Ninochka
Ниночка. (роман)
Headnote
1 Ninochka, subtitled ironically “a novel” (roman), is a short comic sketch Chekhov published in 1885, in the vein of the rapid-fire domestic farces he was turning out for the humor press in his mid-twenties. It is narrated in the first person by an unnamed friend of Pavel Sergeyevich Vikhlenev, a mild, hapless, bookish man who arrives one morning in a state of collapse: his young wife Ninochka has flown into a jealous rage over an old, harmless letter from a former student sweetheart, and will not be consoled. Vikhlenev begs the narrator – whom Ninochka trusts and admires – to go and talk sense into her.
The joke, delivered with Chekhov’s characteristic deadpan understatement, is that the narrator is Ninochka’s lover, and has been for a year; her tearful “jealous scene” was manufactured out of boredom, to cover her own guilt and to keep her husband pacified. The narrator dutifully performs the errand of reconciliation, is thanked and given a gift by the grateful, oblivious husband, and the affair continues – until, months later, Vikhlenev finally learns the truth by chance. His response is not rage but a kind of collapse into silence, and the story ends with the three of them settling into a quietly monstrous domestic arrangement: Ninochka keeps her place in the house, the narrator visits her as he pleases, and Vikhlenev retreats to the old storeroom.
The comedy is squarely at Vikhlenev’s expense – his sentimentality, his gratitude to the very man deceiving him, his “rag-doll” passivity even after the truth comes out – and the story offers no moral commentary beyond its own flat, ironic reporting.
(A NOVEL)
(РОМАН)
The door opens quietly, and in comes my good friend Pavel Sergeyevich Vikhlenev, a young man, but a careworn and sickly one. He is stooped, long-nosed, and gaunt, and altogether plain, but his face has such an artless, soft, doughy look about it that every time you glance at it you feel a strange urge to take it up in your five fingers, as it were, and feel out all the tenderheartedness and spiritual doughiness of my friend. Like all bookish men he is quiet, timid, and shy, but this time he is also, besides, pale and badly shaken about something.
Тихо отворяется дверь, и ко мне входит мой хороший приятель Павел Сергеевич Вихленев, человек молодой, но старообразный и болезненный. Он сутуловат, длиннонос и тощ и в общем некрасив, но зато физиономия у него такая простецкая, мягкая, расплывчатая, что всякий раз при взгляде на нее является странное желание забрать ее в пять перстов и как бы осязать всё мягкосердечие и душевную тестообразность моего приятеля. Как и все кабинетные люди, он тих, робок и застенчив, на этот же раз он, кроме того, еще бледен и чем-то сильно взволнован.
“What’s the matter with you?” I ask, peering into his pale face and slightly trembling lips. “Are you ill, or have you fallen out with your wife again? You don’t look like yourself!”
– Что с вами? – спрашиваю я, всматриваясь в его бледное лицо и слегка дрожащие губы. – Больны, что ли, или опять с женой не поладили? На вас лица нет!
Fidgeting a little and clearing his throat, Vikhlenev waves his hand and says:
Помявшись немного и покашляв, Вихленев машет рукой и говорит:
“Ninochka and I again... a to-do! Such grief, my dear fellow, that I haven’t slept all night and, as you see, I’m walking about half dead... The devil only knows! Other men aren’t touched by any amount of grief, they bear insults and losses and illnesses easily enough, but for me the merest trifle is enough to make me go to pieces and come apart at the seams!”
– Опять у меня с Ниночкой... комиссия! Такое, голубчик, горе, что всю ночь не спал и, как видите, чуть живой хожу... Чёрт меня знает! Других никаким горем не проймешь, легко сносят и обиды, и потери, и болезни, а для меня пустяка достаточно, чтоб я раскис и развинтился!
“But what happened?”
– Но что случилось?
“Nothing much... a little family drama. Well, I’ll tell you, if you like. Last evening my Ninochka didn’t go out anywhere, but stayed home, wanted to spend the evening with me. I was overjoyed, of course. In the evenings she usually goes off somewhere, to some gathering, and it’s only in the evenings that I’m ever home, so you can judge for yourself how I... rejoiced. Though you’ve never been married, and can’t judge how warm and snug you feel when, coming home from work, you find the thing you live for waiting for you... Ah!”
– Пустяки... маленькая семейная драма. Да я вам расскажу, если хотите. Вчера вечером моя Ниночка никуда не поехала, а осталась дома, захотела со мной вечер провести. Я, конечно, обрадовался. Вечером она обыкновенно уезжает куда-нибудь в собрание, а я только вечерами и бываю дома, можете же поэтому судить, как я тово... обрадовался. Впрочем, вы никогда не были женаты и не можете судить, как тепло и уютно чувствуешь себя, когда, придя с работы домой, застаешь то, для чего живешь... Ах!
Vikhlenev describes the charms of family life, wipes the sweat from his brow, and continues:
Вихленев описывает прелести семейной жизни, вытирает со лба пот и продолжает:
“Ninochka wanted to spend the evening with me... But you know what I’m like! I’m a dull man, heavy, humorless. What fun is there with me? Always with my drawings, my filters, my soil surveys. I can’t play games, can’t dance, can’t crack a joke... good for nothing, and Ninochka, you’ll agree, is young, fashionable... youth has its rights, doesn’t it? Well, I began showing her pictures, this and that little thing, told her a bit of this and that... And then I remembered I had some old letters lying in my desk, and among those letters there are some killingly funny ones! Back in my student days I had friends who wrote cleverly, the rascals! You read them and split your sides. I pulled these letters out of the desk and started reading them to Ninochka. I read her one letter, then another, then a third... and suddenly – stop the presses! In one letter, you see, there turned up the phrase: ‘Katya sends her regards.’ For a jealous wife such phrases are a knife to the heart, and my Ninochka is Othello in a skirt. Down came a shower of questions on my unlucky head: who is this little Katya? how? why? So I explained to her that this Katenka had been something like a first love... something student-ish, young, green, of no importance whatever. Every young fellow, I said, has his little Katyas, there’s no getting around it... My Ninochka wouldn’t listen! She imagined the devil knows what, and burst into tears. After the tears, hysterics. ‘You’re vile,’ she cries, ‘disgusting! You’re hiding your past from me! That means,’ she cries, ‘you have some Katka or other even now, and you’re hiding her!’ I pleaded and pleaded with her, but it was no use... Male logic can never get the better of female logic. In the end I begged her forgiveness, on my knees... I crawled, and it did no good at all. So we went to bed in the midst of the hysterics: she in her room, I on the sofa in mine... This morning she won’t look at me, sulks, and addresses me with the formal ‘you.’ She’s threatening to move in with her mother. And she probably will, I know her character!”
– Ниночка захотела провести со мной вечерок... А вы ведь знаете, какой я! Человек я скучный, тяжелый, неостроумный. Какое со мной веселье? Вечно я со своими чертежами, фильтром да почвой. Ни поиграть, ни потанцевать, ни побалагурить... ни на что я не способен, а ведь Ниночка, согласитесь, молодая, светская... Молодость имеет свои права... не так ли? Ну, стал я ей показывать картинки, разные вещички, то да се... рассказал кое-что... Кстати тут вспомнил, что у меня в столе лежат старые письма, а между этими письмами пресмешные попадаются! Во времена студенчества были у меня приятели: ловко писали, бестии! Читаешь – кишки порвешь. Вытащил я из стола эти письма и давай Ниночке читать. Прочел я ей одно письмо, другое, третье... и вдруг – стоп машина! В одном письме, знаете ли, попалась фраза: "Кланяется тебе Катя". Для ревнивой супруги такие фразы нож острый, а моя Ниночка – Отелло в юбке. Посыпались на мою несчастную голову вопросы: кто эта Катенька? да как? да почему? Я ей и рассказываю, что эта Катенька была чем-то вроде первой любви... что-то этакое студенческое, молодое, зеленое, чему никакого значения нельзя придавать. У всякого, говорю, юнца есть свои Катеньки, нельзя без этого... Не слушает моя Ниночка! Вообразила чёрт знает что и в слезы. После слез истерика. "Вы, кричит, гадки, мерзки! Вы скрываете от меня свое прошлое! Стало быть, кричит, у вас и теперь есть какая-нибудь Катька, да вы скрываете!" Убеждал, убеждал я ее, но ни к чему... Мужской логике никогда не совладать с женской. Наконец, прощения просил, на коленках... ползал, и хоть бы тебе что. Так и легли спать с истерикой: она у себя, а я у себя на диване... Сегодня утром не глядит, дуется и выкает. Обещает переехать к матери. И наверное переедет, я знаю ее характер!
“M-hm, an unpleasant business.”
– М-да, неприятная история.
“Women are incomprehensible to me! Well, suppose Ninochka is young, high-minded, squeamish, suppose such coarseness as this Katenka business can’t help but revolt her... suppose it. But is it really so hard to forgive? Say I’m at fault, but I did beg forgiveness, I crawled on my knees! I even – if you want to know – wept!”
– Непонятны мне женщины! Ну, допустим, Ниночка молода, нравственна, брезглива, ее не может не коробить такая проза, как Катенька; допустим... но неужели простить трудно?.. Пусть я виноват, но ведь я просил прощения, на коленях ползал! Я, если хотите знать, даже... плакал!
“Yes, women are a great riddle.”
– Да, женщины большая загадка.
“My dear fellow, my dear good friend, you have great influence over Ninochka, she respects you, she looks up to you as an authority. I beg you, go and see her, use all your influence, and make her understand how wrong she is... I’m suffering, my dear friend!.. If this business goes on one more day I won’t be able to bear it. Go and see her, my dear fellow!..”
– Голубчик мой, дорогой, вы имеете над Ниночкой большое влияние, она уважает вас, видит в вас авторитет. Умоляю вас, съездите к ней, употребите всё ваше влияние и втолкуйте ей, как она неправа... Я страдаю, мой дорогой!.. Если эта история продолжится еще на день, то я не вынесу. Съездите, голубчик!..
“But would it be proper?”
– Но удобно ли это будет?
“Why improper? You two have been friends since childhood almost, she trusts you... Go, be a friend!”
– Отчего же неудобно? Вы с ней друзья чуть ли не с детства, она верит вам... Съездите, будьте другом!
Vikhlenev’s tearful pleading moves me. I get dressed and go to see his wife. I find Ninochka at her favorite occupation: she is sitting on the sofa, one leg crossed over the other, squinting at the air with her pretty little eyes, doing nothing at all... Seeing me, she jumps up from the sofa and runs to me... Then she glances around, quickly shuts the door, and hangs on my neck with the lightness of a feather. (Let the reader not think this a misprint... A whole year has now gone by since I began sharing with Vikhlenev his marital duties.)
Слезные мольбы Вихленева меня трогают. Я одеваюсь и еду к его жене. Застаю я Ниночку за ее любимым занятием: она сидит на диване, положив нога на ногу, щурит на воздух свои хорошенькие глазки и ничего не делает... Увидав меня, она прыгает с дивана и подбегает ко мне... Затем она оглядывается, быстро затворяет дверь и с легкостью перышка повисает на моей шее. (Да не подумает читатель, что здесь опечатка... Вот уже год прошел, как я разделяю с Вихленевым его супружеские обязанности.)
“What have you gone and invented again, you little wretch?” I ask Ninochka, seating her beside me.
– Ты что же это опять, бестия, выдумала? – спрашиваю я Ниночку, усаживая ее рядом с собой.
“What do you mean?”
– Что такое?
“Cooking up more torment for your lawful husband again! He was at my place today already and told me the whole business about Katenka.”
– Опять ты для своего благоверного муку изобрела! Сегодня уж он был у меня и всё рассказал про Катеньку.
“Ah... that! A fine one to go complaining to!..”
– Ах... это! Нашел кому жаловаться!..
“What happened between the two of you?”
– Что у вас тут вышло?
“Oh, nothing much... Last night I was bored... it made me angry that there was nowhere for me to go, so out of spite I latched onto his Katenka. I cried from boredom, and how were you going to explain that crying to him?”
– Так, пустяки... Вчера вечером скучно было... взяло зло, что некуда мне ехать, ну с досады и прицепилась к его Катеньке. Заплакала я от скуки, а как ты объяснишь ему этот плач?
“But that, my dear, is cruel, inhuman. He’s high-strung as it is, and you go on tormenting him with your scenes.”
– Но ведь это, душа моя, жестоко, бесчеловечно. Он и так нервен, а ты еще его своими сценами донимаешь.
“It’s nothing, he likes it when I’m jealous over him... Nothing draws attention away like a bit of false jealousy... But let’s drop this conversation... I don’t like it when you start talking about my old rag of a husband... I’m sick enough of him as it is... Let’s have tea instead...”
– Ничего, он любит, когда я его ревную... Ничем так не отведешь глаз, как фальшивой ревностью... Но оставим этот разговор... Я не люблю, когда ты начинаешь разговор про моего тряпку... Он и так уж надоел мне... Давай лучше чай пить...
“But all the same, you ought to stop tormenting him... It’s pitiful to look at him, you know... He describes his family happiness so sincerely and honestly, and believes so in your love, that it’s almost eerie... You really ought to force yourself somehow, be affectionate, tell a little lie... One word from you is enough to make him feel he’s in seventh heaven.”
– Но все-таки ты перестань его мучить... На него, знаешь, глядеть жалко... Он так искренно и честно расписывает свое семейное счастье, и так верит в твою любовь, что даже жутко делается... Уж ты как-нибудь пересиль себя, приласкайся, соври... Одного твоего слова достаточно, чтобы он почувствовал себя на седьмом небе.
Ninochka pouts and frowns, but all the same, when a little later Vikhlenev comes in and glances timidly into my face, she smiles cheerfully and caresses him with her eyes.
Ниночка надувает губки и хмурится, но все-таки, когда немного погодя входит Вихленев и робко заглядывает мне в лицо, она весело улыбается и ласкает его взглядом.
“Just in time for tea!” she says to him. “What a clever man I have, never late... Will you have cream or lemon?”
– Как раз к чаю пришел! – говорит она ему. – Умный ты у меня, никогда не опаздываешь... Тебе со сливками или с лимоном?
Vikhlenev, not expecting such a welcome, is touched. He kisses his wife’s hand with feeling, embraces me, and this embrace comes off so absurdly and awkwardly that Ninochka and I both turn red...
Вихленев, не ожидавший такой встречи, умиляется. Он с чувством целует жене руку, обнимает меня, и это объятие выходит так нелепо и некстати, что я и Ниночка – оба краснеем...
“Blessed are the peacemakers!” the happy husband clucks merrily. “You managed to talk her round – and why? Because you’re a man of the world, you’ve moved in society, you know all these subtleties of the female heart! Ha-ha-ha! I’m a lump, a lazy old badger! One word is all that’s needed, and I say ten! One should kiss her little hand or do something else, and instead I start whimpering! Ha-ha-ha!”
– Блаженны миротворцы! – весело кудахтает счастливый муж. – Вам вот удалось убедить ее – почему? А потому, что вы человек светский, вращались в обществе, знаете все эти тонкости по части женского сердца! Ха-ха-ха! Я тюлень, байбак! Нужно слово сказать, а я десять... Нужно ручку поцеловать или что другое, а я ныть начинаю! Ха-ха-ха!
After tea Vikhlenev leads me off to his study, takes hold of my button, and mutters:
После чаю Вихленев ведет меня к себе в кабинет, берет за пуговицу и бормочет;
“I don’t know how to thank you enough, my dear fellow! Believe me, I suffered so, tormented myself so, and now I’m as happy as can be! And this isn’t the first time you’ve hauled me out of a dreadful situation. My dear friend, don’t refuse me! I have a little thing here... namely, a little locomotive that I built myself... I got a medal for it at the exhibition... Take it as a token of my gratitude... my friendship!.. Do me this favor!”
– Не знаю, как и благодарить вас, дорогой мой! Вы верите, я так страдал, мучился, а теперь так счастлив, хоть отбавляй! И это уж не впервой вы вывозите меня из ужасного положения. Дружок мой, не откажите мне! У меня есть одна вещичка... а именно, маленький локомотив, что я сам сделал... я за него медаль на выставке получил... Возьмите его в знак моей признательности... дружбы!.. Сделайте мне такое одолжение!
Naturally, I decline it every way I can, but Vikhlenev is relentless, and willy-nilly I accept his precious gift.
Понятно, я всячески отнекиваюсь, но Вихленев неумолим, и я волей-неволей принимаю его дорогой подарок.
Days, weeks, months go by... and sooner or later the accursed truth opens itself before Vikhlenev in all its filthy grandeur. Learning the truth by chance, he turns terribly pale, lies down on the sofa, and stares dully at the ceiling... Not a single word is spoken. The soul’s pain must express itself in some movement or other, and so he begins tossing tormentedly on his sofa from side to side. His rag-doll nature confines itself to these movements alone.
Проходят дни, недели, месяцы... и рано или поздно проклятая истина раскрывается перед Вихленевым во всем своем поганом величии. Узнав случайно истину, он страшно бледнеет, ложится на диван и тупо глядит в потолок... При этом не говорится ни одного слова. Душевная боль должна выразиться в каких-нибудь движениях, и вот он начинает мучительно ворочаться на своем диване с боку на бок. Этими движениями и ограничивается его тряпичная натура.
A week later, having recovered a little from the news that struck him down, Vikhlenev comes to see me. We are both embarrassed and don’t look at each other... I start babbling nonsense, neither here nor there, about free love, marital egotism, submission to fate.
Через неделю, немного оправившись от поразившей его новости, Вихленев приходит ко мне. Оба мы смущены и не глядим друг на друга... Я начинаю ни к селу ни к городу нести ахинею о свободной любви, супружеском эгоизме, покорности судьбе.
“That’s not what I’m here about...” he interrupts me gently. “All of that I understand perfectly well. No one is to blame in matters of feeling. But I’m interested in the other side of the affair, the purely practical side. I don’t know the first thing about life, my dear fellow, and where it’s a matter of proprieties, of social conventions, there I’m completely at sea. You, my dear friend, will help me. Tell me, how is Ninochka to go on now! Should she keep on living with me, or do you think it would be better for her to move to your place?”
– Я не о том... – перебивает он меня кротко. – Всё это я отлично понимаю. В чувстве никто не виноват. Но меня интересует другая сторона дела, чисто практическая. Я, голубчик, жизни совсем не знаю, и где дело касается обрядностей, условий света, там я совсем швах. Вы, дорогой мой, поможете мне. Скажите, как теперь Ниночке быть! Продолжать ли ей жить у меня, или же вы сочтете лучшим, чтоб она к вам переехала?
We deliberate not long and settle on the following arrangement: Ninochka stays on living with Vikhlenev, I go to see her whenever I please, and Vikhlenev takes for himself the corner room that used to be the storeroom. That room is a bit damp and dark, and the way into it is through the kitchen, but on the other hand one can shut oneself up in it splendidly and not be a thorn in anyone’s eye.
Мы недолго совещаемся и останавливаемся на таком решении: Ниночка остается жить у Вихленева, я езжу к ней, когда мне вздумается, а Вихленев берет себе угловую комнату, где раньше была кладовая. Эта комната немного сыра и темна, ход в нее чрез кухню, но зато в ней можно отлично закупориться и не быть ни в чьем глазу спицей.
Notes
Примечания