Revenge
Месть
Headnote
1 Revenge (“Mest\!” in the original) appeared in 1880, among the very earliest pieces the twenty-year-old medical student Chekhov published under the pseudonym “Antosha Chekhonte.” Like several of these first sketches, it belongs to his backstage-theater vein: the provincial company, its threadbare grandeur, its petty tyrannies and vanities, seen from the wings rather than the house.
The sketch turns on a single absurd transaction. A blustering comic actor, needing a dressing gown fit for the count he is to play that night, badgers the company’s ingenue for the one splendid dressing gown left to her by the lover who abandoned her – the last thing she has of him, and so the one thing she will not surrender at any price. Rebuffed, he takes his revenge not on her heart but on her purse: he hangs, for the first and only time in its existence, the box office’s unused “all tickets sold out” placard, robbing her benefit performance of its house. The joke and the cruelty arrive in the same gesture, and Chekhov does not comment on either.
Characteristically, the story never states what the ingenue feels beyond what her body does – the reddened eyes, the collapse into the chair, the hysterics – and never states what the actor feels beyond his stomping, his cane on the frozen pavement, his beer afterward. Even the wind gets a show of sympathy the narrator withholds from his human characters. The comedy is fast, broad, and built on repetition (her “not for anything,” his needling “you won’t give it?”), in the manner of these early theatrical sketches, but the ending – her sobs filling the hotel, the actor drinking in a bar as though nothing has happened – lands with the flatness that would become his signature: no verdict supplied, the small cruelty left standing in full view.
At ten in the morning the comic actor stood at her door. He listened, and knocked on both halves of the door with his big fists. He had to see the ingenue. She would have to crawl out from under her blanket whatever happened, however much she wanted to sleep...
В десятом часу утра у ее двери стоял комик. Он прислушивался и стучал по обеим половинкам двери своими большими кулаками. Ему необходимо было видеть ingenue. Она должна была вылезть из-под своего одеяла во что бы то ни стало, как бы ей ни хотелось спать...
“Open up, damn it! How much longer am I supposed to freeze stiff in this draft? If you knew there were twenty degrees of frost in your corridor, you wouldn’t keep me waiting so long! Or perhaps you have no heart?”
– Отворите же, чёрт возьми! Долго ли еще мне придется коченеть на этом сквозном ветру? Если б вы знали, что в вашем коридоре двадцать градусов мороза, вы не заставили бы меня ждать так долго! Или, быть может, у вас нет сердца?
At a quarter past ten the comic actor heard a deep sigh. The sigh was followed by a leap from the bed, and the leap by the shuffle of slippers.
В четверть одиннадцатого комик услышал глубокий вздох. За вздохом последовал скачок с кровати, а за скачком шлепанье туфель.
“What do you want? Who is it?”
– Что вам угодно? Кто вы?
“It’s me...”
– Это я...
The comic actor had no need to give his name. He was easy enough to recognize by his voice, hissing and rattling like a diphtheria patient’s.
Комику не нужно было называть себя. Его легко можно было узнать по голосу, шипящему и дребезжащему, как у больного дифтеритом.
“Wait, I’ll get dressed...”
– Подождите, я оденусь...
Three minutes later he was let in. He came in, kissed the ingenue’s hand, and sat down on the bed.
Через три минуты его впустили. Он вошел, поцеловал у ingenue руку и сел на кровать.
“I’m here on business,” he began, lighting a cigar. “I only call on people on business; visiting for its own sake I leave to gentlemen of leisure. But to business... Tonight I’m playing the count in your play. You know that, of course?”
– Я к вам по делу, – начал он, закуривая сигару. – Я хожу к людям только по делу, ходить же в гости я предоставляю господам бездельникам. Но к делу... Сегодня я играю в вашей пьесе графа... Вы, конечно, это знаете?
“Yes.”
– Да.
“The old count. In the second act I come on stage in a dressing gown. You know that too, I hope... Do you?”
– Старого графа. Во втором действии я появляюсь на сцену в халате. Вы, надеюсь, и это знаете... Знаете?
“Yes.”
– Да.
“Excellent. If I’m not in a dressing gown, I sin against the truth. On the stage, as everywhere else, truth above all! But, mademoiselle, why am I telling you this? After all, when you get down to it, man was created for nothing else than to strive toward the truth...”
– Отлично. Если я буду не в халате, то я согрешу против истины. На сцене же, как и везде, прежде всего – истина! Впрочем, mademoiselle, к чему я говорю это? Ведь, в сущности говоря, человек и создан для того только, чтобы стремиться к истине...
“Yes, that’s true...”
– Да, это правда...
“Well then, after everything I’ve just said, you see that I need a dressing gown. But I have none fit for a count. If I appear before the public in my calico one, you’ll lose a great deal by it. There’ll be a stain on your benefit.”
– Итак, после всего сказанного вы видите, что халат мне необходим. Но у меня нет халата, приличного графу. Если я покажусь публике в своем ситцевом халате, то вы много потеряете. На вашем бенефисе будет лежать пятно.
“Can I help you?”
– Я вам могу помочь?
“Yes. After – him – you were left with that splendid blue dressing gown, the one with the velvet collar and the red tassels. A splendid, wonderful dressing gown!”
– Да. После в а ш е г о у вас остался прекрасный голубой халат с бархатным воротником и красными кистями. Прекрасный, чудный халат!
Our ingenue flushed... Her eyes reddened, blinked, and sparkled, like glass beads carried out into the sun.
Наша ingenue вспыхнула... Глазки ее покраснели, замигали и заискрились, как стеклянные бусы, вынесенные на солнце.
“You’ll lend me that dressing gown for tonight’s performance...”
– Вы мне одолжите этот халат на сегодняшний спектакль...
The ingenue began pacing the room. Her uncombed hair fell in disorder across her face and shoulders... Her lips and fingers began to move...
Ingenue заходила по комнате. Нечесаные волосы ее попадали беспорядочно на лицо и плечи... Она зашевелила губами и пальцами...
“No, I can’t!” she said...
– Нет, не могу! – сказала она...
“That’s strange... Hm. May I ask why?”
– Это странно... Гм... Можно узнать почему?
“Why? Ah, my God, but it’s so obvious! Can I? No!.. never! He treated me badly, he was wrong... That’s true! He treated me like the lowest scoundrel... I agree with that! He left me only because I earn too little and don’t know how to fleece men! He wanted me to take money from those gentlemen and carry that filthy money to him – that’s what he wanted! Base, vile! Only shameless vulgarians are capable of such demands!”
– Почему? Ах, боже мой, да ведь это так понятно! Могу ли я? Нет!.. нет! Никогда! О н нехорошо поступил со мной, он неправ... Это правда! Он поступил со мной, как последний негодяй... Я согласна с этим! Он бросил меня только потому, что я получаю мало жалованья и не умею обирать мужчин! Он хотел, чтобы я брала у этих господ деньги и носила эти подлые деньги к нему, – он хотел этого! Подло, гадко! На подобные притязания способны одни только бессовестные пошляки!
The ingenue collapsed into the armchair where a freshly ironed chemise lay, and covered her face with her hands. Through her small fingers the comic actor caught the glint of bright points: it was the window reflected in her little tears...
Ingenue повалилась в кресло, на котором лежала свежевыглаженная сорочка, и закрыла руками лицо. Сквозь ее маленькие пальчики комик увидел блестящие точки: то окно отражалось в слезинках...
“He robbed me!” she went on, sobbing. “Rob me if you like, but why leave? Why? What did I do to him? What did I do to you? What?”
– Он ограбил меня! – продолжала она всхлипывая. – Грабь, если хочешь, но зачем же бросать? Зачем? Что я ему сделала? Что я тебе сделала? Что?
The comic actor got up and went over to her.
Комик встал и подошел к ней.
“Let’s not cry,” he said. “Tears are a kind of faintheartedness. And besides, we can find consolation at any moment... Console yourself!.. Art is the most radical of comforters!”
– Не будем плакать, – сказал он. – Слезы есть малодушие. И к тому же мы можем найти утешение во всякую минуту... Утешьтесь!.. Искусство – самый радикальный утешитель!
But the radical comforter accomplished nothing.
Но ничего не поделал радикальный утешитель.
The sobbing was followed by hysterics.
За всхлипыванием последовала истерика.
“It will pass!” said the comic actor. “I’ll wait.”
– Это пройдет! – сказал комик. – Я подожду.
While he waited for her to come to herself, he walked about the room, yawned, and lay down on the bed. Her bed was a woman’s, but it was not as soft as the beds the ingenues of respectable theaters sleep in. Some spring dug into the comic actor’s side, and feathers, their tips timidly poking through the pink pillowcase, tickled his bald patch. The edges of the bed were cold as ice. But none of this stopped the shameless fellow from stretching himself out with pleasure. Damn it, these women’s beds smell so good!
Он в ожидании, пока она придет к себя, походил по комнате, зевнул и лег на кровать. Ее постель женская, но она не так мягка, как те постели, на которых спят ingenues порядочных театров. Комика заколола в бок какая-то пружина, и его лысину зачесали перья, кончики которых робко выглядывали из подушки, сквозь розовую наволочку. Края кровати были холодны, как лед. Но всё это не мешало нахалу сладко потянуться. Чёрт возьми, от этих бабьих кроватей так хорошо пахнет!
He lay there stretching, while the ingenue’s shoulders jerked, broken moans flew out of her chest, and her fingers writhed and tore at the flannel jacket on her breast... The comic actor was put in mind of the unhappiest page of one of the unhappiest novels! The hysterics lasted some ten minutes. Coming to herself, the ingenue threw her hair back, ran her eyes around the room, and went on talking.
Он лежал и потягивался, а плечи ingenue прыгали, из груди ее вылетали отрывистые стоны, пальцы корчились и рвали на груди фланелевую кофточку... Комик напомнил ей самую несчастную страницу одного из несчастнейших романов! Истерика продолжалась минут десять. Очнувшись, ingenue откинула назад волосы, обвела комнату глазами и продолжала говорить.
When a lady is speaking to you, it’s awkward to lie in bed. Politeness first of all. The comic actor grunted, rose, and sat up.
Когда дама говорит с вами, неловко лежать на кровати. Вежливость прежде всего. Комик крякнул, поднялся и сел.
“He treated me dishonestly,” she went on, “but it doesn’t follow from that that I must give you the dressing gown. In spite of his vile conduct I still go on loving him, and the dressing gown is the only thing left to me of him! When I see the dressing gown, I think of him and... I cry...”
– Он поступил со мной нечестно, – продолжала она, – но из этого не следует, что я должна отдавать вам халат. Несмотря на его подлый поступок, я еще продолжаю любить его, и халат единственная вещь, оставшаяся у меня после него! Когда я вижу халат, я думаю о нем и... плачу...
“I have nothing against such creditable feelings,” said the comic actor. “On the contrary, in our real, devilishly practical age it’s a pleasure to meet a person with such a heart, such a soul. If you give me the dressing gown for one evening, you’ll be making a sacrifice, I agree... But think how pleasant it is to sacrifice for art!”
– Я ничего не имею против этих похвальных чувств, – сказал комик, – напротив, в наш реальный, чертовски практический век приятно встретить человека с таким сердцем и с такой душой. Если вы дадите мне на один вечер халат, то вы принесете жертву, согласен... Но, подумайте, как приятно жертвовать для искусства!
And, having thought a little, the comic actor sighed and added:
И, подумав немного, комик вздохнул и прибавил:
“All the more so since I’ll return it to you tomorrow itself...”
– Тем более, что я вам завтра же возвращу его...
“Not for anything!”
– Ни за что!
“But why not? I’m not going to eat it, I’ll give it back! What a woman you are, really...”
– Но почему же? Ведь я же не съем его, возвращу! Какая вы, право...
“No, no! Not for anything!”
– Нет, нет! Ни за что!
The ingenue began running about the room, waving her arms.
Ingenue забегала по комнате и замахала руками.
“Not for anything! You want to take from me the one thing dear to me! I’ll sooner die than give it up! I still love that man!”
– Ни за что! Вы хотите лишить меня единственной дорогой для меня вещи! Я скорей умру, но не отдам! Я еще люблю этого человека!
“I understand perfectly, but there’s one thing I can’t grasp, madam: how can you trade a dressing gown for art?.. You’re an artist!”
– Вполне понимаю, но не постигаю только одного, сударыня: как можете вы менять халат на искусство?.. Вы – артистка!
“Not for anything! Don’t even speak of it!”
– Ни за что! И не говорите!
The comic actor flushed and scratched his bald patch. He was silent a moment, then asked:
Комик покраснел и поцарапал себя по лысине. Он помолчал немного и спросил:
“You won’t give it?”
– Не дадите?
“Not for anything!”
– Ни за что!
“Hm... So-o-o... That’s real comradeship... That’s how comrades behave!”
– Гм... Тэкссс... Это по-товарищески... Так поступают только товарищи!
The comic actor sighed and went on:
Комик вздохнул и продолжал:
“A pity, damn it! A great pity that we’re comrades only in word and not in deed. Though the disagreement of word with deed is very characteristic of our times. Look, for instance, at literature! A great pity! And in particular it’s the absence of solidarity, of true comradeship, that ruins us actors... Ah, how it ruins us! But no! That only shows that we’re not artists, not craftsmen! We’re lackeys, not artists! The stage is given to us only so we can show the public our bare elbows and shoulders... make eyes... tickle the instincts of the gallery... You won’t give it?”
– Жалко, чёрт возьми! Очень жаль, что мы товарищи только на словах, а не на деле. Впрочем, несогласие слова с делом очень характерно для нашего времени. Взгляните, например, на литературу! Очень жаль! В частности же нас, артистов, губит отсутствие солидарности, истинного товарищества... Ах, как нас губит это! Впрочем, нет! Это только показывает, что мы не артисты, не художники! Мы лакеи, а не артисты! Сцена дана нам только для того, чтобы показывать публике свои голые локти и плечи... чтобы глазки делать... щекотать инстинкты райка... Не дадите?
“Not for any money!”
– Ни за какие деньги!
“Is that your last word?”
– Это последнее слово?
“Yes...”
– Да...
“Delightful...”
– Прелестно...
The comic actor put on his cap, bowed ceremoniously, and walked out of the ingenue’s room. Red as a crayfish, trembling with anger, hissing curses, he walked down the street, straight to the theater. He walked and struck his cane against the frozen pavement. With what pleasure he would have skewered his vile comrades on that knotty stick! Better still if he could have run the whole earth through with that artistic stick! Were he an astronomer, he would have been able to prove it the worst of all the planets!
Комик надел шапку, церемонно раскланялся и вышел из комнаты ingenue. Красный как рак, дрожащий от гнева, шипящий ругательствами, пошел он по улице, прямо к театру. Он шел и стучал палкой по мерзлой мостовой. С каким наслаждением нанизал бы он своих подлых товарищей на эту сучковатую палку! Еще лучше, если бы он мог проколоть этой артистической палкой насквозь всю землю! Будь он астрономом, он сумел бы доказать, что это худшая из планет!
The theater stands at the end of the street, three hundred paces from the prison. It is painted the color of brick. The paint has covered everything except the gaping cracks that show the theater is made of wood. Once the theater was a barn where sacks of flour were stored. The barn was promoted to theaters not for any merits of its own, but because it was the tallest shed in town.
Театр стоит на конце улицы, в трехстах шагах от острога. Он выкрашен в краску кирпичного цвета. Краска всё замазала, кроме зияющих щелей, показывающих, что театр деревянный. Когда-то театр был амбаром, в котором складывались кули с мукой. Амбар был произведен в театры не за какие-либо заслуги, а за то, что он самый высокий сарай в городе.
The comic actor went to the box office. There, at a dirty lime-wood table, sat his friend and crony, the cashier Stamm, a German who passed himself off as an Englishman. The cashier was nearsighted, stupid, and deaf, but none of this kept him from hearing out his comrades with due attention.
Комик пошел в кассу. Там, за грязным липовым столом, сидел его друг и приятель, кассир Штамм, немец, выдававший себя за англичанина. Кассир подслеповат, глуп и глух, но всё это, однако, не мешает ему с должным вниманием выслушивать своих товарищей.
The comic actor came into the box office, knitted his brows, and stopped in front of the cashier in the pose of a boxer with his arms crossed on his chest. He was silent a moment, shook his head, and exclaimed:
Комик вошел в кассу, нахмурил брови и остановился перед кассиром в позе боксера, скрестившего на груди руки. Он помолчал немного, покачал головой и воскликнул:
“What would you call such people, Mr. Stamm?!”
– Как прикажете назвать этих людей, мистер Штамм?!
The comic actor struck the table with his fist and, indignant, dropped onto the wooden bench. Not a stream but an ocean of venomous, desperate, furious words poured out of his mouth, surrounded by a stretch of stubble long unshaven. Let the cashier at least sympathize with him! The girl, a sentimental little sourpuss, had refused the request of the very man without whom this wretched shed would collapse! Not to do a favor (not to speak of a service) for the leading comic actor, whom they had invited to the capital’s theater ten years ago! Outrageous!
Комик стукнул кулаком по столу и, негодующий, опустился на деревянную скамью. Не поток, а океан ядовитых, отчаянных, бешеных слов полился из его рта, окруженного давно уже не бритым пространством. Пусть посочувствует ему хоть кассир! Девчонка, сентиментальная кислятина, не уважила просьбы того, без которого рухнул бы этот дрянный сарай! Не сделать одолжения (не говорю уж, оказать услугу) первому комику, которого десять лет тому назад приглашали в столичный театр! Возмутительно!
But then, in this poor little theater it is more than cold. A doghouse is no colder. The old cashier does wisely to sit in his fur coat and felt galoshes. There is ice on the window, and the wind walks the floor as even the North Pole might envy. The door closes badly, and its edges are white with frost. The devil knows what! It’s cold even to be angry.
Но, однако, в этом бедняжке-театре более чем холодно. В собачьей конуре не холодней. Старый кассир умно делает, что сидит в шубе и валяных калошах. На окне – лед, а по полу гуляет ветер, которому позавидовал бы даже Северный полюс. Дверь плохо притворяется, и края ее белы от инея. Чёрт знает что! И сердиться даже холодно.
“She’ll remember me!” the comic actor concluded his philippic.
– Она будет меня помнить! – закончил свою филиппику комик.
He put his feet up on the bench and covered them with the skirt of his fur coat, left to him twelve years before, as an inheritance, by an actor friend who died of consumption. He wrapped himself more tightly in the coat, fell silent, and began breathing into the coat against his own chest.
Он положил свои ноги на скамью и прикрыл их полой своей шубы, оставшейся ему в наследство двенадцать лет тому назад от одного приятеля-актера, умершего от чахотки. Он плотнее завернулся в шубу, умолк и начал дышать в шубу себе на грудь.
His tongue was still, but his brain was at work. That brain was searching for a way. He had to avenge himself on that insolent, disrespectful girl!
Язык молчал, но зато действовали мозги. Эти мозги искали способа. Нужно же отмстить этой дерзкой, неуважительной девчонке!
The comic actor did not wrap his eyes in the coat but let them roam free: look, if you like... They, at least, were in no danger of freezing. There was nothing of interest for the eyes in the box office. By the wooden partition stood a table, before the table a bench, on the bench the old cashier in his dog-fur coat and felt boots. Everything gray, ordinary, old. Even the dirt was old. On the table lay a still-unopened book of tickets. Buyers were not yet coming. They would begin to come around dinnertime. Besides the table, the bench, the tickets, and a heap of papers in the corner, there was nothing else. Dreadful poverty and dreadful boredom!
Комик не завернул глаз в шубу, а пустил их на волю: гляди, коли хочешь... Они же, кстати, и не мерзнут. В кассе нет ничего интересного для глаз. У деревянной перегородки стол, перед столом скамья, на скамье – старый кассир в собачьей шубе и валенках. Всё серо, обыденно, старо. И грязь даже старая. На столе лежит еще не початая книга билетов. Покупатели не идут. Они начнут ходить во время обеда. Кроме стола, скамьи, билетов и кучи бумаг в углу – больше ничего нет. Ужасная бедность и ужасная скука!
Though, forgive me, I was wrong: there is one luxury item in the box office. This item lies under the table together with the useless paper that no one sweeps out only because it’s too cold. And the broom, too, has vanished somewhere.
Впрочем, виноват: в кассе есть один предмет роскоши. Этот предмет валяется под столом вместе с ненужной бумагой, которую не выметают вон только потому, что холодно. Да и веник куда-то запропал.
Under the table lies a large sheet of cardboard, dusty and torn. The cashier tramples it with his felt boots and spits on it without the slightest ceremony. This sheet is the luxury item. On it, in large letters, is written: “All tickets for tonight’s performance sold out.” In all the time of its existence it has never once had occasion to hang over the box office window, and no one among the public can boast of having seen it. A fine sheet, but a spiteful one! A pity it finds no use. The public does not love it, but all the actors are in love with it!
Под столом валяется большой картонный лист, запыленный и оборванный. Кассир топчет его своими валенками и плюет на него без всякой церемонии. Этот-то лист и есть предмет роскоши. На нем крупными буквами написано: "На сегодняшний спектакль все билеты распроданы". Ему за всё время своего существования ни разу еще не приходилось висеть над окошком кассы, и никто из публики не может похвастать тем, что видел его. Хороший, но ехидный лист! Жаль, что он не находит себе употребления. Публика не любит его, но зато в него влюблены все артисты!
The comic actor’s eyes, wandering over the walls and the floor, could not help stumbling on this treasure. The comic actor is no master of reflection, but this time he worked it out. Seeing the cardboard sheet, he struck himself on the forehead and exclaimed:
Глаза комика, гулявшие по стенам и по полу, не могли не натолкнуться на эту драгоценность. Комик не мастер соображать, но на этот раз он сообразил. Увидев картонный лист, он ударил себя по лбу и воскликнул:
“An idea! Delightful!”
– Идея! Прелестно!
He bent down and pulled toward him the tale of the sold-out tickets.
Он нагнулся и потянул к себе повесть о распроданных билетах.
“Excellent! Incomparable! This will cost her more than the blue dressing gown with the red tassels!”
– Прекрасно! Бесподобно! Это обойдется ей дороже голубого халата с красными кистями!
Ten minutes later the cardboard sheet, for the first and last time in all its existence, hung over the little window and... lied.
Через десять минут картонный лист первый и последний раз за всё время своего существования висел над окошечком и... лгал.
It lied, but they believed it. That evening our ingenue lay in her room and sobbed for the whole hotel to hear.
Он лгал, но ему поверили. Вечером наша ingenue лежала у себя в номере и рыдала на всю гостиницу.
“The public doesn’t love me!” she said.
– Меня не любит публика! – говорила она.
Only the wind took it upon itself to sympathize with her. That kind wind wept in the chimney and the vents, wept in various voices, and, it seems, sincerely. That evening, meanwhile, the comic actor sat in a beer hall and drank beer. Drank beer and – nothing more.
Один только ветер взял на себя труд посочувствовать ей. Он, этот добрый ветер, плакал в трубе и в вентиляциях, плакал на разные голоса и, вероятно, искренно. Вечером же в портерной сидел комик и пил пиво. Пил пиво и – больше ничего.