The Beggar
Нищий
Headnote
1 "The Beggar" ("Nishchy") was first published in 1887, by which time Chekhov had moved past the comic sketches of his "Antosha Chekhonte" years into the more sober, morally probing short stories of his mature period. It belongs to a cluster of stories from these years – alongside pieces like "Vanka" and "Grief" – that take up poverty, deception, and the uncertain line between charity and cruelty as their subject, told with the compressed, scene-by-scene economy that had by then become Chekhov’s signature.
2 The story turns on an act of unmasking: the barrister Skvortsov catches a begging petitioner in a lie (he is neither a dismissed schoolteacher nor an expelled student, but a drunk turned out of a choir) and, instead of simply refusing him, delivers a self-satisfied lecture on the dignity of labor before setting him to chop firewood for token pay. Chekhov is carefully ambiguous about Skvortsov’s motives, letting the reader watch his anger curdle into a kind of pride at having "reformed" a man. The final turn – delivered two years later, when Skvortsov meets a sober, employed Lushkov at the theater – reassigns credit for the reformation away from Skvortsov’s moralizing and onto the cook Olga’s unglamorous, unrecorded kindness and repeated labor, quietly undercutting the story’s apparent moral about self-help and deserving poverty.
3 Skvortsov’s tirades against the beggar traffic in the era’s stock prejudices against the urban poor – calling him a parasite, a liar, and implicitly undeserving of the "sympathy" owed to genuine schoolteachers and students – and the translation preserves this harshness rather than softening it, since the story’s irony depends on the reader recognizing Skvortsov’s self-regard for what it is. No ethnic or racial slurs appear in the source.
"Kind sir! Be so good as to spare a thought for an unfortunate, hungry man. I haven’t eaten in three days... I don’t have five kopecks for a night’s lodging... I swear to God! Eight years I served as a village schoolteacher and lost my position through the intrigues of the zemstvo. I fell victim to a denunciation. It’s been a year now that I’ve been out of work."
– Милостивый государь! Будьте добры, обратите внимание на несчастного, голодного человека. Три дня не ел... не имею пятака на ночлег... клянусь богом! Восемь лет служил сельским учителем и потерял место по интригам земства. Пал жертвою доноса. Вот уж год, как хожу без места.
The barrister Skvortsov looked at the petitioner’s dove-gray, threadbare coat, at his bleary, drunken eyes, at the red blotches on his cheeks, and it seemed to him that he had seen this man somewhere before.
Присяжный поверенный Скворцов поглядел на сизое, дырявое пальто просителя, на его мутные, пьяные глаза, красные пятна на щеках, и ему показалось, что он раньше уже видел где-то этого человека.
"They’re offering me a position in Kaluga province now," the petitioner went on, "but I don’t have the means to get there. Help me, do me the kindness! I’m ashamed to ask, but... circumstances compel me."
– Теперь мне предлагают место в Калужской губернии, – продолжал проситель, – но у меня нет средств, чтобы поехать туда. Помогите, сделайте милость! Стыдно просить, но... вынуждают обстоятельства.
Skvortsov glanced at the man’s galoshes, one of which was deep and the other shallow, and suddenly he remembered.
Скворцов поглядел на калоши, из которых одна была глубокая, а другая мелкая, и вдруг вспомнил.
"Listen, the day before yesterday, I believe, I met you on Sadovaya Street," he said, "but then you told me you weren’t a village schoolteacher but a student who’d been expelled. Remember?"
– Послушайте, третьего дня, кажется, я встретил вас на Садовой, – сказал он, – но тогда вы говорили мне, что вы не сельский учитель, а студент, которого исключили. Помните?
"No... no, that can’t be!" the petitioner muttered, embarrassed. "I am a village schoolteacher, and if you like, I can show you my papers."
– Не... нет, не может быть! – пробормотал проситель, смущаясь. – Я сельский учитель и, ежели желаете, могу документы показать.
"Enough of your lying! You called yourself a student and even told me what you’d been expelled for. Remember?"
– Будет вам лгать! Вы называли себя студентом и даже рассказали мне, за что вас исключили. Помните?
Skvortsov flushed and, with an expression of disgust on his face, stepped away from the ragged man.
Скворцов покраснел и с выражением гадливости на лице отошел от оборвыша.
"This is vile, my dear sir!" he shouted angrily. "This is swindling! I’ll have you sent to the police, damn you! You’re poor, you’re hungry, but that gives you no right to lie so brazenly, so shamelessly!"
– Это подло, милостивый государь! – крикнул он сердито. – Это мошенничество! Я вас в полицию отправлю, чёрт бы вас взял! Вы бедны, голодны, но это не дает вам права так нагло, бессовестно лгать!
The ragged man took hold of the door handle and looked around the hall in bewilderment, like a thief caught in the act.
Оборвыш взялся за ручку двери и растерянно, как пойманный вор, оглядел переднюю.
"I’m... I’m not lying, sir..." he mumbled. "I can show you my papers."
– Я... я не лгу-с... – пробормотал он. – Я могу документы показать.
"Who would believe you?" Skvortsov went on, indignant. "To exploit society’s sympathy for village schoolteachers and students – why, it’s so low, so vile, so filthy! It’s outrageous!"
– Кто вам поверит? – продолжал возмущаться Скворцов. – Эксплуатировать симпатии общества к сельским учителям и студентам – ведь это так низко, подло, грязно! Возмутительно!
Skvortsov worked himself up and berated the petitioner without the slightest mercy. The ragged man’s brazen lying had roused in him disgust and revulsion; it had insulted the very thing that he, Skvortsov, so loved and prized in himself: kindness, a tender heart, compassion for the unfortunate; by his lying, by his assault on charity, the "fellow" had, as it were, defiled the alms that Skvortsov so loved to give the poor from a pure heart. The ragged man tried at first to justify himself, swore oaths, but then fell silent and, shamefaced, hung his head.
Скворцов разошелся и самым безжалостным образом распек просителя. Своею наглою ложью оборвыш возбудил в нем гадливость и отвращение, оскорбил то, что он, Скворцов, так любил и ценил в себе самом: доброту, чувствительное сердце, сострадание к несчастным людям; своею ложью, покушением на милосердие "субъект" точно осквернил ту милостыню, которую он от чистого сердца любил подавать беднякам. Оборвыш сначала оправдывался, божился, но потом умолк и, пристыженный, поник головой.
"Sir!" he said, pressing a hand to his heart. "It’s true, I... I lied! I’m not a student and not a village schoolteacher. All of that was pure invention! I used to sing in a Russian choir, and I was thrown out of there for drunkenness. But what am I to do? Believe me before God, one cannot get by without lying! When I tell the truth, no one gives me anything. With the truth you’ll die of hunger and freeze for want of a bed! You’re right to reason as you do, I understand that, but... what am I to do?"
– Сударь! – сказал он, прикладывая руку к сердцу. – Действительно, я... солгал! Я не студент и не сельский учитель. Всё это одна выдумка! Я в русском хоре служил, и оттуда меня за пьянство выгнали. Но что же мне делать? Верьте богу, нельзя без лжи! Когда я говорю правду, мне никто не подает. С правдой умрешь с голоду и замерзнешь без ночлега! Вы верно рассуждаете, я понимаю, но... что же мне делать?
"What are you to do? You ask me what you’re to do?" Skvortsov shouted, stepping close to him. "Work, that’s what you’re to do! You need to work!"
– Что делать? Вы спрашиваете, что вам делать? – крикнул Скворцов, подходя к нему близко. – Работайте, вот что делать! Работать нужно!
"Work... I understand that myself, but where am I to find work?"
– Работать... Я и сам это понимаю, но где же работы взять?
"Nonsense! You’re young, healthy, strong, and you’ll always find work if only you have the will for it. But you’re lazy, spoiled, drunk! You reek of vodka like a tavern! You’ve become so steeped in lies and so worn out to the very marrow that you’re fit for nothing but begging and lying! If you should ever condescend to do some work, you’ll want a clerkship, a Russian choir, a billiard-marker’s post – something where you’d do nothing at all and still get paid! But would you care to take up physical labor? I don’t suppose you’d go and be a yard-porter or a factory hand! You have your pretensions, don’t you!"
– Вздор! Вы молоды, здоровы, сильны и всегда найдете работу, была бы лишь охота. Но ведь вы ленивы, избалованы, пьяны! От вас, как из кабака, разит водкой! Вы изолгались и истрепались до мозга костей и способны только на попрошайничество и ложь! Если вы и соблаговолите когда-нибудь снизойти до работы, то подавай вам канцелярию, русский хор, маркерство, где бы вы ничего не делали и получали бы деньги! А не угодно ли вам заняться физическим трудом? Небось не пойдете в дворники или фабричные! Вы ведь с претензиями!
"The way you reason, truly..." said the petitioner, and smiled bitterly. "Where am I to get physical labor? It’s too late for me to be a shop clerk, because in trade one must start as a boy; no one will take me as a yard-porter, because I can’t be pointed at by everyone... and they won’t take me at a factory, one has to know a trade, and I know nothing."
– Как вы рассуждаете, ей-богу... – проговорил проситель и горько усмехнулся. – Где же мне взять физического труда? В приказчики мне уже поздно, потому что в торговле с мальчиков начинать надо, в дворники никто меня не возьмет, потому что на меня тыкать нельзя... а на фабрику не примут, надо ремесло знать, а я ничего не знаю.
"Nonsense! You’ll always find an excuse! But would you care to chop firewood?"
– Вздор! Вы всегда найдете оправдание! А не угодно ли вам дрова колоть?
"I don’t refuse, but nowadays even real woodcutters sit without bread."
– Я не отказываюсь, но нынче и настоящие дровоколы сидят без хлеба.
"Well, all parasites reason that way. Offer you something and you’ll refuse. Wouldn’t you like to chop some firewood for me?"
– Ну, все тунеядцы так рассуждают. Предложи вам, так откажетесь. Не хотите ли у меня поколоть дрова?
"If you please, I’ll chop it..."
– Извольте, поколю...
"Good, we’ll see... Excellent... We shall see!"
– Хорошо, посмотрим... Отлично... Увидим!
Skvortsov hurried, and, rubbing his hands not without a certain malicious satisfaction, called the cook in from the kitchen.
Скворцов заторопился и, не без злорадства, потирая руки, вызвал из кухни кухарку.
"Here, Olga," he said, turning to her, "take this gentleman to the shed, and let him chop some firewood."
– Вот, Ольга, – обратился он к ней, – поведи этого господина в сарай, и пусть он дрова поколет.
The ragged man shrugged his shoulders, as though at a loss, and followed the cook irresolutely. From his walk it was plain that he had agreed to go chop firewood not because he was hungry and wanted to earn something, but simply out of pride and shame, like a man caught at his own word. It was also noticeable that he was much weakened by drink, was unwell, and felt not the slightest inclination for work.
Оборвыш пожал плечами, как бы недоумевая, и нерешительно пошел за кухаркой. По его походке видно было, что согласился он идти колоть дрова не потому, что был голоден и хотел заработать, а просто из самолюбия и стыда, как пойманный на слове. Заметно было также, что он сильно ослабел от водки, был нездоров и не чувствовал ни малейшего расположения к работе.
Skvortsov hurried to the dining room. From its windows, which looked out onto the yard, the woodshed could be seen, and everything that happened in the yard. Standing at the window, Skvortsov saw the cook and the ragged man go out the back way into the yard and make their way through the dirty snow toward the shed. Olga, glancing angrily at her companion and jabbing her elbows out to the sides, unlocked the shed and slammed the door shut with spite.
Скворцов поспешил в столовую. Там из окон, выходивших на двор, виден был дровяной сарай и всё, что происходило на дворе. Стоя у окна, Скворцов видел, как кухарка и оборвыш вышли черным ходом на двор и по грязному снегу направились к сараю. Ольга, сердито оглядывая своего спутника и тыча в стороны локтями, отперла сарай и со злобой хлопнула дверью.
"We’ve evidently interrupted the woman’s coffee," thought Skvortsov. "What a spiteful creature!"
"Вероятно, мы помешали бабе кофе пить, – подумал Скворцов. – Экое злое создание!"
Further on he saw the false schoolteacher and false student sit down on a block of wood and, propping his red cheeks on his fists, fall to thinking about something. The woman flung an axe at his feet, spat with spite, and, to judge by the movement of her lips, began scolding him. The ragged man drew a log toward himself irresolutely, set it upright between his feet, and gave it a timid chop with the axe. The log swayed and fell. The ragged man drew it toward himself again, blew on his chilled hands, and again gave it a chop with the axe, with such caution as if he were afraid of striking his own galosh or lopping off his fingers. The log fell again.
Далее он видел, как лжеучитель и лжестудент уселся на колоду и, подперев кулаками свои красные щеки, о чем-то задумался. Баба швырнула к его ногам топор, со злобой плюнула и, судя по выражению губ, стала браниться. Оборвыш нерешительно потянул к себе одно полено, поставил его между ног и несмело тяпнул по нем топором. Полено закачалось и упало. Оборвыш потянул его к себе, подул на свои озябшие руки и опять тяпнул топором с такою осторожностью, как будто боялся хватить себя по калоше или обрубить пальцы. Полено опять упало.
Skvortsov’s anger had already passed, and he began to feel a little pained and ashamed that he had made a man – spoiled, drunk, and perhaps ill – do heavy labor out in the cold.
Гнев Скворцова уже прошел, и ему стало немножко больно и стыдно за то, что он заставил человека избалованного, пьяного и, быть может, больного заниматься на холоде черной работой.
"Well, never mind, let him..." he thought, walking from the dining room into his study. "It’s for his own good."
"Ну, ничего, пусть... – подумал он, идя из столовой в кабинет. – Это я для его же пользы".
An hour later Olga came in and reported that the firewood was already chopped.
Через час явилась Ольга и доложила, что дрова уже порублены.
"Here, give him half a ruble," said Skvortsov. "If he likes, let him come chop firewood on the first of every month... There will always be work for him."
– На, отдай ему полтинник, – сказал Скворцов. – Если он хочет, то пусть приходит колоть дрова каждое первое число... Работа всегда найдется.
On the first of the month the ragged man appeared and again earned his half ruble, though he could barely stand on his feet. From that time he began to show himself often in the yard, and every time work was found for him: now he would rake the snow into heaps, now tidy up in the shed, now beat the dust out of carpets and mattresses. Each time he earned twenty to forty kopecks for his labor, and once he was even sent an old pair of trousers.
Первого числа явился оборвыш и опять заработал полтинник, хотя едва стоял на ногах. С этого раза он стал часто показываться на дворе, и всякий раз для него находили работу: то он снег сгребал в кучи, то прибирал в сарае, то выбивал пыль из ковров и матрацев. Всякий раз он получал за свои труды копеек 20 – 40, и раз даже ему были высланы старые брюки.
When Skvortsov moved to another apartment, he hired him to help pack and transport the furniture. This time the ragged man was sober, sullen, and silent; he barely touched the furniture, walked behind the carts with his head hanging, and did not even try to appear busy, but only shrank from the cold and grew embarrassed when the cabmen laughed at his idleness, his feebleness, and his tattered, once-gentlemanly coat. After the move Skvortsov had him called in to see him.
Перебираясь на другую квартиру, Скворцов нанял его помогать при укладке и перевозке мебели. В этот раз оборвыш был трезв, угрюм и молчалив; он едва прикасался к мебели, ходил понуря голову за возами и даже не старался казаться деятельным, а только пожимался от холода и конфузился, когда извозчики смеялись над его праздностью, бессилием и рваным благородным пальто. После перевозки Скворцов велел позвать его к себе.
"Well, I see my words had an effect on you," he said, handing him a ruble. "Here, for your labors. I see you’re sober and not disinclined to work. What’s your name?"
– Ну, я вижу, мои слова на вас подействовали, – сказал он, подавая ему рубль. – Вот вам за труды. Я вижу, вы трезвы и не прочь поработать. Как вас зовут?
"Lushkov."
– Лушков.
"Well, Lushkov, I can offer you other work now, cleaner work. Can you write?"
– Я, Лушков, могу теперь предложить вам другую работу, почище. Вы можете писать?
"I can, sir."
– Могу-с.
"Then take this letter and go tomorrow to a colleague of mine, and you’ll get some copying work from him. Work, don’t drink, don’t forget what I’ve told you. Farewell!"
– Так вот с этим письмом вы завтра отправитесь к моему товарищу и получите от него переписку. Работайте, не пьянствуйте, не забывайте того, что я говорил вам. Прощайте!
Skvortsov, pleased that he had set a man on the path of righteousness, gave Lushkov’s shoulder an affectionate pat and even offered him his hand in parting. Lushkov took the letter, left, and never again came to the yard for work.
Скворцов, довольный тем, что поставил человека на путь истины, ласково потрепал Лушкова по плечу и даже подал ему на прощанье руку. Лушков взял письмо, ушел и уж больше не приходил на двор за работой.
Two years passed. One day, standing at the theater box office and paying for his ticket, Skvortsov saw beside him a small man in an astrakhan collar and a worn sealskin cap. The little man timidly asked the cashier for a gallery ticket and paid in copper coins.
Прошло два года. Однажды, стоя у театральной кассы и расплачиваясь за билет, Скворцов увидел рядом с собой маленького человечка с барашковым воротником и в поношенной котиковой шапке. Человечек робко попросил у кассира билет на галерку и заплатил медными пятаками.
"Lushkov, is that you?" asked Skvortsov, recognizing in the little man his woodcutter of long ago. "Well, how are things? What have you been up to? Are you living well?"
– Лушков, это вы? – спросил Скворцов, узнав в человечке своего давнишнего дровокола. – Ну как? Что поделываете? Хорошо живется?
"Not badly... I’m working for a notary now, I get thirty-five rubles, sir."
– Ничего... Служу теперь у нотариуса, получаю 35 рублей-с.
"Well, thank God. Excellent! I’m glad for you. Very, very glad, Lushkov! You’re something like my godson, you know. It was I, after all, who set you on the right path. Remember how I gave it to you, eh? You very nearly sank through the floor that time. Well, thank you, my dear fellow, for not forgetting my words."
– Ну, и слава богу. И отлично! Радуюсь за вас. Очень, очень рад, Лушков! Ведь вы некоторым образом мой крестник. Ведь это я вас на настоящую дорогу толкнул. Помните, как я вас распекал, а? Чуть вы у меня тогда сквозь землю не провалились. Ну, спасибо, голубчик, что моих слов не забывали.
"Thank you too," said Lushkov. "If I hadn’t come to you then, I suppose I’d still be calling myself a schoolteacher or a student to this day. Yes, with you I was saved, I leapt out of the pit."
– Спасибо и вам, – сказал Лушков. – Не приди я к вам тогда, пожалуй, до сих пор назывался бы учителем или студентом. Да, у вас спасся, выскочил из ямы.
"Very, very glad."
– Очень, очень рад.
"Thank you for your kind words and for what you did. You spoke splendidly that time. I’m grateful to you, and to your cook too, God grant that good, noble woman good health. You spoke splendidly then, I’m in your debt, of course, to my dying day, but the one who actually saved me was, properly speaking, your cook Olga."
– Спасибо за ваши добрые слова и за дела. Вы отлично тогда говорили. Я благодарен и вам, и вашей кухарке, дай бог здоровья этой доброй, благородной женщине. Вы отлично говорили тогда, я вам обязан, конечно, по гроб жизни, но спасла-то меня, собственно, ваша кухарка Ольга.
"How is that?"
– Каким это образом?
"Why, like this. Whenever I came to chop your firewood, she would start in: ’Ah, you drunkard! You wretched man! There’s no ruin bad enough for you!’ And then she’d sit down opposite me, grow sorrowful, look into my face, and lament: ’You unhappy man! You’ll have no joy in this world, and in the next, drunkard, you’ll burn in hell! Poor miserable soul that you are!’ And all in that vein, you know. How much blood she spoiled for herself and how many tears she shed on my account, I cannot tell you. But the main thing was – she chopped the firewood in my place! For I, sir, never split a single log at your house, it was always her! Why she saved me, why I changed, looking at her, and stopped drinking, I cannot explain to you. I only know that from her words and her noble deeds a change came about in my soul, she reformed me, and I shall never forget it. But it’s time now, they’re already ringing the bell."
– А таким образом. Бывало, придешь к вам дрова колоть, она и начнет: "Ах ты, пьяница! Окаянный ты человек! И нет на тебя погибели!" А потом сядет против, пригорюнится, глядит мне в лицо и плачется: "Несчастный ты человек! Нет тебе радости на этом свете, да и на том свете, пьяница, в аду гореть будешь! Горемычный ты!" И всё в таком роде, знаете. Сколько она себе крови испортила и слез пролила ради меня, я вам и сказать не могу. Но главное – вместо меня дрова колола! Ведь я, сударь, у вас ни одного полена не расколол, а всё она! Почему она меня спасла, почему я изменился, глядя на нее, и пить перестал, не могу вам объяснить. Знаю только, что от ее слов и благородных поступков в душе моей произошла перемена, она меня исправила, и никогда я этого не забуду. Одначе пора, уже звонок подают.
Lushkov bowed and went off to the gallery.
Лушков поклонился и отправился на галерку.