Nerves
Нервы
Headnote
1 Nerves (“Nervy”) appeared in 1885, among the great flood of short comic sketches Chekhov produced in the mid-1880s for the Petersburg and Moscow humor magazines. It belongs to a recognizable subgenre of the period – the séance-and-ghost-story parody – in which an evening of fashionable talk about spiritualism, table-turning, and the supernatural leaves an ordinary, rational man alone in the dark and thoroughly undone by his own imagination.
The architect Vaksin, left by himself after a séance that never quite happens, talks himself into a state of mounting terror over nothing at all: a portrait, an icon lamp, a beetle at the window, the tolling of a distant church bell. The comedy lies entirely in the gap between his self-image as an educated, “thinking man” and his very physical panic, which finally sends him barefoot and half-dressed to take refuge, absurdly and innocently, on a trunk in his German governess’s bedroom – where his wife discovers him at dawn. It is a farce of embarrassment rather than horror, built on Chekhov’s characteristic device of undercutting a mock-Gothic atmosphere with domestic bathos.
A structural curiosity, carried over faithfully from the source, is the governess Rosalia Karlovna’s dialogue, written in the broken, German-inflected Russian of a foreign servant, complete with untranslated German interjections (glossed in the source with parenthetical Russian translations, rendered here as English glosses). This kind of comic dialect writing – a stock device of the era for signaling a character’s foreignness – is preserved in this translation for fidelity, though modern readers may find the caricature of the governess’s speech and the story’s broader treatment of servants period-typical rather than sensitive by today’s standards.
The story closes, as many of Chekhov’s early sketches do, on a wry authorial aside disclaiming responsibility for the scene’s aftermath – a favorite comic signature of the young “Antosha Chekhonte.”
Dmitry Osipovich Vaksin, an architect, returned from town to his summer cottage still fresh from the impression of a séance he had just lived through. Undressing and lying down on his lonely bed (Madame Vaksina had gone off to the Trinity Monastery), Vaksin found himself involuntarily recalling everything he had heard and seen. There had been no séance, properly speaking – the evening had passed in nothing but frightening talk. Some young lady, apropos of nothing, had begun on the subject of thought-reading. From thoughts they had drifted, imperceptibly, to spirits; from spirits to ghosts; from ghosts to people buried alive... Some gentleman had read aloud a horrifying tale about a corpse that turned over in its coffin. Vaksin himself had called for a saucer and shown the young ladies how one converses with spirits. Among others, he had summoned his uncle Klavdy Mironovich and mentally asked him: “Isn’t it time I signed the house over to my wife?” – to which the uncle had answered: “All in good time, all is well.”
Дмитрий Осипович Ваксин, архитектор, воротился из города к себе на дачу под свежим впечатлением только что пережитого спиритического сеанса. Раздеваясь и ложась на свое одинокое ложе (мадам Ваксина уехала к Троице), Ваксин стал невольно припоминать всё слышанное и виденное. Сеанса, собственно говоря, не было, а вечер прошел в одних только страшных разговорах. Какая-то барышня ни с того ни с сего заговорила об угадывании мыслей. С мыслей незаметно перешли к духам, от духов к привидениям, от привидений к заживопогребенным... Какой-то господин прочел страшный рассказ о мертвеце, перевернувшемся в гробу. Сам Ваксин потребовал блюдечко и показал барышням, как нужно беседовать с духами. Вызвал он, между прочим, дядю своего Клавдия Мироновича и мысленно спросил у него: "Не пора ли мне дом перевести на имя жены?" – на что дядя ответил: "Во благовремении всё хорошо".
“So much that is mysterious, and... frightful, in nature...” Vaksin mused, climbing under the blanket. “It isn’t the dead who are frightening, but this not-knowing...”
"Много таинственного и... страшного в природе... – размышлял Ваксин, ложась под одеяло. – Страшны не мертвецы, а эта неизвестность..."
One o’clock struck. Vaksin turned onto his other side and peered out from under the blanket at the blue flame of the icon lamp. The flame flickered and barely lit the icon case and the large portrait of Uncle Klavdy Mironych that hung across from the bed.
Пробило час ночи. Ваксин повернулся на другой бок и выглянул из-под одеяла на синий огонек лампадки. Огонь мелькал и еле освещал киот и большой портрет дяди Клавдия Мироныча, висевший против кровати.
“And what if, in this half-darkness, uncle’s shade should appear this very moment?” flashed through Vaksin’s head. “No, that’s impossible!”
"А что, если в этом полумраке явится сейчас дядина тень? – мелькнуло в голове Ваксина. – Нет, это невозможно!)
Ghosts are a prejudice, the fruit of unripe minds, but nevertheless Vaksin pulled the blanket over his head and squeezed his eyes shut all the tighter. In his imagination there flickered a corpse turning over in its coffin; the images arose of his dead mother-in-law, of a friend who had hanged himself, of a drowned girl... Vaksin began driving the dark thoughts from his head, but the more energetically he drove them out, the clearer the images grew and the more terrible the thoughts. He grew afraid.
Привидения – предрассудок, плод умов недозрелых, но, тем не менее, все-таки Ваксин натянул на голову одеяло и плотнее закрыл глаза. В воображении его промелькнул перевернувшийся в гробу труп, заходили образы умершей тещи, одного повесившегося товарища, девушки-утопленницы... Ваксин стал гнать из головы мрачные мысли, но чем энергичнее он гнал, тем яснее становились образы и страшнее мысли. Ему стало жутко.
“Devil knows what... Frightened like a little child... Stupid!”
"Чёрт знает что... Боишься, словно маленький... Глупо!"
“Tick... tick... tick,” the clock ticked behind the wall. In the village church, out at the graveyard, the watchman rang the bell. The ringing was slow, mournful, tugging at the soul... Cold shivers ran down Vaksin’s neck and back. It seemed to him that someone was breathing heavily above his head, as if uncle had stepped out of his frame and bent over his nephew... Vaksin grew unbearably afraid. He clenched his teeth in terror and held his breath. At last, when a May beetle flew in through the open window and began buzzing over his bed, he could bear it no longer and desperately yanked the bell-pull.
"Чик... чик... чик", – стучали за стеной часы. В сельской церкви на погосте зазвонил сторож. Звон был медленный, заунывный, за душу тянущий... По затылку и по спине Ваксина пробежали холодные мурашки. Ему показалось, что над его головой кто-то тяжело дышит, точно дядя вышел из рамы и склонился над племянником... Ваксину стало невыносимо жутко. Он стиснул от страха зубы и притаил дыхание. Наконец, когда в открытое окно влетел майский жук и загудел над его постелью, он не вынес и отчаянно дернул за сонетку.
“Demetri Osipych, was wollen Sie?” what do you want? (German) came the governess’s voice through the door a minute later.
– Деметрий Осипыч, was wollen Sie? что вы хотите? (нем.) – послышался через минуту за дверью голос гувернантки.
“Ah, is that you, Rosalia Karlovna?” Vaksin rejoiced. “Why trouble yourself? Gavrila could have come...”
– Ах, это вы, Розалия Карловна? – обрадовался Ваксин. – Зачем вы беспокоитесь? Гаврила мог бы...
“You yourself sent Havrila to town, and Glafira went off somewhere since evening... There’s no one home... Was wollen Sie doch?” What is it you want, then? (German)
– Хаврилу ви сами в город отпустил, а Глафира куда-то с вечера ушла... Никого нет дома... Was wollen Sie doch? Что же вы хотите? (нем.)
“I, dear woman, wanted to say this... You see... But do come in, don’t be shy! It’s dark in here...”
– Я, матушка, вот что хотел сказать... Тово... Да вы войдите, не стесняйтесь! У меня темно...
Into the bedroom came stout, red-cheeked Rosalia Karlovna, and stopped, standing in an expectant pose.
В спальную вошла толстая, краснощекая Розалия Карловна и остановилась в ожидательной позе.
“Sit down, dear woman... You see, the thing is...” – “What shall I ask her?” Vaksin thought, glancing sidelong at his uncle’s portrait and feeling his soul gradually settling into a calmer state. “What I actually wanted to ask you was... when the man goes into town tomorrow, don’t forget to tell him to... you know... stop and buy some cigarette papers... But do sit down!”
– Садитесь, матушка... Видите ли, в чем дело... – "О чем бы ее спросить?" – подумал Ваксин, косясь на портрет дяди и чувствуя, как душа его постепенно приходит в покойное состояние. – Я, собственно говоря, вот о чем хотел просить вас... Когда завтра человек отправится в город, то не забудьте приказать ему, чтобы он... тово... зашел гильз купить... Да вы садитесь!
“Papers? Very well! Was wollen Sie noch?” What else do you want? (German)
– Гильз? Хорошо! Was wollen Sie nocli? Что вы еще хотите? (нем.)
“Ich will...” I want... (German) “I don’t want anything, but... Do sit down! I’ll think of something else...”
– Ich will... Я хочу... (нем.) Ничего я не will, но... Да вы садитесь! Я еще что-нибудь надумаю...
“It is unbecoming for a maiden to stand in a man’s room... You are, I see, Demetri Osipych, a joker... a teaser... I understand... One does not wake a person over cigarette papers... I understand...”
– Неприлишно девице стоять в мужчинской комнат... Ви, я вижу, Деметрий Осипыч, шалюн... насмешкин... Я понимай... Из-за гильз шеловека не будят... Я понимай...
Rosalia Karlovna turned and went out. Somewhat calmed by the conversation with her, and ashamed of his own faintheartedness, Vaksin pulled the blanket over his head and shut his eyes. For some ten minutes he felt tolerably well, but then the same nonsense crept into his head again... He spat, groped for matches, and, without opening his eyes, lit a candle. But even the light did not help. To Vaksin’s frightened imagination it seemed that someone was looking out of the corner and that uncle’s eyes were blinking.
Розалия Карловна повернулась и вышла. Ваксин, несколько успокоенный беседой с ней и стыдясь своего малодушия, натянул на голову одеяло и закрыл глаза. Минут десять он чувствовал себя сносно, но потом в его голову полезла опять та же чепуха... Он плюнул, нащупал спички и, не открывая глаз, зажег свечу. Но и свет не помог. Напуганному воображению Ваксина казалось, что из угла кто-то смотрит и что у дяди мигают глаза.
“I’ll ring for her again, devil take her...” he decided. “I’ll tell her I’m ill... I’ll ask for drops.”
– Позвоню ей опять, чёррт бы ее взял... – порешил он. – Скажу ей, что я болен... Попрошу капель.
Vaksin rang. There was no answer. He rang again, and, as if in answer to his ringing, the bell rang out at the graveyard. Overcome with fear, all cold, he ran headlong out of the bedroom and, crossing himself, cursing himself for his faintheartedness, flew barefoot and in his underclothes to the governess’s room.
Ваксин позвонил. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз, и словно в ответ на его звон, зазвонили на погосте. Охваченный страхом, весь холодный, он выбежал опрометью из спальной и, крестясь, браня себя за малодушие, полетел босой и в одном нижнем к комнате гувернантки.
“Rosalia Karlovna!” he began in a trembling voice, knocking at the door. “Rosalia Karlovna! Are you... asleep? I... you know... I’m ill... Drops!”
– Розалия Карловна! – заговорил он дрожащим голосом, постучавшись в дверь. – Розалия Карловна! Вы... спите? Я... тово... болен... Капель!
There was no answer. All around reigned silence...
Ответа не последовало. Кругом царила тишина...
“I beg you... do you understand? I beg you! And what is this... squeamishness, I don’t understand, especially when a person is... ill? What a one you are, really, so terribly proper. At your age...”
– Я вас прошу... понимаете? Прошу! И к чему эта... щепетильность, не понимаю, в особенности, если человек... болен? Какая же вы, право, цирлих-манирлих. В ваши годы...
“I will tell your wife... An honest girl will not be given peace... When I lived with Baron Anzig and the baron wanted to come to me for matches, I understood... I understood at once what sort of matches, and I told the baroness... I am an honest girl...”
– Я вашей жена буду говорил... Не дает покой честный девушк... Когда я жил у барон Анциг и барон захотел ко мне приходить за спишки, я понимай... я сразу понимай, какие спишки, и сказала баронесс... Я честный девушк...
“Ah, what the devil do I care about your honesty? I am ill... and I’m asking for drops. Do you understand? I am ill!”
– Ах, на какого чёрта сдалась мне ваша честность? Я болен... и капель прошу. Понимаете? Я болен!
“Your wife is an honest, good woman, and you must love her. Ja!” Yes! (German) “She is noble! I do not wish to be her enemy!”
– Ваша жена честный, хороший женщин, и вы должны ее любить. Ja! Да! (нем.) Она благородный! Я не желай быть ее враг!
“You’re a fool, that’s all! Do you understand? A fool!”
– Дура вы, вот и всё! Понимаете? Дура!
Vaksin leaned against the doorframe, folded his arms across his chest, and waited for his fear to pass. To return to his own room, where the icon lamp flickered and uncle looked out of his frame, he had not the strength; yet to stand at the governess’s door in nothing but his underclothes was awkward in every respect. What was to be done? Two o’clock struck, and the fear still had not passed, had not lessened. The corridor was dark, and out of every corner something dark seemed to peer. Vaksin turned to face the doorframe, but at once it seemed to him that someone had given his nightshirt a slight tug from behind and touched his shoulder...
Вяксин оперся о косяк, сложил руки накрест и стал ждать, когда пройдет его страх. Вернуться в свою комнату, где мелькала лампадка и глядел из рамы дядюшка, не хватало сил, стоять же у дверей гувернантки в одном нижнем платье было неудобно во всех отношениях. Что было делать? Пробило два часа, а страх всё еще не проходил и не уменьшался. В коридоре было темно и из каждого угла глядело что-то темное. Ваксин повернулся лицом к косяку, но тотчас же ему показалось, что кто-то слегка дернул его сзади за сорочку и тронул за плечо...
“Devil take it... Rosalia Karlovna!”
– Чёрт подери... Розалия Карловна!
There was no answer. Vaksin irresolutely opened the door and glanced into the room. The virtuous German girl slept peacefully. A small night-light lit up the contours of her ample, health-breathing body. Vaksin went into the room and sat down on a wicker trunk standing by the door. In the presence of a sleeping but living creature he felt easier.
Ответа не последовало. Ваксин нерешительно открыл дверь и заглянул в комнату. Добродетельная немка безмятежно спала. Маленький ночник освещал рельефы ее полновесного, дышащего здоровьем тела. Ваксин вошел в комнату и сел на плетеный сундук, стоявший около двери. В присутствии спящего, но живого существа он почувствовал себя легче.
“Let her sleep, the little German...” he thought. “I’ll sit here a while, and when it grows light I’ll go... It gets light early now.”
"Пусть спит, немчура... – думал он. – Посижу у нее, а когда рассветет, выйду... Теперь рано светает".
Waiting for dawn, Vaksin curled up on the trunk, tucked his hand under his head, and fell to thinking.
В ожидании рассвета, Ваксин прикорнул на сундуке, подложил руку под голову и задумался.
“What nerves can do, though! A grown man, an educated man, a thinking man, and yet... devil knows what! It’s shameful, even”...
"Что значит нервы, однако! Человек развитой, мыслящий, а между тем... чёрт знает что! Совестно даже"...
Soon, listening to Rosalia Karlovna’s quiet, even breathing, he calmed down completely...
Скоро, прислушавшись к тихому, мерному дыханию Розалии Карловны, он совсем успокоился...
At six o’clock in the morning Vaksin’s wife, having returned from the Trinity Monastery and not finding her husband in the bedroom, went to the governess to ask her for some small change to pay off the cabman. Entering the German girl’s room, she beheld the following picture: on the bed, flung wide open from the heat, lay sleeping Rosalia Karlovna, while a few paces from her, on the wicker trunk, curled up like a cat, her husband snored the sleep of the righteous. He was barefoot and in his underclothes. What his wife said, and how foolish her husband’s face was when he woke, I leave to others to depict. I myself, in my weakness, lay down my arms.
В шесть часов утра жена Ваксина, воротившись от Троицы и не найдя мужа в спальной, отправилась к гувернантке попросить у нее мелочи, чтобы расплатиться с извозчиком. Войдя к немке, она увидала картину: на кровати, вся раскинувшись от жары, спала Розалия Карловна, а на сажень от нее, на плетеном сундуке, свернувшись калачиком, похрапывал сном праведника ее муж. Он был бос и в одном нижнем. Что сказала жена и как глупа была физиономия мужа, когда он проснулся, предоставляю изображать другим. Я же, в бессилии, слагаю оружие.
Notes
Примечания