить. Грубости всякие делает.
“How naive you are! I’m no cynic and no skeptic, and yet I understand that a man will always stand at the higher point where feelings are concerned.”
– Как вы наивны! Я не циник и не скептик, а все-таки понимаю, что мужчина завсегда будет стоять на высшей точке относительно чувств.
From corner to corner, like wolves in a cage, pace Dyadechkin himself and his firstborn, Grisha. Their souls are on fire. At dinner they drank heavily, and now they long passionately to take the edge off... Dyadechkin goes into the kitchen. There the hostess is dusting a pie with powdered sugar.
Из угла в угол, как волки в клетке, снуют сам Дядечкин и его первенец Гриша. У них души горят. За обедом они сильно выпили и теперь страстно желают опохмелиться... Дядечкин идет в кухню. Там хозяйка посыпает пирог толченым сахаром.
“Malasha,” says Dyadechkin. “We ought to bring out something to go with the drink. The guests could do with a bite...”
– Малаша, – говорит Дядечкин. – Закуску бы подать. Гостям закусить бы...
“They’ll wait... You’ll drink it down and eat it all up right now, and what’ll I serve at midnight then? You won’t die of it. Off with you... Don’t hover under my nose!”
– Подождут... Сейчас выпьете и съедите всё, а что я подам в двенадцать часов? Не помрете. Уходи... Не вертись перед носом!
“Just one little glass, Malasha... There won’t be any shortfall to you from that... May I?”
– По рюмочке бы только, Малаша... Никакого тебе от этого дефицита не будет... Можно?
“What a punishment! Go on, off with you, I said! Go sit with the guests! What are you hanging about the kitchen for?”
– Наказание! Уйди, тебе говорят! Ступай с гостями посиди! Чего в кухне толчешься?
Dyadechkin sighs deeply and leaves the kitchen. He goes to have a look at the clock. The hands show eight minutes past eleven. Fifty-two minutes remain until the longed-for moment. It’s dreadful! Waiting for a drink is the hardest of all waitings. Better to wait five hours in the frost for a train than five minutes for a drink... Dyadechkin glares at the clock with hatred and, having paced about a little, moves the big hand five minutes further along... And Grisha? If Grisha doesn’t get his drink right now, he’ll go off to the tavern and drink there. He is not willing to die of longing...
Дядечкин глубоко вздыхает и выходит из кухни. Он идет поглядеть на часы. Стрелки показывают восемь минут двенадцатого. До желанного мига остается еще пятьдесят две минуты. Это ужасно! Ожидание выпивки самое тяжелое из ожиданий. Лучше пять часов прождать на морозе поезд, чем пять минут ожидать выпивки... Дядечкин с ненавистью глядит на часы и, походив немного, подвигает большую стрелку дальше на пять минут... А Гриша? Если Грише не дадут сейчас выпить, то он уйдет в трактир и там выпьет. Умирать от тоски он не согласен...
“Mama,” he says, “the guests are getting cross that you’re not serving anything to eat! It’s a disgrace... Starving people!.. You might at least pour a glass!”
– Маменька, – говорит он, – гости сердятся, что вы закуски не подаете! Свинство одно только... Голодом морить!.. Дали бы по рюмке!
“Wait a while... There isn’t much time left... Soon now... Don’t hang about the kitchen.”
– Подождите... Мало осталось... Скоро уж... Не толчись в кухне.
Grisha slams the door and goes for the hundredth time to have a look at the clock. The big hand is merciless! It’s almost where it was before.
Гриша хлопает дверью и идет в сотый раз поглядеть на часы. Большая стрелка безжалостна! Она почти на прежнем месте.
“It’s running slow!” Grisha consoles himself, and with his forefinger moves the hand forward seven minutes.
– Отстают! – утешает себя Гриша и указательным пальцем подвигает стрелку вперед на семь минут.
Kolya runs past the clock. He stops in front of it and begins counting the time... He is dreadfully impatient to live to reach the moment when they shout “hurrah!” The hand’s stillness stabs him to the very heart. He climbs onto a chair, glances timidly about, and steals five minutes from eternity.
Мимо часов бежит Коля. Он останавливается перед ними и начинает считать время... Ему ужасно хочется поскорей дожить до того момента, когда крикнут "ура!". Стрелка своею неподвижностью колет его в самое сердце. Он взбирается на стул, робко оглядывается и похищает у вечности пять минут.
“Go and see, quelle heure est-il?” which hour is it? (French, quelle heure est-il). – one of the young ladies sends Kopaisky off. “I’m dying of impatience. It’s the New Year, after all! New happiness!”
– Подите, поглядите, келер этиль? который час? (франц. quelle heure est-il). – посылает одна из барышень Копайского. – Я умираю от нетерпения. Новый год ведь! Новое счастье!
Kopaisky shuffles both feet and darts off to the clock.
Копайский шаркает обеими ногами и мчится к часам.
“The devil take it,” he mutters, staring at the hands. “How much longer still! And I’m frightfully hungry, too... I’ll be sure to kiss Katka when they shout hurrah.”
– Чёрт подери, – бормочет он, глядя на стрелки. – Как еще долго! А жрать страсть как хочется... Катьку беспременно поцелую, когда ура крикнут.
Kopaisky steps back from the clock, stops... After thinking a little, he turns back and shortens the old year by six minutes. Dyadechkin drinks down two glasses of water, but... his soul is on fire! He walks and walks and walks... His wife keeps chasing him out of the kitchen time and again. The bottles standing on the windowsill are tearing at his soul. What’s to be done! There’s no strength to endure it! He seizes again on his last resort. The clock is at his service. He goes into the nursery, where the clock hangs, and comes upon a sight unpleasant to his fatherly heart: before the clock stands Grisha, moving the hand.
Копайский отходит от часов, останавливается... Подумав немного, он ворочается и укорачивает старый год на шесть минут. Дядечкин выпивает два стакана воды, но... горит душа! Он ходит, ходит, ходит... Жена то и дело гонит его из кухни. Бутылки, стоящие на окне, рвут его за душу. Что делать! Нет сил терпеть! Он опять хватается за последнее средство. Часы к его услугам. Он идет в детскую, где висят часы, и наталкивается на картину, неприятную его родительскому сердцу: перед часами стоит Гриша и двигает стрелку.
“You... you... what are you doing there? Eh? Why did you move the hand? You fool, you! Eh? What’s that for? Eh?”
– Ты... ты... ты что это делаешь? А? Зачем ты стрелку подвинул? Дурак ты этакий! А? Зачем это? А?
Dyadechkin coughs, shuffles, screws up his face terribly, and waves his hand.
Дядечкин кашляет, мнется, страшно морщится и машет рукой.
“Why? A-a-ah... Yes, keep moving it, blast the thing, may it perish!” he says, and, shoving his son away from the clock, moves the hand himself.
– Зачем? А-а-а... Да двигай же ее, штоб она сдохла, подлая! – говорит он и, оттолкнув сына от часов, подвигает стрелку.
Eleven minutes remain until the New Year. Papa and Grisha go into the parlor and begin laying the table.
До Нового года остается одиннадцать минут. Папаша и Гриша идут в зал и начинают приготовлять стол.
“Malasha!” shouts Dyadechkin. “It’s the New Year right now!”
– Малаша! – кричит Дядечкин. – Сичас Новый год!
Melanya Tikhonovna runs out of the kitchen and goes to check on her husband... She looks a long while at the clock: her husband isn’t lying.
Меланья Тихоновна выбегает из кухни и идет проверить супруга... Она долго глядит на часы: муж не врет.
“Well, what’s to be done now?” she whispers. “And here my peas for the ham still haven’t cooked! Hm. What a punishment. However shall I serve it to them!?”
– Ну как тут быть? – шепчет она. – А ведь у меня еще горошек для ветчины не сварился! Гм. Наказание. Как я им подал!?
And, having thought a little, Melanya Tikhonovna moves the big hand back with a trembling hand. The old year gets twenty minutes returned to it.
И, подумав немного, Меланья Тихоновна дрожащей рукой двигает большую стрелку назад. Старый год обратно получает двадцать минут.
“Let them wait!” says the hostess, and runs off to the kitchen.
– Подождут! – говорит хозяйка и бежит в кухню.