Well, the Public!
Ну, публика!
Headnote
1 Well, the Public! (Nu, publika!) is a brief comic sketch from 1885, part of the great wave of short pieces Chekhov turned out for the humor press in the mid-1880s while training as a physician. Its setting is a night train – a favorite Chekhov stage of this period, cramped and dimly lit, where strangers are thrown together with nowhere to retreat.
The head conductor Podtyagin, needled by his own conscience into a fit of diligence, rouses himself at one in the morning to go check tickets he has no urgent need to check. He wakes a sick, sleepless passenger who has just managed, with morphine, to doze off. What follows is a small, escalating comedy of good intentions gone wrong: the passenger’s genuine suffering curdles into righteous fury, the surrounding “public” takes up the cry against the conductor, a stationmaster is fetched to arbitrate and only makes things worse, and two self-appointed champions – an engineer and a colonel – threaten Podtyagin with a formal complaint unless he apologizes. When he finally does apologize, it only reopens the wound. Beaten down, he retreats to the staff car and drinks.
The story’s shape is pure Chekhovian irony: a man punished for doing his job precisely because he tries to do it conscientiously, caught between an abstract duty (“the service requires it”) and the concrete, understandable anger of a suffering individual, with an amplifying chorus of bystanders who have heard only half the story. There is no villain – everyone involved is behaving more or less reasonably from where they stand – which is what makes the farce sting. The final line, Podtyagin abandoning his resolutions and reaching for the bottle, closes the loop with the moralizing self-address that opens the story.
“Enough, I won’t drink anymore!.. Not... not on any account! It’s high time I came to my senses. I must work, I must labor... You love to draw a wage, so work honestly, diligently, conscientiously, sparing neither comfort nor sleep. Away with your idling... You’ve grown used, brother, to drawing your wage for nothing, and that’s a bad thing... a bad thing...”
– Шабаш, не буду больше пить!.. Ни... ни за что! Пора уж за ум взяться. Надо работать, трудиться... Любишь жалованье получать, так работай честно, усердно, по совести, пренебрегая покоем и сном. Баловство брось... Привык, брат, задаром жалованье получать, а это вот и нехорошо... и нехорошо...
Having recited to himself several homilies of this kind, the head conductor Podtyagin begins to feel an irresistible urge toward labor. It is already past one in the morning, but despite this he rouses the conductors and, together with them, goes through the carriages to check the tickets.
Прочитав себе несколько подобных нравоучений, обер-кондуктор Подтягин начинает чувствовать непреодолимое стремление к труду. Уже второй час ночи, но, несмотря на это, он будит кондукторов и вместе с ними идет по вагонам контролировать билеты.
“Your-r... tickets!” he calls out, cheerfully clicking his little punch-pliers.
– Вашш... билеты! – выкрикивает он, весело пощелкивая щипчиками.
Sleepy figures, wrapped in the half-dark of the carriage, give a start, shake their heads, and hand over their tickets.
Сонные фигуры, окутанные вагонным полумраком, вздрагивают, встряхивают головами и подают свои билеты.
“Your-r... tickets!” Podtyagin addresses a second-class passenger, a gaunt, sinewy man wrapped in a fur coat and blanket and hemmed in by pillows. “Your-r... tickets!”
– Вашш... билеты! – обращается Подтягин к пассажиру II класса, тощему, жилистому человеку, окутанному в шубу и одеяло и окруженному подушками. – Вашш... билеты!
The sinewy man does not answer. He is sunk in sleep. The head conductor touches his shoulder and impatiently repeats:
Жилистый человек не отвечает. Он погружен в сон. Обер-кондуктор трогает его за плечо и нетерпеливо повторяет:
“Your-r... tickets!”
– Вашш... билеты!
The passenger starts, opens his eyes, and stares at Podtyagin in horror.
Пассажир вздрагивает, открывает глаза и с ужасом глядит на Подтягина.
“What? Who? Eh?”
– Что? Кто? а?
“You’re being told in plain human speech: your-r... tickets! Be so-o kind!”
– Вам говорят по-челаэчески: вашш... билеты! Па-атрудитесь!
“My God!” groans the sinewy man, pulling a tearful face. “Lord, my God! I suffer from rheumatism... I haven’t slept for three nights, I took morphine on purpose so as to fall asleep, and you... with your ticket! Why, it’s merciless, inhuman! If you knew how hard it is for me to fall asleep, you wouldn’t trouble me with such nonsense... Merciless, absurd! And what do you need my ticket for, anyway? It’s simply stupid!”
– Боже мой! – стонет жилистый человек, делая плачущее лицо. – Господи, боже мой! Я страдаю ревматизмом... три ночи не спал, нарочно морфию принял, чтоб уснуть, а вы... с билетом! Ведь это безжалостно, бесчеловечно! Если бы вы знали, как трудно мне уснуть, то не стали бы беспокоить меня такой чепухой... Безжалостно, нелепо! И на что вам мой билет понадобился? Глупо даже!
Podtyagin deliberates whether to take offense or not – and decides to take offense.
Подтягин думает, обидеться ему или нет, – и решает обидеться.
“Don’t you shout here! This isn’t a tavern!” he says.
– Вы здесь не кричите! Здесь не кабак! – говорит он.
“Well, in a tavern people are more humane...” the passenger coughs. “Now go and try falling asleep a second time! And it’s a remarkable thing: I’ve traveled the whole of abroad, and nobody there ever asked me for a ticket, but here it’s as if the devil himself keeps nudging their elbow, again and again, again and again!..”
– Да в кабаке люди человечней... – кашляет пассажир. – Изволь я теперь уснуть во второй раз! И удивительное дело: всю заграницу объездил, и никто у меня там билета не спрашивал, а тут, словно чёрт их под локоть толкает, то и дело, то и дело!..
“Well then, go abroad, if you like it so much there!”
– Ну, и поезжайте за границу, ежели вам там нравится!
“Stupid, sir! Yes! It’s not enough that they half kill the passengers with fumes, stuffiness, and drafts – now they want, damn it, to finish them off with red tape besides. He needs a ticket, if you please! What zeal, I must say! If it were done for the sake of some inspection, well and good, but half the train is riding without tickets as it is!”
– Глупо, сударь! Да! Мало того, что морят пассажиров угаром, духотой и сквозняком, так хотят еще, чёрт ее подери, формалистикой добить. Билет ему понадобился! Скажите, какое усердие! Добро бы это для контроля делалось, а то ведь половина поезда без билетов едет!
“Now listen here, sir!” Podtyagin flares up. “Kindly substantiate your claims! And if you don’t stop shouting and disturbing the public, I shall be compelled to put you off at the station and draw up a report on the matter!”
– Послушайте, господин! – вспыхивает Подтягин. – Вы извольте подтвердить ваши доводы! И ежели вы не перестанете кричать и беспокоить публику, то я принужден буду высадить вас на станции и составить акт об этом факте!
“This is outrageous!” the public indignantly murmurs. “Pestering a sick man! Listen here, do have some pity!”
– Это возмутительно! – негодует публика. – Пристает к больному человеку! Послушайте, да имейте же сожаление!
“But it’s they themselves who are cursing!” Podtyagin funks it. “Very well, I won’t take the ticket... As you please... Only, you know yourselves, my service requires it... If it weren’t for the service, why, of course... You may even ask the stationmaster... Ask whoever you like...”
– Да ведь они сами ругаются! – трусит Подтягин. – Хорошо, я не возьму билета... Как угодно... Только ведь, сами знаете, служба моя этого требует... Ежели б не служба, то, конечно... Можете даже начальника станции спросить... Кого угодно спросите...
Podtyagin shrugs his shoulders and moves away from the sick man. At first he feels offended and somewhat put upon; but then, having gone through two or three more carriages, he begins to feel in his head-conductorly breast a certain uneasiness, resembling pangs of conscience.
Подтягин пожимает плечами и отходит от больного. Сначала он чувствует себя обиженным и несколько третированным, потом же, пройдя вагона два-три, он начинает ощущать в своей обер-кондукторской груди некоторое беспокойство, похожее на угрызения совести.
“Really, I oughtn’t to have woken the sick man,” he thinks. “Still, it’s not my fault... They imagine I do it out of pure caprice, from having nothing better to do, and they don’t know that the service requires it. If they don’t believe me, why, I can bring the stationmaster to them.”
"Действительно, не нужно было будить больного, – думает он. – Впрочем, я не виноват... Они там думают, что это я с жиру, от нечего делать, а того не знают, что этого служба требует... Ежели они не верят, так я могу к ним начальника станции привести".
A station. The train stands for five minutes. Before the third bell, Podtyagin enters the aforementioned second-class carriage. Behind him marches the stationmaster, in his red cap.
Станция. Поезд стоит пять минут. Перед третьим звонком в описанный вагон II класса входит Подтягин. За ним шествует начальник станции, в красной фуражке.
“Here is the gentleman,” Podtyagin begins. “They say I have no full right to ask them for their ticket, and... and they take offense. I beg you, Mister Stationmaster, to explain to them – whether I demand the ticket by duty or for nothing. Sir,” Podtyagin turns to the sinewy man. “Sir! You may just ask the stationmaster here, if you don’t believe me.”
– Вот этот господин, – начинает Подтягин, – говорят, что я не имею полного права спрашивать с них билет, и... и обижаются. Прошу вас, господин начальник станции, объяснить им – по службе я требую билет или зря? Господин, – обращается Подтягин к жилистому человеку. – Господин! Можете вот начальника станции спросить, ежели мне не верите.
The sick man starts as if stung, opens his eyes, and, making a tearful face, sinks back against the back of the couch.
Больной вздрагивает, словно ужаленный, открывает глаза и, сделав плачущее лицо, откидывается на спинку дивана.
“My God! I took another powder and had only just dozed off, and here he is again... again! I implore you, do have some pity!”
– Боже мой! Принял другой порошок и только что задремал, как он опять... опять! Умоляю вас, имейте вы сожаление!
“You may speak with the stationmaster here... Have I the full right to ask for the ticket, or haven’t I?”
– Вы можете поговорить вот с господином начальником станции... Имею я полное право билет спрашивать или нет?
“This is unbearable! Here, take your ticket! Take it! I’ll buy five more, only let me die in peace! Have you truly never been ill yourselves? Heartless people!”
– Это невыносимо! Нате вам ваш билет! Нате! Я куплю еще пять билетов, только дайте мне умереть спокойно! Неужели вы сами никогда не были больны? Бесчувственный народ!
“This is simply mockery!” fumes some gentleman in military uniform. “I cannot understand this harassment any other way!”
– Это просто издевательство! – негодует какой-то господин в военной форме. – Иначе я не могу понять этого приставанья!
“Let it be...” the stationmaster winces, tugging Podtyagin by the sleeve.
– Оставьте... – морщится начальник станции, дергая Подтягина за рукав.
Podtyagin shrugs his shoulders and slowly walks off after the stationmaster.
Подтягин пожимает плечами и медленно уходит за начальником станции.
“Just try and please them!” he wonders, bewildered. “I called the stationmaster for his own sake, so he’d understand and calm down, and he... curses at me.”
"Изволь тут угодить! – недоумевает он. – Я для него же позвал начальника станции, чтоб он понимал, успокоился, а он... ругается".
Another station. The train stands for ten minutes. Before the second bell, while Podtyagin is standing by the buffet drinking seltzer water, two gentlemen approach him, one in an engineer’s uniform, the other in a military greatcoat.
Другая станция. Поезд стоит десять минут. Перед вторым звонком, когда Подтягин стоит около буфета и пьет сельтерскую воду, к нему подходят два господина, один в форме инженера, другой в военном пальто.
“Listen here, Mister Head Conductor!” the engineer addresses Podtyagin. “Your conduct toward the sick passenger has outraged every witness. I am the engineer Puzitsky, and this is... the colonel. If you do not apologize to the passenger, we shall lodge a complaint with the superintendent of traffic, a mutual acquaintance of ours.”
– Послушайте, г. обер-кондуктор! – обращается инженер к Подтягину. – Ваше поведение по отношению к больному пассажиру возмутило всех очевидцев. Я инженер Пузицкий, это вот... господин полковник. Если вы не извинитесь перед пассажиром, то мы подадим жалобу начальнику движения, нашему общему знакомому.
“Gentlemen, but I... but you...” Podtyagin is taken aback.
– Господа, да ведь я... да ведь вы... – оторопел Подтягин.
“We require no explanations. But be warned, if you do not apologize, we shall take the passenger under our own protection.”
– Объяснений нам не надо. Но предупреждаем, если не извинитесь, то мы берем пассажира под свою защиту.
“Very well, I... I daresay I’ll apologize... If you please...”
– Хорошо, я... я, пожалуй, извинюсь... Извольте...
Half an hour later, Podtyagin, having devised an apologetic phrase that might satisfy the passenger without diminishing his own dignity, enters the carriage.
Через полчаса Подтягин, придумав извинительную фразу, которая бы удовлетворила пассажира и не умалила его достоинства, входит в вагон.
“Sir!” he addresses the sick man. “Listen here, sir!”
– Господин! – обращается он к больному. – Послушайте, господин!
The sick man starts and jumps up.
Больной вздрагивает и вскакивает.
“What is it?”
– Что?
“I, that is... how shall I put it?.. Don’t take offense...”
– Я тово... как его?.. Вы не обижайтесь...
“Oh... water...” the sick man gasps, clutching at his heart. “I took a third powder of morphine, had just dozed off... and again! God, when will this torture ever end!”
– Ох... воды... – задыхается больной, хватаясь за сердце. – Третий порошок морфия принял, задремали... опять! Боже, когда же, наконец, кончится эта пытка!
“I, that is... You must forgive me...”
– Я тово... Вы извините...
“Listen... Put me off at the next station... I can bear no more. I... I am dying...”
– Слушайте... Высадите меня на следующей станции... Более терпеть я не в состоянии. Я... я умираю...
“This is vile, disgusting!” the public seethes with indignation. “Get out of here! You’ll pay for such mockery! Get out!”
– Это подло, гадко! – возмущается публика. – Убирайтесь вон отсюда! Вы поплатитесь за подобное издевательство! Вон!
Podtyagin waves his hand, sighs, and leaves the carriage. He goes into the staff car, sits down exhausted at the table, and complains:
Подтягин машет рукой, вздыхает и выходит из вагона. Идет он в служебный вагон, садится изнеможенный за стол и жалуется:
“Well, the public! Just try and please them! Just try to serve them, to labor for them! One can’t help but spit on the whole business and take to drink... You do nothing – they’re angry; you set about doing something – they’re angry all the same... A drink!”
"Ну, публика! Извольте вот ей угодить! Извольте вот служить, трудиться! Поневоле плюнешь на всё и запьешь... Ничего не делаешь – сердятся, начнешь делать – тоже сердятся... Выпить!"
Podtyagin drinks off half a bottle at once and no longer thinks of labor, of duty, or of honesty.
Подтягин выпивает сразу полбутылки и больше уже не думает о труде, долге и честности.
Notes
Примечания