To V. V. Bilibin, 1 February 1886. Moscow.
В. В. Билибину, 1 февраля 1886 г. Москва.
Headnote
1 This letter of 1 February 1886 is addressed to Viktor Viktorovich Bilibin, a fellow humorist and secretary of the journal "Fragments" (Oskolki), edited in St. Petersburg by Nikolai Leikin. Chekhov, then twenty-five and living in Moscow, reports on a long, wine-soaked evening spent with the poet Liodor Palmin, who praised Bilibin’s writing while warning that "Fragments" would corrupt him. He and Palmin brainstorm (unsuccessfully) titles for Chekhov’s forthcoming story collection, eventually settling on "A. Chekhonte. Stories and Sketches" as Leikin’s preferred choice. He sends Bilibin a stray postage stamp as a running joke, discusses payment for a censored piece ("Attack on Husbands"), recommends Vladimir Korolenko’s story "Vagrants," and passes on greetings, before closing with a formal note certifying receipt of payment for his medical practice.
2 The letter is a vivid specimen of Chekhov’s early comic-professional voice, moving fluidly between literary gossip, mock-solemn banter, and the business realities of freelance writing for the popular press. Its aside about his engagement – describing his fiancée as Jewish and speculating, half-jokingly, about her conversion and their eventual divorce – is of biographical interest: Chekhov never married at this period, and no fiancée matching this description is otherwise well documented, suggesting the passage is largely comic invention or exaggeration in the loose, provocative style he used with Bilibin. The closing lines, switching abruptly to a formal receipt for a physician’s fee, register the entirely different life Chekhov led as a practicing doctor.
1 February 1886. Moscow.
1 февраля 1886 г. Москва.
86, II, 1.
86, II, 1.
Best of humorists and assistant sworn attorneys, most disinterested of secretaries A thought: secretaries of consistories surely do not envy secretaries of editorial offices. Viktor Viktorovich! Five times I began writing to you, and five times I was torn away from the letter. At last I have nailed myself to a chair and am writing. Here in the autograph a few words have been crossed out by someone, illegible. which offended both me and you, with your permission I declare concluded, though in Moscow it has not yet begun. I wrote about this to Leikin and received an explanation... Just now I have returned from the well-known poet Palmin. When I read him the lines from your letters that concerned him, he said:
Добрейший из юмористов и помощников присяжн, бескорыстнейший из секретарей Мысль: секретари консисторий наверное не завидуют секретарям редакций. Виктор Викторович! Пять раз начинал писать Вам и пять раз отрывали меня от письма. Наконец пригвоздил себя к стулу и пишу. Здесь в автографе кем-то зачеркнуто несколько слов, не поддающихся прочтению. разобидевший меня и Вас, с Вашего позволения объявляю законченным, хотя в Москве он еще не начинался. Писал о сем Лейкину и получил разъяснение... Сейчас только что вернулся от известного поэта Пальмина. Когда я прочел ему из Ваших писем относящиеся к нему строки, он сказал:
"I respect that man. He is very talented!"
– Я уважаю этого человека. Он очень талантлив!
Whereupon His Inspiration raised aloft the longest of his fingers and was pleased to add (profoundly, of course):
За сим Его Вдохновение подняли вверх самый длинный из своих пальцев и изволили прибавить (конечно, глубокомысленно):
"But the ’Fragments’ will corrupt him!! Won’t you have a little liqueur?"
– Но "Осколки" развратят его!! Не хотите ли настойки?
We talked long and of much. Palmin is a type of poet, if you admit the existence of such a type... A poetic personality, eternally rapturous, stuffed to the throat with themes and ideas... Conversation with him is never tiresome. True, in talking with him one has to drink a great deal, but in return you may be certain that in all three or four hours of conversation you will not hear a single lying word, not one vulgar phrase – and that is worth the sobriety...
Говорили мы долго и о многом. Пальмин – это тип поэта, если Вы допускаете существование такого типа... Личность поэтическая, вечно восторженная, набитая по горло темами и идеями... Беседа с ним не утомляет. Правда, беседуя с ним, приходится пить много, но зато можете быть уверены, что за все 3–4 часа беседы Вы не услышите ни одного слова лжи, ни одной пошлой фразы, а это стоит трезвости...
Among other things, I was racking my brains with him over a title for my little book. We beat our brains for a long time, but beyond "Cats and Crucians" and "Flowers and Dogs" we thought up nothing. I wanted to settle on the title "Buy the Book, or Else – a Punch in the Face!" or "If You Please, What Are You Buying?" but the poet, upon reflection, found these hackneyed and trite... Won’t you think up a title? As for me, in my opinion all these titles that have a (grammatically) collective sense are very much of the tavern... I would prefer what Leikin wants too, namely: "A. Chekhonte. Stories and Sketches" – nothing more... though such titles suit only the famous, and not the likes of me, who am – what? "Motley Stories" would do too... So there you have two titles... Choose one of them and let Leikin know. I rely on your taste, though I know that in troubling your taste I am troubling you too... But don’t be angry... When God grants that you have a fire, I shall send you my hose.
Между прочим, выдумывал я с ним название для моей книжки. Долго мы ломали мозги, но кроме "Кошки и караси" да "Цветы и собаки" ничего не придумали. Я хотел было остановиться на заглавии "Покупайте книгу, а то по морде!" или "Пожалуйте, что покупаете?", но поэт, подумав, нашел это избитым и шаблонным... Не придумаете ли Вы название? Что касается меня, то, по моему мнению, все эти названия, имеющие (грамматически) собирательный смысл, очень трактирны... Я бы предпочел то, что хочет и Лейкин, а именно: "А. Чехонте. Рассказы и очерки" – больше ничего... хотя такие заглавия к лицу только известностям, но не таким –?, как я... Годилось бы и "Пестрые рассказы"... Вот Вам два названия... Выберите из них одно и сообщите Лейкину. Полагаюсь на Ваш вкус, хотя и знаю, что, затрудняя Ваш вкус, я затрудняю и Вас... Но Вы не сердитесь... Когда бог даст у Вас будет пожар, я пришлю Вам свою кишку.
Many thanks for your trouble in cutting out and sending me the original. So as not to remain in your debt (monetarily), I am sending you for postage a thirty-five-kopeck stamp, which you once sent me along with my fee and which I could in no way get off my hands. Now you may suffer with it.
За Ваши хлопоты по вырезке и высылке мне оригинала большое спасибо. Чтобы не быть у Вас в долгу (денежно), шлю Вам за пересылку марку 35-копеечного достоинства, крую Вы когда-то прислали мне с гонораром и крую я никак не мог сбыть с рук. Мучайтесь теперь Вы с ней.
Now about the bride and Hymen... With your permission I am putting off these two matters until next time, when I shall be free of the inspiration imparted to me by my talk with Palmin. I am afraid of saying too much, that is, nonsense. When I speak of women I like, I usually prolong my talk to the nec plus ultra the utmost degree (Latin)., to the pillars of Hercules – a trait that has stayed with me since my grammar school days... Thank your bride for her remembrance and attention, and tell her that my own marriage, it seems – alas! Censorship will not let it through... My intended is a Jewess. If the rich little Jewess has the courage to accept Orthodoxy with all its consequences – well and good; if she hasn’t – no matter... And besides, we have already quarreled... Tomorrow we shall make up, but in a week we shall quarrel again... Out of vexation that religion stands in her way, she breaks the pencils and photographs on my desk – that is characteristic of her... A dreadful little shrew... That I shall divorce her one or two years after the wedding is beyond doubt... But... finis the end (Latin)..
Теперь о невесте и Гименее... С Вашего позволения откладываю эти две штуки до следующего раза, когда буду свободен от вдохновения, сообщенного мне беседой с Пальминым. Боюсь сказать лишнее, т. е. чепуху. Когда я говорю о женщинах, крые мне нравятся, то обыкновенно затягиваю свою беседу до nec plus ultra крайней степени (лат.)., до геркулесовых столбов – черта, оставшаяся у меня еще со времен гимназии... Невесту Вашу поблагодарите за память и внимание и скажите ей, что женитьба моя, вероятно,– увы и ах! Цензура не пропускает... Моя она – еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями – ладно, не хватит – и не нужно... И к тому же мы уже поссорились... Завтра помиримся, но через неделю опять поссоримся... С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии – это характерно... Злючка страшная... Что я с ней разведусь через 1–2 года после свадьбы, это несомненно... Но... finis конец (лат.)..
Your malicious glee over the "Attack on Husbands" banned by the censor does you credit. I shake your hand. But all the same, to have received 65 rubles instead of 55 would have been far more pleasant... In revenge upon the censor and all who gloat over my misfortune, I and some friends have thought up a "Society for the Instruction of Horns." The charter has already been sent up for confirmation. I have been elected chairman by a majority of 14 to 3.
Ваше злорадство по поводу запрещенной цензурою "Атаки на мужей" делает Вам честь. Жму Вам руку. Но тем не менее получить вместо 55 р.– 65 было бы гораздо приятнее... В отместку цензуре и всем злорадствующим моему горю я с приятелями придумал "Общество наставления рогов". Устав уже послан на утверждение. Председателем избран я большинством 14 против 3.
In No. 1 of "Kolosya" there is an article, "The Humorous Journals." What is the matter there? By the way... Once, in talking with you and your bride about young writers, I mentioned Korolenko to you. Remember? If you wish to make his acquaintance, take the "Severny Vestnik" and read, in the fourth or fifth issue, the article "Vagrants." I recommend it.
В 1 No "Колосьев" есть статья "Юмористические журналы". В чем дело? Кстати... Как-то, беседуя с Вами и с Вашей невестой о молодых писателях, я назвал Вам Короленко. Помните? Если хотите познакомиться с ним, то возьмите "Северный вестник" и прочтите в IV или V книге статью "Бродяги". Рекомендую.
Bow to Roman Romanych for me. The other day he had a visit from my ambassador, the Moscow celebrity, the artist Schechtel, who told him more than the longest letter could have said.
Кланяйтесь Роману Романычу. На днях у него был мой посол, московская знаменитость, художник Шехтель, сказавший ему более, чем могло бы сказать самое длинное письмо.
I ought to be writing, but there is simply nothing to write about... What is one to write of?
Нужно писать, а тем нет и нет... О чем писать?
However, it is time to sleep. My regards, and I shake your hand. I go out of town every day for practice. What ravines, what views!
Однако пора спать. Кланяюсь и жму руку. Езжу каждый день за город на практику. Что за овраги, что за виды!
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Why is it you say nothing about a summer cottage? You complain of poor health, yet give no thought to the summer... No, one must be a very dry, sinewy, and immovable crocodile to sit out the summer in town! For the sake of two or three well and peacefully spent months, one may truly spit upon one’s post and upon anything else, whatever you like...
Что же Вы молчите насчет дачи? Жалуетесь на плохое здоровье, а о лете не думаете... Нет, надо быть очень сухим, жилистым и неподвижным крокодилом, чтобы просидеть лето в городе! Из-за 2–3 хорошо, безмятежно проведенных месяцев, право, можно наплевать и на службу и на что хотите...
Fifty-five rubles seventy-two kopecks received in full, which I certify by my signature and the affixing of my seal.
Пятьдесят пять рублей семьдесят две копейки получил сполна, что подписом и приложением печати удостоверяю.
Free-practicing Physician A. Chekhov.
Вольно практик Врач А. Чехов.