Obscure People
Обыватели
Headnote
1 “Obscure People” (“Obyvateli” – the Russian title means something closer to “townsfolk” or “the local residents,” and carries a mild pejorative shading, roughly “small-town philistines”) was written in 1887, during the period when Chekhov, no longer publishing as “Antosha Chekhonte,” was writing longer and more carefully observed sketches for the major papers. It belongs to a loose group of stories from these years built around a single overheard scene rather than a plot: a retired lieutenant, Lyashkevsky, and a town architect, Finks, sit by an open window all day, watching – and endlessly abusing – a fat, idle neighbor on a bench across the street.
2 The story is essentially a comic monologue interrupted by a card game. Lyashkevsky’s tirade against “obyvateli” – their laziness, their mortgaged houses, their sunflower-seed gossip about foreign politics – escalates through the day even as he and Finks do nothing themselves but play piquet and complain, an irony Chekhov never states outright but lets the structure carry on its own. The comedy turns on repetition and on the gap between Lyashkevsky’s fury and its total inconsequence: by nightfall he has run out of neighbors to grumble at and turns his grumbling on an old armchair and a mattress spring instead. It is a slight, purely observational piece, closer to the anecdotal sketches of Chekhov’s early career than to the psychological stories he was beginning to write alongside it.
Ten o’clock in the morning. Ivan Kazimirovich Lyashkevsky, a lieutenant of Polish extraction, wounded once in the head and now living on his pension in one of the southern provincial towns, sits in his rooms by a wide-open window, chatting with a town architect, Franz Stepanych Finks, who has dropped in on him for a minute. Both have thrust their heads out of the window and are looking off toward the gate, near which, on a little bench, sits Lyashkevsky’s landlord, a plump townsman in an unbuttoned waistcoat, wide blue trousers, and sagging, sweaty cheeks. The townsman is sunk in some deep thought and absently digs at the toe of his boot with a little stick.
Десятый час утра. Иван Казимирович Ляшкевский, поручик из поляков, раненный когда-то в голову и теперь живущий пенсией в одном из южных губернских городов, сидит в своей квартире у настежь открытого окна и беседует с зашедшим к нему на минутку городовым архитектором Францем Степанычем Финкс. Оба высунули свои головы из окна и глядят в сторону на ворота, около которых на лавочке сидит домохозяин Ляшкевского, пухленький обыватель в расстегнутой жилетке, в широких синих панталонах и с отвислыми потными щечками. Обыватель о чем-то глубоко задумался и рассеянно ковыряет палочкой носок своего сапога.
“An astonishing lot, I tell you!” grumbles Lyashkevsky, glaring malevolently at the townsman. “There, once he’s sat down on that bench, he’ll stay there, the wretch, hands folded, till evening comes. They do absolutely nothing, the parasites and idlers! It would be one thing, you scoundrel, if you had money lying in the bank, or had a farm of your own where other people worked for you, but no, you haven’t got a copper to your name, you eat what belongs to others, you’re in debt on every side, you starve your own family – devil take you! I tell you, Franz Stepanych, you won’t believe it, but sometimes such fury takes hold of me that I could jump out of this window and take a whip to the blackguard. Now then, why don’t you work? What are you sitting there for?”
– Удивительный, я вам скажу, народ! – ворчит Ляшкевский, со злобой глядя на обывателя. – Вот как сел на лавочку, так и будет, проклятый, сидеть сложа руки до самого вечера. Решительно ничего не делают, дармоеды и тунеядцы! Добро бы, у тебя, подлеца этакого, в банке деньги лежали или был свой хутор, где бы за тебя другие работали, а то ведь ни шиша за душой нет, ешь чужое, задолжал кругом, семью голодом моришь, шут бы тебя взял! Просто, вы не поверите, Франц Степаныч, иной раз такая злость берет, что выскочил бы из окна и отхлестал бы его, каналью, плетью. Ну, отчего ты не работаешь? Зачем сидишь?
The townsman glances indifferently at Lyashkevsky, wants to answer something, but cannot; the heat and the laziness have paralyzed his power of speech... Yawning lazily, he crosses himself over the mouth and lifts his eyes to the sky, where pigeons, bathing in the hot air, are flying.
Обыватель равнодушно взглядывает на Ляшкевского, хочет что-то ответить, но не может; зной и лень парализовали его разговорную способность... Лениво зевнув, он крестит рот и поднимает глаза к небу, где, купаясь в горячем воздухе, летают голуби.
“One mustn’t judge too harshly, my dear fellow,” sighs Finks, wiping his large bald head with a handkerchief. “Put yourself in their position too: times are quiet now, there’s unemployment everywhere, bad harvests, stagnation in trade.”
– Нельзя строго судить, мой почтеннейший, – вздыхает Финкс, вытирая платком свою большую лысую голову. – Войдите тоже в их положение: дела теперь тихие, всюду безработица, неурожаи, в торговле застой.
“Ah, my God, how you reason!” Lyashkevsky protests, angrily wrapping the skirts of his dressing gown about him. “Granted there’s nowhere to serve or to trade, but why doesn’t he do any work at home, devil take him! Listen, hasn’t he got work at home? Look at him, the brute! His porch has fallen to pieces, the pavement is sliding into the ditch, the fence is rotting. He might take it and mend all that, and if he doesn’t know how, then let him go help his wife in the kitchen. His wife is forever running – now for water, now carrying out the slops. Why shouldn’t the scoundrel run for her instead? And mind you, Franz Stepanych, he’s got some three desyatinas of orchard and a kitchen garden by his house, he’s got room enough for pigs and poultry, but all of it goes to waste, no use to anyone. The orchard has grown over with weeds and half dried up, and boys play ball in the garden. Well, isn’t he a brute? I tell you, in my own lodgings I’ve only half a desyatina, but at my place you’ll always find radishes, and lettuce, and dill, and onions, while that scoundrel buys all of it at the market.”
– А, боже мой, как вы рассуждаете! – возмущается Ляшкевский, сердито запахивая полы халата. – Допустим, что служить и торговать негде, но отчего он у себя дома не работает, чёрт бы его подрал! Послушай, разве у тебя дома нет работы? Погляди, скот! Крыльцо у тебя развалилось, тротуар ползет в канаву, забор подгнил. Взял бы да и починил всё это, а если не умеешь, то ступай на кухню жене помогать. Жена каждую минуту бегает то за водой, то помои выносит. Отчего бы тебе, подлецу, вместо нее не сбегать? Да вы имейте еще в виду, Франц Степаныч, что у него десятины три сада и огород при доме, у него есть помещение для свиней и птицы, но всё это пропадает даром, без всякой пользы. Сад бурьяном зарос и почти высох, а на огороде мальчишки в мячики играют. Ну, не скот ли? Я вам скажу, у меня при квартире только полдесятины, но у меня вы всегда найдете и редиску, и салат, и укроп, и лук, а этот мерзавец покупает всё это на базаре.
“A Russian man, nothing to be done about it!” says Finks, smiling indulgently. “The Russian has that sort of blood... A very, very lazy people! If all this wealth were given over to Germans or Poles, in a year’s time you wouldn’t recognize the town.”
– Русский человек, ничего не поделаешь! – говорит Финкс, снисходительно улыбаясь. – У русского кровь такая... Очень, очень ленивые люди! Если б всё это добро отдать немцам или полякам, то вы через год не узнали бы города.
The townsman in the blue trousers calls over a little girl with a sieve, buys a kopeck’s worth of sunflower seeds from her, and starts “letting them go.”
Обыватель в синих панталонах подзывает к себе девчонку с решетом, покупает у нее на копейку подсолнухов и начинает "пускать".
“Psia krew!” Lyashkevsky is enraged. “That’s all they ever do! Crack sunflower seeds and talk politics! Oh, devil take it!”
– Пся крев! – злится Ляшкевский. – Вот только этим и занимаются! Подсолнухи пускают да о политике говорят! О, чёрт подери!
Glowering at the blue trousers, Lyashkevsky gradually works himself up and falls into such a fury that foam appears on his lips. He speaks with a Polish accent, biting off each syllable venomously; toward the end the little pouches under his eyes swell, he leaves Russian scoundrels, blackguards, and villains in peace and, goggling his eyes, coughing from the strain, begins pouring out Polish curses:
Злобно оглядывая синие панталоны, Ляшкевский постепенно вдохновляется и входит в такой азарт, что на губах его выступает пена. Говорит он с польским акцентом, ядовито отчеканивая каждый слог; под конец мешочки под его глазами надуваются, он оставляет русских подлецов, мерзавцев и каналий в покое и, тараща глаза, кашляя от напряжения, начинает сыпать польскими ругательствами:
“Laidaki, psia krew! Cob ich diabli wzieli!”
– Лайдаки, пся крев! Цоб их дьябли везли!
The townsman hears this abuse perfectly well, but, to judge by the expression on his rumpled little figure, it does not touch him. Evidently he has long since grown used to it, the way one grows used to the buzzing of flies, and finds it needless to protest. On every visit Finks has to listen to the same theme, about lazy, good-for-nothing townsfolk, and each time it is punctually the same thing over again.
Обыватель отлично слышит эту брань, но, судя по выражению его помятой фигурки, она не трогает его. По-видимому, он давно уже привык к ней, как к жужжанью мух, и находит излишним протестовать. Финксу в каждый визит приходится слушать на тему о ленивых, никуда не годных обывателях и каждый раз аккуратно одно и то же.
“Well... it’s time I was off!” he says, remembering he has no time to spare. “Farewell!”
– Однако... мне пора! – говорит он, вспомнив, что ему некогда. – Прощайте!
“Where are you off to?”
– Куда же вы?
“Why, I only dropped in on you for a minute. In the girls’ high school, in the basement, a wall has cracked, so they asked me to come and have a look as soon as possible. I must go.”
– Я ведь к вам только на минутку зашел. В женской гимназии в подвале стена треснула, так меня просили прийти поскорее посмотреть. Надо сходить.
“Hm... And here I told Varvara to put on the samovar!” Lyashkevsky is astonished. “Wait a bit, we’ll have some tea, and then you can go.”
– Гм... А я велел Варваре самовар поставить! – удивляется Ляшкевский. – Погодите, напьемся чаю, тогда и пойдете.
Finks obediently puts his hat down on the table and stays to have tea. Over tea Lyashkevsky proves that the townsfolk are already lost beyond recall, that there is only one way out – to round them all up wholesale and, under strict guard, send them off to labor for the state.
Финкс послушно кладет шляпу на стол и остается пить чай. За чаем Ляшкевский доказывает, что обыватели погибли уже безвозвратно, что есть только один выход – забрать их всех огулом и под строгим конвоем отправить на казенные работы.
“Well, I ask you!” he grows heated. “Just ask what that goose sitting there lives on! He lets me his house for lodgings at seven roubles a month and goes visiting on name-days – that’s the only thing that keeps him fed, the scoundrel, cob him diabli wzieli! No earnings, no income of any kind. It’s not enough that they’re lazy parasites, they’re crooks besides. Time and again they take money out of the town bank, and where does it go? They throw themselves into some scheme or other, like shipping oxen to Moscow, or setting up a creamery on some new-fangled plan, but to drive oxen to Moscow or to churn butter you need a head on your shoulders, and these blackguards have got pumpkins on theirs instead. Naturally every scheme goes to the devil... They squander the money for nothing, get themselves tangled up, and then show the bank a fig for their trouble. What’s to be got out of them? Their houses are mortgaged and mortgaged again, no other property to speak of – long since eaten and drunk away. Nine-tenths of them have gone to ruin through their own swindling, the scoundrels! To run up debts and never pay – that’s their rule. The town bank is cracking apart, thanks to them!”
– Да помилуйте! – горячится он. – Вы спросите, чем живет вот этот гусь, что сидит! Он отдает мне свой дом под квартиру за семь рублей в месяц да на именины ходит – только этим и сыт, прохвост, цоб его дьябли везли! нет ни заработков, ни доходов. Мало того, что они лентяи и дармоеды, но еще и мошенники. То и дело берут из городского банка деньги, а куда девают их? Пустятся в какую-нибудь аферу вроде отправки быков в Москву или устройства маслобойни по новому способу, а чтобы быков в Москву гнать или масло бить, надо иметь голову на плечах, ну, а у этих каналий на плечах тыквы. Конечно, всякая афера к чёрту... Потратят зря деньги, запутаются и показывают потом банку кукиши. Что с них возьмешь? Дома заложены и перезаложены, другого имущества никакого – давно уже всё съедено и пропито. Девять десятых измошенничались, подлецы! Задолжать и не отдать – это у них правило. Городской банк трещит по их милости!
“And I was at Yegorov’s yesterday,” Finks interrupts the Pole, wishing to change the subject. “Imagine, I won six roubles fifty off him at piquet.”
– А я вчера у Егорова был, – перебивает Финкс поляка, желая переменить разговор. – Представьте, выиграл у него в пикет шесть с полтиной.
“I believe I still owe you something from piquet,” Lyashkevsky remembers. “I ought to win it back. Won’t you have just one game?”
– Я за пикет остался, кажется, вам что-то должен, – вспоминает Ляшкевский. – Надо бы отыграться. Не хотите ли одну партийку?
“Well, only one,” Finks hesitates. “I really must hurry to the school.”
– Разве только одну, – мнется Финкс. – Мне ведь в гимназию спешить нужно.
Lyashkevsky and Finks sit down by the open window and begin a game of piquet. The townsman in the blue trousers stretches himself with relish, and husks of sunflower seeds go showering off his whole body onto the ground. At this moment, out of the gate opposite, appears another townsman, in a rumpled yellowish-gray coat and with a long beard. He narrows his eyes affectionately at the blue trousers and calls out:
Ляшкевский и Финкс садятся у открытого окна и начинают партию в пикет. Обыватель в синих панталонах аппетитно потягивается, и со всего его тела сыплется на землю скорлупа подсолнухов. В это время из ворот vis-a-vis показывается другой обыватель, в желто-серой помятой коломенке и с длинной бородой. Он ласково щурит глаза на синие панталоны и кричит:
“Good morning, Semyon Nikolaich! I have the honor to congratulate you on the Thursday!”
– С добрым утром, Семен Николаич! Имею честь вас с четвергом поздравить!
– И вас также, Капитон Петрович!
“Come over to my bench! I’ve got shade there!”
– Пожалуйте ко мне на лавочку! У меня холодок!
The blue trousers rise, grunting, and, waddling from side to side like a duck, cross the street.
Синие панталоны кряхтя поднимаются и, переваливаясь с боку на бок, как утка, идут через улицу.
“Tierce major...” mutters Lyashkevsky. “Cards from the queen... five and fifteen... They’re talking politics, the scoundrels... Do you hear? They’ve started on England now... I have six hearts.”
– Терц-мажор... – бормочет Ляшкевский. – Карты от дамы... пять и пятнадцать... О политике, подлецы, говорят... Слышите? Про Англию начали... У меня шесть червей.
“I have seven spades. The cards are mine.”
– У меня семь пик. Карты мои.
“Yes, the cards are yours. Do you hear? They’re abusing Beaconsfield. They don’t even know, the swine, that Beaconsfield has long since died. So then, I have twenty-nine... Your lead...”
– Да, карты ваши. Слышите? Биконсфильда ругают. Того не знают, свиньи, что Биконсфильд давно уже умер. Значит, у меня двадцать девять... Вам ходить...
“Eight... nine... ten... Yes, an astonishing people, these Russians! Eleven... twelve. Russian inertia is unique on the whole face of the earth.”
– Восемь... девять... десять... Да, удивительный народ эти русские! Одиннадцать... двенадцать. Русская инертность – единственная на всем земном шаре.
“Thirty... thirty-one. If one took, you know, a good whip, went out, and showed them a Beaconsfield or two. Just listen to them wag their tongues! Wagging is easier than working. So then, you’ve thrown off the queen of clubs, and I didn’t even notice.”
– Тридцать... тридцать один. Взять бы, знаете, хорошую плетку, выйти да и показать им Биконсфильда. Ишь ведь как языками брешут! Брехать легче, чем работать. Стало быть, вы даму треф сбросили, а я-то и не сообразил.
“Thirteen... fourteen... Unbearably hot! What sort of iron pot must a man be, to sit on a bench in such heat, right in the full sun! Fifteen.”
– Тринадцать... четырнадцать... Невыносимо жарко! Каким надо быть чугуном, чтобы сидеть в такую жару на лавочке на припеке! Пятнадцать.
The first game is followed by a second, the second by a third... Finks is losing, little by little he catches the gambling fever and forgets about the cracked wall of the school basement. Lyashkevsky plays and keeps glancing at the townsfolk every so often. He can see how the two of them, having sweetened each other with conversation, go in through the open gate, cross the dirty yard, and sit down in the thin shade under an aspen. Toward one o’clock a fat cook with brown calves spreads out before them something like a child’s bedsheet with brown stains on it, and serves dinner. They eat with wooden spoons, wave off the flies, and go on talking about something.
За первой партией следует вторая, за второй третья... Финкс проигрывает, мало-помалу входит в картежный азарт и забывает про треснувшие стены гимназического подвала. Ляшкевский играет и то и дело поглядывает на обывателей. Ему видно, как те, усладивши друг друга беседой, идут в открытые ворота, проходят через грязный двор и садятся в жидкой тени под осиной. В первом часу жирная кухарка с бурыми икрами расстилает перед ними что-то вроде детской простыни с коричневыми пятнами и подает обед. Они едят деревянными ложками, отмахиваются от мух и продолжают о чем-то говорить.
“This is the devil knows what!” Lyashkevsky is indignant. “I’m very glad I haven’t got a gun or a revolver, or I’d be shooting at those old nags. I have four jacks – fourteen... The cards are yours... By God, I even get cramps in my calves. I can’t look calmly at those good-for-nothings!”
– Это чёрт знает что такое! – возмущается Ляшкевский. – Я очень рад, что у меня нет ружья или револьвера, иначе бы я стрелял в этих кляч. У меня четыре валета – четырнадцать... Карты ваши... Ей-богу, у меня даже судороги в икрах делаются. Не могу равнодушно видеть этих архаровцев!
“Don’t upset yourself, it’s bad for you.”
– Вы не волнуйтесь, вам вредно.
“Well, I ask you, even a stone would lose patience over this!”
– Да помилуйте, тут камень выйдет из терпения!
Having eaten his fill, the townsman in the blue trousers, worn out and exhausted, stumbling from laziness and excessive fullness, crosses the street to his own place and sinks helplessly onto his bench. He struggles against drowsiness and mosquitoes and looks about him with such gloom, as though he expects his own death at any minute. His helpless look pushes Lyashkevsky finally past all patience. The Pole leans out of the window and, foaming at the mouth, shouts at him:
Накушавшись, обыватель в синих панталонах, изнеможенный, изнуренный, спотыкаясь от лени и излишней сытости, идет через улицу к себе и в бессилии опускается на свою лавочку. Он борется с дремотой и комарами и поглядывает вокруг себя с таким унынием, точно с минуты на минуту ожидает своей кончины. Его беспомощный вид окончательно выводит Ляшкевского из терпения. Поляк высовывается из окна и, брызжа пеной, кричит ему:
“Stuffed yourself, eh? Ah, my little darling! A treasure! Gorged yourself and now you don’t know where to put that little belly of yours! Get out of my sight, damn you! Vanish!”
– Натрескался? А, мамочка! Прелесть! Налопался и теперь не знает, куда девать свой животик! Уйди ты, проклятый, с моих глаз! Провались!
The townsman glances sourly at him and, instead of answering, only stirs his fingers. A schoolboy of his acquaintance walks past him with a satchel on his back. Stopping him, the townsman thinks a long while what to ask, and asks:
Обыватель кисло взглядывает на него и вместо ответа шевелит только пальцами. Мимо него проходит знакомый гимназист с ранцем на спине. Остановив его, обыватель долго думает, о чем бы спросить, и спрашивает:
“Well now, what’s new?”
– Ну, ну что?
“Nothing.”
– Ничего.
“How can it be nothing?”
– Как же так ничего?
“Just nothing at all.”
– Да так-таки и ничего.
“Hm... And which is the hardest subject?”
– Гм... А какая наука самая трудная?
“Depends who for,” the schoolboy shrugs.
– Смотря для кого, – пожимает плечами гимназист.
“Just so... And... how do you say ‘tree’ in Latin?”
– Так... А... как будет по-латынски дерево?
“Arbor.”
– Арбор.
“Ah... and one has to know all that too!” sighs the blue trousers. “One has to get to the bottom of everything... Such business, such business! Is your dear mama well?”
– Ага... И всё ведь это надо знать! – вздыхают синие панталоны. – Во всё вникать нужно... Дела, дела! Мамашенька здоровы?
“Quite well, thank you.”
– Ничего, благодарю вас.
“Just so... Well, off you go.”
– Так... Ну, ступай.
Having lost two roubles, Finks remembers the school and is thrown into a panic.
Проиграв два рубля, Финкс вспоминает про гимназию и приходит в ужас.
“Good heavens, it’s already three o’clock!” he exclaims. “How I have sat on here with you! Farewell, I must run!”
– Батюшки, уже три часа! – восклицает он. – Как, однако, я у вас засиделся! Прощайте, побегу!
“Have dinner with me while you’re at it, then go,” says Lyashkevsky. “You’ll have time.”
– Пообедайте уж заодно у меня, тогда идите, – говорит Ляшкевский. – Успеете.
Finks stays, but on condition that dinner will last no more than ten minutes. Having dined, however, he sits on the sofa for some five minutes thinking about the cracked wall, then resolutely lays his head on a pillow and fills the room with a piercing nasal whistle. While he sleeps, Lyashkevsky, who does not hold with an afternoon nap, sits by the window, watches the dozing townsman, and grumbles:
Финкс остается, но с условием, что обед будет продолжаться не долее десяти минут. Пообедав же, он минут пять сидит на диване и думает о треснувшей стене, потом решительно кладет голову на подушку и оглашает комнату пронзительным носовым свистом. Пока он спит, Ляшкевский, не признающий послеобеденного сна, сидит у окошка, смотрит на дремлющего обывателя и брюзжит:
“Ugh, psia krew! However do you not perish of sheer laziness!”
– У, пся крев! И как это ты не околеешь от лени!
No labor, no moral or intellectual interests, nothing but the vegetable processes of life... Filth! Pah!
Ни труда, ни нравственных и умственных интересов, а одни только растительные процессы... Гадость! Тьфу!
At six o’clock Finks wakes up.
В шесть часов просыпается Финкс.
“Too late for the school now,” he says, stretching. “I’ll have to go tomorrow, but now... shall I try to win it back? Let’s have just one more game...”
– Поздно уж в гимназию, – говорит он, потягиваясь. – Придется завтра сходить, а теперь... отыграться, что ли? Давайте еще одну партию...
Having seen his guest off at ten o’clock in the evening, Lyashkevsky gazes after him for a long while and says:
Проводив в десятом часу вечера гостя, Ляшкевский долго глядит ему вслед и говорит:
“Damn him, sat there the whole day doing nothing at all... They only draw their salary for nothing, devil take them... German swine...”
– Прроклятый, целый день просидел без всякого дела... Только жалованье даром получают, черт бы их побрал... Немецкая свинья...
He looks out of the window, but the townsman is no longer there: he has gone off to sleep. There is no one left to grumble at, and for the first time all day he shuts his mouth, but some ten minutes pass, he cannot bear the anguish that takes hold of him, and begins grumbling, pushing at the old, shabby armchair:
Он выглядывает в окно, но обывателя уже нет: ушел спать. Ворчать не на кого, и он впервые за весь день закрывает свой рот, но проходит минут десять, он не выдерживает охватывающей его тоски и начинает ворчать, толкая старое, ошарпанное кресло:
“All you do is take up room, you old rubbish! Long past time to burn you, but I always forget to give the order to chop you up. A disgrace!”
– Только место занимаешь, старая дрянь! Давно бы пора тебя сжечь, да все забываю приказать порубить. Безобразие!
And going to bed, he presses the mattress spring with his palm, winces, and grumbles:
А ложась спать, он нажимает ладонью пружину матраца, морщится и брюзжит:
“Damn – ed spring! It’ll be cutting into my side all night long. Tomorrow I’ll have the mattress ripped open and throw you out, you worthless piece of junk.”
– Про-кля-тая пружина! Она всю ночь будет мне бок резать. Завтра же велю распороть матрац и выбросить тебя, негодная рухлядь.
He falls asleep toward midnight, and dreams that he is pouring boiling water over the townsfolk, over Finks, over the old armchair...
Засыпает он к полночи, и снится ему, что он обливает кипятком обывателей, Финкса, старое кресло...