To D. V. Grigorovich, 28 March 1886. Moscow.
Д. В. Григоровичу, 28 марта 1886 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 28 March 1886, this is Chekhov’s reply to the elder novelist Dmitry Grigorovich, who had just written to him urging him to stop dashing off comic sketches for the newspapers and to take his literary gift seriously. Chekhov, twenty-six and still writing under humorous pseudonyms for the popular press, describes his years of hurried, unreflective journalism – he confesses to writing "The Huntsman" in a single sitting in a bathing hut – and the domestic and professional pressures (a medical practice, family expectations, a literary milieu that saw him as a lightweight) that had kept him from believing in his own talent.
2 The letter is a landmark in literary history: Grigorovich’s intervention is traditionally credited with turning Chekhov from a prolific hack of comic filler toward the deliberate, self-critical artistry of his mature fiction. Chekhov’s candor about his working habits, his self-doubt, and his embarrassment over his first collection ("Motley Tales") makes this one of the most revealing documents of his early career.
28 March 1886. Moscow.
28 марта 1886 г. Москва.
Your letter, my dear, warmly beloved bearer of good tidings, struck me like a bolt of lightning. I nearly burst into tears, I was so overcome, and I feel now that it has left a deep trace in my soul. As you have caressed my youth, so may God grant peace to your old age; as for me, I shall find neither words nor deeds enough to thank you. You know with what eyes ordinary people regard the chosen few such as you; you may therefore judge what your letter means to my self-esteem. It is worth more than any diploma, and for a beginning writer it is payment in full for the present and the future. I am as if in a fog. I have no strength to judge whether I have earned this lofty reward or not... I can only repeat that it has struck me to the heart.
Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенные люди глядят на таких избранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего самолюбия Ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего писателя оно – гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мной эта высокая награда или нет... Повторяю только, что она меня поразила.
If I have a gift that deserves respect, then I confess, before the purity of your heart, that until now I have not respected it. I felt that I had it, but I had grown used to considering it worthless. For a man to be unjust to himself, excessively suspicious and mistrustful, purely external causes are enough... And such causes, now that I recall them, I have had in plenty. All those close to me have always looked indulgently on my authorship, and have never ceased to advise me, as friends, not to trade my real profession for scribbling. I have hundreds of acquaintances in Moscow, among them a couple of dozen who write, and I cannot recall a single one who has read me or seen an artist in me. In Moscow there is a so-called "literary circle": talents and mediocrities of every age and stripe gather once a week in a restaurant back room and wag their tongues there. If I were to go there and read even a scrap of your letter, I would be laughed in the face. In my five years of tramping about the newspapers I have managed to become thoroughly imbued with this general view of my own literary insignificance, I quickly grew used to looking indulgently on my own work, and – off it went! That is the first reason... The second is that I am a doctor and up to my ears immersed in medicine, so that the saying about chasing two hares at once has never kept anyone else from sleeping soundly as it has me.
Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его. Я чувствовал, что он у меня есть, но привык считать его ничтожным. Чтоб быть к себе несправедливым, крайне мнительным и подозрительным, для организма достаточно причин чисто внешнего свойства... А таких причин, как теперь припоминаю, у меня достаточно. Все мои близкие всегда относились снисходительно к моему авторству и не переставали дружески советовать мне не менять настоящее дело на бумагомаранье. У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника. В Москве есть так называемый "литературный кружок": таланты и посредственности всяких возрастов и мастей собираются раз в неделю в кабинете ресторана и прогуливают здесь свои языки. Если пойти мне туда и прочесть хотя кусочек из Вашего письма, то мне засмеются в лицо. За пять лет моего шатанья по газетам я успел проникнуться этим общим взглядом на свою литературную мелкость, скоро привык снисходительно смотреть на свои работы и – пошла писать! Это первая причина... Вторая – я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне.
I write all this only in order to justify myself a little before you for my grave sin. Until now I have treated my literary work with extreme frivolity, carelessness, heedlessness. I cannot recall a single story of mine on which I worked more than a day, and "The Huntsman," which you liked, I wrote in a bathing hut! As reporters write their notices about fires, so I wrote my stories: mechanically, half unconsciously, with not the slightest concern for either the reader or myself... I wrote, and I took every care not to spend on the story the images and pictures that were dear to me and that, God knows why, I hoarded and carefully hid away.
Пишу всё это для того только, чтобы хотя немного оправдаться перед Вами в своем тяжком грехе. Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря. Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а "Егеря", который Вам понравился, я писал в купальне! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом... Писал я и всячески старался не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, бог знает почему, берег и тщательно прятал.
The first thing that pushed me toward self-criticism was a very kind and, as far as I can tell, sincere letter from Suvorin. I began to prepare to write something more considered, but even so I had no faith in my own literary worthiness.
Первое, что толкнуло меня к самокритике, было очень любезное и, насколько я понимаю, искреннее письмо Суворина. Я начал собираться написать что-нибудь путевое, но все-таки веры в собственную литературную путевость у меня не было.
But then, quite unexpectedly, your letter came to me. Forgive the comparison, but it acted on me like a governor’s order to "leave the city within twenty-four hours!" – that is, I suddenly felt an imperative need to hurry, to get out as quickly as possible from the place where I had become mired...
Но вот нежданно-негаданно явилось ко мне Ваше письмо. Простите за сравнение, оно подействовало на меня, как губернаторский приказ "выехать из города в 24 часа!", т. е. я вдруг почувствовал обязательную потребность спешить, скорее выбраться оттуда, куда завяз...
I agree with you in everything. The cynicisms you point out to me I felt myself, when I saw "The Witch" in print. Had I written that story not in a single day but over three or four, they would not be there...
Я с Вами во всем согласен. Циничности, на которые Вы мне указываете, я почувствовал сам, когда увидел "Ведьму" в печати. Напиши я этот рассказ не в сутки, а в 3–4 дня, у меня бы их не было...
I shall free myself from hack work, but not soon... There is no way to break out of the rut into which I have fallen. I do not mind going hungry, as I have gone hungry before, but that is not the point... To letters I give my leisure, some two or three hours a day and a scrap of the night, that is, time fit only for trifling work. In summer, when I have more leisure and fewer expenses to meet, I shall take up something serious.
От срочной работы избавлюсь, но не скоро... Выбиться из колеи, в которую я попал, нет возможности. Я не прочь голодать, как уж голодал, но не во мне дело... Письму я отдаю досуг, часа 2–3 в день и кусочек ночи, т. е. время, годное только для мелкой работы. Летом, когда у меня досуга больше и проживать приходится меньше, я возьмусь за серьезное дело.
To put my real name on the book is now impossible, for it is already too late: the vignette is ready and the book is printed. Many Petersburgers, even before you, advised me not to spoil the book with a pseudonym, but I did not listen, out of vanity, most likely. I do not like my book at all. It is a hodgepodge, a disorderly jumble of student scribblings, plucked bare by the censor and by the editors of the comic papers. I am certain that many who read it will be disappointed. Had I known that I was being read, and that you were watching me, I would not have printed this book.
Поставить на книжке мое настоящее имя нельзя, потому что уже поздно: виньетка готова и книга напечатана. Мне многие петербуржцы еще до Вас советовали не портить книги псевдонимом, но я не послушался, вероятно, из самолюбия. Книжка моя мне очень не нравится. Это винегрет, беспорядочный сброд студенческих работишек, ощипанных цензурой и редакторами юмористических изданий. Я верю, что, прочитав ее, многие разочаруются. Знай я, что меня читают и что за мной следите Вы, я не стал бы печатать этой книги.
All my hope is in the future. I am only twenty-six. Perhaps I shall still manage to accomplish something, though time flies quickly.
Вся надежда на будущее. Мне еще только 26 лет. Может быть, успею что-нибудь сделать, хотя время бежит быстро.
Forgive me for so long a letter, and do not hold it against a man that for the first time in his life he has dared to indulge himself in such a pleasure as writing a letter to Grigorovich.
Простите за длинное письмо и не вменяйте человеку в вину, что он первый раз в жизни дерзнул побаловать себя таким наслаждением, как письмо к Григоровичу.
Send me your photograph, if you can. I am so touched and stirred by you that I feel I could write you not a single sheet but a whole ream. God grant you happiness and health, and believe in the sincerity of one who deeply respects and is grateful to you,
Пришлите мне, если можно, Вашу карточку. Я так обласкан и взбудоражен Вами, что, кажется, не лист, а целую стопу написал бы Вам. Дай бог Вам счастья и здоровья, и верьте искренности глубоко уважающего Вас и благодарного
’86, III, 28.
86, III, 28.