To A. N. Pleshcheyev, 2 January 1889. Moscow.
A. H. ПЛЕЩЕЕВУ, 2 января 1889 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 2 January 1889 to Alexei Nikolayevich Pleshcheyev, poet and an editor of the Petersburg journal "Severny Vestnik" ("The Northern Herald"), with whom Chekhov corresponded regularly in this period. This is the first letter of 1889 in the corpus, following directly on the 1888 New Year’s letters – a routine calendar transition, not a break in the correspondence.
2 After the dateline (1-2), Chekhov opens by scotching a rumor: a gossiping acquaintance has exaggerated his half-joking talk of moving to Petersburg and of a six-thousand-ruble sum into something more definite than it was (3). He then discusses, in businesslike terms, the pay he would require to work regularly for a newspaper – either 1000 rubles a year for light editorial reading, or 1000 a month for a fuller commitment – and reflects on his record of good relations with the press so far (4). He apologizes for a theater director’s unsolicited visit to Pleshcheyev on his behalf, explains the misunderstanding that produced it, and airs his own doubts about his play "Ivanov," which he professes not to love and is fully willing to see delayed, altered, or even unpublished (5). He elaborates his conviction that "Ivanov" will fail in its coming Petersburg production, praises and gently mocks Suvorin’s indiscriminate enthusiasm for talent, and comments on poor distribution of a literary collection sold through Suvorin’s shop (6-8). The letter closes with shorter items: an absent visit from Vladimir Korolenko and his loyalties among journals, a note on favorable reception of "In Memory of Garshin" and an unremarkable editorial note on other classic plays, family greetings, the signature, and a closing wish for spring (9-13).
2 January.
2 января.
That unclean spirit has been wagging that staff-officer’s widow’s tongue again! My intention of moving to Petersburg for the winter is serious; but the talk about six thousand was in a jesting tone, or else I should have kept it a secret. Suvorin proposed it to me in jest, I supported the idea in jest, I spoke of it to Anna Mikhailovna and, I believe, to Abramov, and I spoke of it at home too. The staff- officer’s wife, it seems, caught it up, was delighted, and has been trumpeting it to the whole world. I shall settle accounts with her when I see her!
Дергает эту обер-офицерскую вдову нечистая сила за язык! Намерение мое переехать на зиму в Питер серьезно; о шести тысячах же разговор был в шутливом тоне, иначе бы я держал его в секрете. Суворин шутя мне предложил, я шутя поддержал эту мысль, говорил об этом Анне Михайловне и, кажется, Абрамову, говорил и дома. Обер-офицерша, значит, подхватила, обрадовалась и затрезвонила по всему свету. Отделаю же я ее, когда увижу!
My views on the matter and my relations with people do not prevent me from entering a newspaper’s service. But I consider 500 rubles unfavorable terms. I would agree to work for a newspaper either for 1000 a year, or else for 1000 a month – I cannot go lower. In the first case I would only read other people’s manuscripts, while in the second I would wage a fierce struggle for my own independence and for the views I hold on newspaper work. I would give my whole soul to those for whom, and with whom, I should have to work, and I think that would not have particularly bad consequences. I could not go on with the old way of doing things, but I should manage to pour a little young wine into the old wineskin. At least, so far, everything that I have at various times given to the newspapers (in Moscow and in Petersburg), and all my more or less close contacts with newspaper people, have had no bad consequences, but, I dare flatter myself, have even brought some benefit.
Мои взгляды на дело и отношения к людям не мешают мне поступить в газету. Но 500 рублей я считаю условиями невыгодными. Я соглашусь работать в газете или за 1000 в год, или же за 1000 в месяц – дешевле не могу. В первом случае я читал бы только чужие рукописи, во втором же вел бы ожесточенную борьбу за свою самостоятельность и за те взгляды, какие я имею на газетное дело. Я отдал бы всю свою душу тем, для кого и с кем мне пришлось бы работать, и думаю, что это имело бы не особенно дурные последствия. Продолжать старое я не мог бы, но влить немного молодого вина в старый мех я сумел бы. По крайней мере до сих пор всё то, что я в разные времена давал в газеты (в Москве и в Питере), и все мои более или менее близкие соприкосновения с газетными людьми не имели дурных последствий, но даже, смею льстить себя надеждою, приносили некоторую пользу.
Forgive me, for the Creator’s sake, that the director troubled you. It is my fault, for, without meaning to, I misled him. Once, in conversation with me about my late "Ivanov," you said: "Why don’t you let us print it?" I gave you, as far as I remember, no definite answer, but I took your suggestion to heart and resolved, after reworking "Ivanov," to send it to you. Shcheglov, too, told me (or, I believe, even wrote to me) that in a conversation with him you said you would not mind printing "Ivanov." I resolved to send you my play in January or February. When I had talks with the director about the play, I told him that I would send it to the "Severny Vestnik" in January or February – hence his visit to you. For my part it is absolutely all the same to me when you print the play: print it even in July, or even do not print it at all – I do not love it. The later you print it, the better, indeed – the nearer to the season. Besides, I have a malicious intention: when my "Ivanov" fails in Petersburg, I shall read a paper before the Literary Society on how one ought not to write plays, and I shall read excerpts from my own play by way of characterizing my heroes, whom, be that as it may, I consider new to Russian literature and untouched by anyone as yet. The play is poor, but the people in it are alive and not invented.
Простите, ради создателя, что Вас беспокоил режиссер. Это я виноват, ибо, сам того не желая, ввел его в заблуждение. Как-то в разговоре со мной о моем покойном "Иванове" Вы сказали: "Отчего Вы не дадите нам напечатать его?" Я определенного ответа, насколько помнится, не дал Вам, но Ваше предложение намотал на ус и решил, переделав "Иванова", прислать Вам. Щеглов тоже говорил (* или, кажется, даже писал) мне, что в разговоре с ним Вы сказали, что не прочь бы напечатать "Иванова". Я решил прислать Вам мою пьесу в январе или в феврале. Когда у меня с режиссером были разговоры о пьесе, то я сказал ему, что пошлю ее в "Сев вестник" в январе или феврале, – отсюда и визит его к Вам. Для меня решительно всё равно, когда Вы напечатаете пьесу: хоть в июле и хоть даже совсем не печатайте – я ее не люблю. Чем позже напечатаете, тем даже лучше – к сезону ближе. К тому же я имею злостное намерение: когда мой "Иванов" провалится в Питере, я прочту в Литературном обществе реферат о том, как не следует писать пьес, и буду читать выдержки из своей пьесы для характеристики моих героев, которых я, как бы то ни было, считаю новыми в русской литературе и никем еще не тронутыми. Пьеса плоха, но люди живые и не сочиненные.
For some reason I feel that "Ivanov" will not go on. I am flattered and touched by the director’s wish to stage it, but the production promises me nothing good. I sent to Petersburg my sincere opinion of the play, listing the conditions it must satisfy and which, by all accounts, it does not satisfy; if this opinion of mine is not foolish and is taken into consideration, the play will not go on. My dealings with the management go through Suvorin, who very much wants my play to be staged. This man is greatly mistaken about me: he is ready to stage and print anything at all that I might take it into my head to write. He has a reckless passion for talent of every kind, and he never sees a talent except in an enlarged form. I assure you this is so. If it were up to him, he would build a crystal palace and settle in it all the prose-writers, playwrights, poets, and actresses. He can be excellently exploited, and I marvel at his excessive good fortune: he is surrounded by people not one of whom makes any attempt to exploit him. Everyone behaves toward him with the utmost decency – and of this I assure you. His weaknesses belong to that class of human weaknesses which it would be criminal to exploit.
Почему-то я чувствую, что "Иванов" не пойдет. Желанием режиссера поставить его я польщен и тронут, но постановка не обещает мне ничего хорошего. Я послал в Питер свое искреннее мнение о пьесе, перечислил условия, которым она должна удовлетворять и которым, по слухам, не удовлетворяет; если это мое мнение не глупо и будет принято в соображение, то пьеса не пойдет. Сношения с дирекцией я веду через Суворина, который очень хочет, чтоб моя пьеса шла. Этот человек относительно меня очень заблуждается: он готов ставить и печатать всё, что только мне вздумалось бы написать. У него азартная страсть ко всякого рода талантам, и каждый талант он видит не иначе, как только в увеличенном виде. Уверяю Вас, что это так. Если бы его воля, то он построил бы хрустальный дворец и поселил бы в нем всех прозаиков, драматургов, поэтов и актрис. Его можно отлично эксплоатировать, и я удивляюсь его чрезмерному счастью: он окружен людями, из которых ни одна душа не покушается на эксплоатацию. Все держат себя с ним чрезвычайно порядочно – и в этом я уверяю Вас. Слабости его принадлежат к тому роду человеческих слабостей, эксплоатировать которые было бы преступно.
There will probably be talk about the collection in "Novoye Vremya." I shall write to Suvorin. What extraordinary arrangements! The demand in Moscow for the collection was enormous, and very little was sent. At Suvorin’s shop 205 copies were asked for, and only 5 were had. Why is that?
О сборнике в "Нов времени", вероятно, будет речь. Я напишу Суворину. Удивительные порядки! Спрос в Москве на сборник был громадный, а прислано было немного. В магазине Суворина спрошено было 205 экземпляров, а имелось только 5. Отчего это?
Keep my copy until we meet.
Мой экземпляр храните до нашей встречи.
Korolenko did not come to see me. His mother is ill, and he, they say, hurried off to Nizhny. That he is drawn to "Russkaya Mysl" is so natural and understandable! For it was there that he began his fame, and it is they who publish his books. But that he loves the "Severny Vestnik" too, of this I am deeply convinced.
Короленко у меня не был. У него мать больна, и он, говорят, спешил в Нижний. Что он тяготеет к "Русской мысли" – это так естественно и понятно! Ведь он начал в ней свою славу, и она издает его книги. Но что он любит и "Сев вестник", в этом я глубоко убежден.
"In Memory of Garshin" was liked by everyone at "Novoye Vremya." This I remember well. In my presence, too, there was talk of the need to praise the collection. Why it has not been praised until now, I do not know. As for the note about "Woe from Wit" and "The Government Inspector," it is trifling in substance and has no significance whatever. To draw any conclusion from it about sympathies or antipathies toward one collection or another is quite impossible.
"Памяти Гаршина" понравилось в "Новом времени" всем. Это я хорошо помню. При мне также был разговор, что надо-де сборник похвалить. Почему до сих пор не похвалили, не знаю. Заметка же насчет "Горе от ума" и "Ревизора" ничтожна по существу и значения никакого не имеет. Заключать из нее о симпатиях или антипатиях к тому или другому сборнику совсем уж невозможно.
My whole family bows low to you and thanks you for your greetings. My heartfelt regards to your family, with every good wish.
Вся моя фамилия низко Вам кланяется и благодарит за поклон. Вашим мой сердечный привет и пожелания всего хорошего.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
If only spring would come soon!
Скорей бы весна!