A NIGHT IN THE CEMETERY

(A CHRISTMASTIDE TALE)

НОЧЬ НА КЛАДБИЩЕ

(СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ)

"Tell us something frightening, Ivan Ivanych!"

– Расскажите, Иван Иваныч, что-нибудь страшное!

Ivan Ivanych twirled his mustache, cleared his throat, smacked his lips, and, drawing closer to the young ladies, began:

Иван Иваныч покрутил ус, кашлянул, причмокнул губами и, придвинувшись к барышням, начал:

"My story begins the way all the best Russian tales generally begin: I was, I must confess, drunk... I was seeing in the New Year at the home of an old friend of mine, and I got as tight as forty thousand brothers. In my own defense I must say that I did not get drunk out of joy. To rejoice over such nonsense as a new year is, in my opinion, absurd and unworthy of a human mind. The new year is just as much rubbish as the old one, with the sole difference that the old year was bad, while the new one is always worse... In my opinion, on meeting the new year one ought not to rejoice but to suffer, to weep, to make an attempt on one’s own life. One must not forget that the newer the year, the nearer one is to death, the broader the bald spot, the more winding the wrinkles, the older the wife, the more the children, the less the money..."

– Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания: был я, признаться, выпивши... Встречал я Новый год у одного своего старинного приятеля и нализался, как сорок тысяч братьев. В свое оправдание должен я сказать, что напился я вовсе не с радости. Радоваться такой чепухе, как новый год, по моему мнению, нелепо и недостойно человеческого разума. Новый год такая же дрянь, как и старый, с тою только разницею, что старый год был плох, а новый всегда бывает хуже... По-моему, при встрече нового года нужно не радоваться, а страдать, плакать, покушаться на самоубийство. Не надо забывать, что чем новее год, тем ближе к смерти, тем обширнее плешь, извилистее морщины, старее жена, больше ребят, меньше денег...

"And so I drank from grief... When I left my friend’s, the cathedral clock struck exactly two. The weather outside was the vilest imaginable... The devil himself couldn’t have told whether it was winter or autumn. Such darkness all around that you could put your eye out on it: you look and look and see nothing, as if you’d been shut up in a can of boot-blacking. The rain was lashing down... A cold, sharp wind was drawing out terrible notes; it howled, it wept, it moaned, it shrieked, as if a witch herself were conducting the orchestra of nature. Underfoot the slush sobbed plaintively; the streetlamps looked dim, like weeping widows... Poor nature was living through a Friedrich-heraus... In short, it was weather that a thief or a brigand might have rejoiced in, but not I, a humble and tipsy townsman. It plunged me into a mournful frame of mind..."

Итак, напился я с горя... Когда я вышел от приятеля, то соборные часы пробили ровно два. Погода на улице стояла подлейшая... Сам чёрт не разберет, была то зима или осень. Темнота кругом такая, что хоть глаза выколи: глядишь-глядишь и ничего не видишь, словно тебя в жестянку с ваксой посадили. Порол дождь... Холодный и резкий ветер выводил ужасные нотки; он выл, плакал, стонал, визжал, точно в оркестре природы дирижировала сама ведьма. Под ногами жалобно всхлипывала слякоть; фонари глядели тускло, как заплаканные вдовы... Бедная природа переживала фридрих-гераус... Короче, была погода, которой порадовался бы тать и разбойник, но не я, смиренный и пьяненький обыватель. Меня повергла она в грустное настроение...

"’Life – one long dreary business... – I philosophized, splashing through the mud and reeling. – An empty, colorless vegetating... a mirage... The days pass one after another, the years after the years, and you’re the same beast you always were... More years will pass, and you’ll remain the very same Ivan Ivanovich, drinking, snacking, sleeping... In the end they’ll bury you, blockhead, in the ground, they’ll eat memorial pancakes at your expense and say: he was a good man, but a pity, the scoundrel, he left so little money!’"

"Жизнь – канитель... – философствовал я, шлепая по грязи и пошатываясь. – Пустое, бесцветное прозябание... мираж... Дни идут за днями, годы за годами, а ты всё такая же скотина, как и был... Пройдут еще годы, и ты останешься всё тем же Иваном Ивановичем, выпивающим, закусывающим, спящим... В конце концов закопают тебя, болвана, в могилу, поедят на твой счет поминальных блинов и скажут: хороший был человек, но жалко, подлец, мало денег оставил!.."

"I was walking from Meshchanskaya to Presnya – a respectable distance for a man in drink... Making my way through dark, narrow lanes, I did not meet a single living soul, did not hear a single living sound. Afraid of getting my galoshes full, I walked at first on the pavement, then, when despite my precautions my galoshes began to squelch plaintively, I turned onto the roadway: there’s less chance there of running into a post or falling into a ditch..."

Шел я с Мещанской на Пресню – дистанция для выпившего почтенная... Пробираясь по темным и узким переулкам, я не встретил ни одной живой души, не услышал ни одного живого звука. Боясь набрать в калоши, я сначала шел по тротуару, потом же, когда, несмотря на предосторожности, мои калоши начали жалобно всхлипывать, я свернул на дорогу: тут меньше шансов наткнуться на тумбу или свалиться в канаву...

"My path was wrapped in a cold, impenetrable dark; at first I passed dimly burning streetlamps along the way, but then, when I had gone through two or three lanes, even that comfort vanished. I had to feel my way... Peering into the gloom and hearing the wind’s plaintive howling above me, I hurried on... My soul was gradually filling with an inexplicable dread... That dread turned to horror when I began to notice that I had lost my way, had strayed from my path."

Мой путь был окутан холодной, непроницаемой тьмой; сначала я встречал по дороге тускло горящие фонари, потом же, когда я прошел два-три переулка, исчезло и это удобство. Приходилось пробираться ощупью... Вглядываясь в потемки и слыша над собой жалобный вой ветра, я торопился... Душу мою постепенно наполнял неизъяснимый страх... Этот страх обратился в ужас, когда я стал замечать, что я заблудился, сбился с пути.

"’Cabby!’ I shouted."

"Извозчик!" – закричал я.

"No answer came... So I resolved to go straight ahead, wherever my eyes might lead me, at random, in the hope that sooner or later I would come out onto a main street, where there are streetlamps and cabbies. Not looking back, afraid to glance to either side, I broke into a run... A sharp, cold wind blew against me, a heavy rain lashed at my eyes... Now I ran along the pavements, now along the roadway... How my forehead survived its frequent encounters with posts and lamp-standards is altogether beyond me."

Ответа не последовало... Тогда я порешил идти прямо, куда глаза глядят, зря, в надежде, что рано или поздно я выйду на большую улицу, где есть фонари и извозчики. Не оглядываясь, боясь взглянуть в сторону, я побежал... Навстречу мне дул резкий, холодный ветер, в глаза хлестал крупный дождь... То я бежал по тротуарам, то по дороге... Как уцелел мой лоб после частых прикосновений к тумбам и фонарным столбам, мне решительно непонятно.

Ivan Ivanych drank off a glass of vodka, twirled his other mustache, and went on:

Иван Иваныч выпил рюмку водки, покрутил другой ус и продолжал:

"I don’t remember how long I ran... I remember only that in the end I stumbled and struck myself painfully against some strange object... I could not see it, but feeling it, I got the impression of something cold, wet, smoothly polished... I sat down on it to rest... I won’t abuse your patience, but I’ll say only that when, a little later, I struck a match to light a cigarette, I saw that I was sitting on a gravestone..."

– Не помню, как долго я бежал... Помню только, что в конце концов я споткнулся и больно ударился о какой-то странный предмет... Видеть его я не мог, а осязавши, я получил впечатление чего-то холодного, мокрого, гладко ошлифованного... Я сел на него, чтобы отдохнуть... Не стану злоупотреблять вашим терпением, а скажу только, что, когда, немного спустя, я зажег спичку, чтобы закурить папиросу, я увидел, что я сижу на могильной плите...

"I, who up to then had seen nothing around me but darkness, and had heard not a single human sound, on seeing the gravestone leapt up in horror and shut my eyes... Taking a step away from the stone, I stumbled against another object... And picture my horror! It was a wooden cross..."

Я, не видевший тогда вокруг себя ничего, кроме тьмы, и не слышавший ни одного человеческого звука, увидев могильную плиту, в ужасе закрыл глаза и вскочил... Сделав шаг от плиты, я наткнулся на другой предмет... И представьте мой ужас! Это был деревянный крест...

"’My God, I’ve ended up in a cemetery! – I thought, covering my face with my hands and sinking down onto the stone. – Instead of going to Presnya, I’ve wandered off to Vagankovo!’"

"Боже мой, я попал на кладбище! – подумал я, закрывая руками лицо и опускаясь на плиту. – Вместо того, чтобы идти в Пресню, я побрел в Ваганьково!"

"I am not afraid of cemeteries, nor of the dead... I am free of superstitions and long ago got rid of my old nurse’s fairy tales, but finding myself among silent graves on a dark night, when the wind was moaning and thoughts one gloomier than the next were wandering through my head, I felt my hair stand on end and an inward cold spread down my spine..."

Не боюсь я ни кладбищ, ни мертвецов... Свободен я от предрассудков и давно уже отделался от нянюшкиных сказок, но, очутившись среди безмолвных могил темною ночью, когда стонал ветер и в голове бродили мысли одна мрачнее другой, я почувствовал, как волосы мои стали дыбом и по спине разлился внутренний холод...

"’It can’t be! – I comforted myself. – It’s an optical illusion, a hallucination... All this only seems so to me because Depré, Bauer, and Arabazhi are sitting in my head... Coward!’"

"Не может быть! – утешал я себя. – Это оптический обман, галлюцинация... Всё это кажется мне от того, что в моей голове сидят Депре, Бауэр и Арабажи... Трус!"

"And even as I was bracing myself up this way, I heard quiet footsteps... Someone was walking slowly, but... those were not human footsteps... they were too quiet, too small for a human being..."

И в то время, когда я бодрил себя таким образом, я услышал тихие шаги... Кто-то медленно шел, но... то были не человеческие шаги... для человека они были слишком тихи и мелки...

"’A corpse,’ I thought."

"Мертвец", – подумал я.

"At last this mysterious ’someone’ came up to me, touched my knee, and sighed... After that I heard a howl... The howl was terrible, a graveyard howl, one that clutched at the soul... If it’s frightening enough to listen to nurses telling tales of howling corpses, then what is it to hear the very howl itself! I went numb and turned to stone with horror... Depré, Bauer, and Arabazhi leapt clean out of my head, and not a trace remained of my drunken state... It seemed to me that if I opened my eyes and risked a glance into the dark, I would see a pale-yellow, bony face, a half-rotted shroud..."

Наконец этот таинственный "кто-то" подошел ко мне, коснулся моего колена и вздохнул... Засим я услышал вой... Вой был ужасный, могильный, тянущий за душу... Если вам страшно слушать нянек, рассказывающих про воющих мертвецов, то каково же слышать самый вой! Я отупел и окаменел от ужаса... Депре, Бауэр и Арабажи выскочили из головы, и от пьяного состояния не осталось и следа... Мне казалось, что если я открою глаза и рискну взглянуть на тьму, то увижу бледно-желтое, костлявое лицо, полусгнивший саван...

"’God, if only morning would come sooner,’ I prayed."

"Боже, хоть бы скорее утро", – молился я.

"But before morning came, I had to live through one horror beyond words, beyond description. Sitting on the stone and listening to the howl of the grave’s inhabitant, I suddenly heard new footsteps... Someone, treading heavily and evenly, was coming straight at me... Drawing level with me, this new arrival from the grave sighed, and a minute later a cold, bony hand came down heavily on my shoulder... I lost consciousness."

Но, пока наступило утро, мне пришлось пережить один невыразимый и не поддающийся описанию ужас. Сидя на плите и слушая вой обитателя могилы, я вдруг услышал новые шаги... Кто-то, тяжело и мерно ступая, шел прямо на меня... Поравнявшись со мной, новый выходец из могилы вздохнул, и минуту спустя холодная, костлявая рука тяжело опустилась на мое плечо... Я потерял сознание.

Ivan Ivanych drank off a glass of vodka and grunted.

Иван Иваныч выпил рюмку водки и крякнул.

"Well?" the young ladies asked him.

– Ну? – спросили его барышни.

"I came to in a small square room... Through the one barred little window the dawn was faintly breaking. ’Well,’ I thought, ’so this means the dead have dragged me off into their own vault’... But what was my joy when I heard human voices behind the wall:"

– Очнулся я в маленькой квадратной комнате... В единственное решетчатое окошечко слабо пробивался рассвет... "Ну, – подумал я, – это, значит, меня мертвецы к себе в склеп затащили"... Но какова была моя радость, когда я услышал за стеной человеческие голоса:

"’Where did you get him?’ someone’s bass voice was demanding."

"Где ты его взял?" – допрашивал чей-то бас.

"’Over by Belobrysov’s monument shop, your honor,’ answered another bass, ’where the gravestones and crosses are set out. I look, and there he is, sitting and hugging a monument, and some dog is howling beside him... Must’ve been drinking...’"

"Около монументной лавки Белобрысова, ваше благородие, – отвечал другой бас, – где памятники и кресты выставлены. Гляжу, а он сидит и обнимает памятник, а около него чей-то пес воет... Должно, выпивши..."

"In the morning, when I woke up, they let me out..."

Утром, когда я проснулся, меня выпустили...

Notes

Примечания

A Night in the Cemetery

Cite this passage

Support this project