To Ye. P. Yegorov, 11 December 1891. Moscow.
Е. П. ЕГОРОВУ, 11 декабря 1891 г. Москва.
Headnote
Dated 11 December 1891, from Moscow, to Yevgraf Petrovich Yegorov, the same land captain (zemsky nachalnik) in Nizhny Novgorod province addressed in the earlier, shorter note of 5 October 1891 – there Chekhov was trying to arrange a meeting; here, two months on, he explains at length why the planned visit and joint famine-relief effort fell through, and lays out a plan to proceed anyway.
Chekhov recounts the background to the 1891-92 Russian famine relief effort: public distrust of the official administration (the Church’s famine-relief apparatus and the Red Cross) was blocking donations, and an attempt by Moscow’s educated and monied circles to organize independent relief was refused permission by the authorities (Durnovo), leaving private initiative "cut short at the very beginning." Chekhov had hoped to combine administrative standing (Yegorov’s) with private initiative by traveling to Nizhny Novgorod province to consult with him, but was laid up for a month with influenza (caught from Suvorin, during one of their customary long visits) complicated by a lung ailment, and so the trip never happened.
He then answers Yegorov’s evident complaint about inaccurate newspaper coverage of the famine with a defense of Russian correspondents as underfunded and overextended compared to Western counterparts (the "Times," Kennan are invoked as the well-resourced foreign standard), and proposes concrete next steps: a joint public subscription letter to be placed in the "Russkiye Vedomosti" and "Novoye Vremya," donations (not loans) to be solicited from "the average man" rather than the rich, and possible support from Moscow philanthropist Varvara Morozova’s Literacy Committee for school canteens specifically. He closes with family news: his brother Nikolai’s death from consumption in 1889, the death of Fedosya Yakovlevna (associated with brother Ivan’s school) in October 1891, and the current occupations of brothers Ivan (teaching) and Misha (tax inspector).
11 Dec.
11 дек.
Уважаемый Евграф Петрович,
here is the story of my failed journey to you. I meant to come to you not for correspondent’s purposes but on a commission, or rather, by agreement with a small circle of people who wanted to do something for the starving. The trouble is that the public does not trust the administration, and so holds back from donations. A thousand fantastic tales and fables go around about embezzlements, brazen thefts, and so on. People steer clear of the ecclesiastical department and are indignant at the Red Cross. The owner of unforgettable Babkino, a land captain, told me flatly and categorically: "In Moscow, in the Red Cross, they steal"! With such a mood abroad the administration can hardly expect serious help from society. And yet the public wants to do good, its conscience is troubled. In September the Moscow intelligentsia and plutocracy gathered in circles, thought, talked, bustled about, invited knowledgeable people in for advice; everyone reasoned about how to get around the administration and take up the organization of relief independently. They decided to send their own agents into the famine provinces, who would learn the state of things on the spot, set up canteens, and so on. Certain ringleaders of these circles, men of weight, went to Durnovo to ask permission, and Durnovo refused, declaring that the organization of relief could belong only to the ecclesiastical department and the Red Cross. In a word, private initiative was cut short at the very beginning. Everyone hung their heads, lost heart; some grew embittered, others simply washed their hands of it. One needs Tolstoy’s courage and authority to go against every prohibition and mood and do what duty commands.
вот Вам история моего неудавшегося путешествия к Вам. Я собирался ехать к Вам не с корреспондентскими целями, а по поручению, или, вернее, по соглашению с небольшим кружком людей, желавших сделать что-нибудь для голодающих. Дело в том, что публика не верит администрации и потому воздерживается от пожертвований. Ходит тысяча фантастических сказок и басен о растратах, наглых воровствах и т. п. Епархиального ведомства сторонятся, а на Красный Крест негодуют. Владелец незабвенного Бабкина, земский начальник, отрезал мне прямо и категорически: "В Москве, в Красном Кресте, воруют"! При таком настроении администрация едва ли дождется серьезной помощи от общества. А между тем публике благотворить хочется, совесть ее потревожена. В сентябре моск интеллигенция и плутократия собирались в кружки, думали, говорили, копошились, приглашали для совета сведущих людей; все толковали о том, как бы обойти администрацию и заняться организацией помощи самостоятельно. Решили послать в голодные губернии своих агентов, которые знакомились бы на месте с положением дела, устраивали бы столовые и проч. Некоторые главари кружков, люди с весом, ездили к Дурново просить разрешения, и Дурново отказал, объявив, что организация помощи может принадлежать только епарх ведомству и Красному Кресту. Одним словом, частная инициатива была подрезана в самом начале. Все повесили носы, пали духом; кто озлился, а кто просто омыл руки. Надо иметь смелость и авторитет Толстого, чтобы идти наперекор всяким запрещениям и настроениям и делать то, что велит долг.
Well, now about myself. I sympathized fully with private initiative, for everyone is free to do good in his own way; but all the talk about the administration, the Red Cross, and so on seemed to me untimely and impractical. I supposed that with a little coolness and good humor one could get around everything fearsome and delicate, and that there was no need for that to go to a minister. I went to Sakhalin without a single letter of recommendation, and yet I managed to do everything I needed there; why then can I not go to the starving provinces? I also remembered such administrators as you, as Kiselyov, and all my acquaintances among the land captains and tax inspectors – people of the highest decency, deserving the widest trust. And I resolved, even if only in a small district, if possible, to combine the two principles: administration and private initiative. I wanted to come to you as soon as I could and take counsel. The public trusts me, it would trust you too, and I could count on success. Do you remember, I sent you a letter. Suvorin came to Moscow then; I complained to him that I did not know your address. He telegraphed Baranov, and Baranov was kind enough to send your address. Suvorin was ill with influenza; usually, when he comes to Moscow, we spend whole days inseparable, talking about literature, which he knows superbly. This time too we talked, and it ended with my catching the influenza from him, taking to my bed, and coughing furiously. Korolenko was in Moscow and found me suffering. Complications on the lungs’ side meant I languished a whole month, housebound without let-up, doing absolutely nothing. Now my affairs are mending, but I still cough and am losing weight. So there is the whole story for you. If not for the influenza, perhaps you and I together might have managed to wring two or three thousand out of the public, or more, depending on circumstances.
Ну-с, теперь о себе. Я с полным сочувствием относился к частной инициативе, ибо каждый волен делать добро так, как ему хочется; но все рассуждения об администрации, Красном Кресте и проч. казались мне несвоевременными и непрактическими. Я полагал, что при некотором хладнокровии и добродушии можно обойти всё страшное и щекотливое и что для этого нет надобности ездить к министру. Я поехал на Сахалин, не имея с собой ни одного рекомендательного письма, и однако же сделал там всё, что мне нужно; отчего же я не могу поехать в голодающие губернии? Вспоминал я также про таких администраторов, как Вы, как Киселев, и все мои знакомые земские начальники и податные инспектора – люди в высшей степени порядочные и заслуживающие самого широкого доверия. И я решил, хотя на небольшом районе, если можно, сочетать два начала: администрацию и частную инициативу. Мне хотелось поскорее съездить к Вам и посоветоваться. Мне публика верит, поверила бы она и Вам, и я мог рассчитывать на успех. Помните, я послал Вам письмо. Тогда в Москву приехал Суворин; я пожаловался ему, что не знаю Вашего адреса. Он телеграфировал Баранову, а Баранов был так любезен, что прислал Ваш адрес. Суворин был болен инфлуэнцей; обыкновенно, когда он приезжает в Москву, мы целые дни проводим неразлучно и толкуем о литературе, которую он знает превосходно. И на сей раз толковали, и кончилось тем, что я заразился от него инфлуэнцей, слег в постель и стал неистово кашлять. Был в Москве Короленко и застал меня страждущим. Осложнение со стороны легких сделало то, что я маялся целый месяц, безвыходно сидел дома и ровно ничего не делал. Теперь дела мои пошли на поправку, но всё еще я кашляю и худею. Вот Вам и вся история. Если бы не инфлуэнца, то, быть может, нам вместе удалось бы сорвать с публики тысячи две-три или больше, смотря по обстоятельствам.
Your irritation against the press I understand. The newspapermen’s reasonings irritate you, who know the true state of things, just as a layman’s reasonings about diphtheria irritate me, a physician. But what is one to do? What? Russia is not England, not France. Our newspapers are not rich and have very few people at their disposal. To send a professor from the Petrovsky Academy, or Engelhardt, to the Volga – that is expensive; to send a capable and gifted staff member is also impossible – he is needed at home. The "Times" would organize a census in the starving provinces at its own expense, would station a Kennan in every volost, paying him 40 rubles a day – and something would come of it, but what can the "Russkiye Vedomosti" or the "Novoye Vremya" do, which reckon an income of a hundred thousand already a Croesus’s fortune? As for the correspondents themselves, they are townsmen who know the countryside only through Gleb Uspensky. Their position is false in the highest degree. Fly into a volost, take a sniff, write, and dash onward. He has neither material means, nor freedom, nor authority. For two hundred silver rubles a month he gallops and gallops and prays to God only that he not be resented for his involuntary and inevitable lying. He feels himself guilty. But it is not he who is guilty, it is the Russian darkness. The Western correspondent has at his service excellent maps, encyclopedic dictionaries, statistical studies; in the West one can write correspondence sitting at home. But with us? With us a correspondent can draw information only from conversations and rumors. Why, in all of Russia to this day only three districts have been studied: Cherepovets, Tambov, and some other. And that for the whole of Russia! The newspapers lie, the correspondents are wastrels, but what is one to do? And not writing is impossible. If our press were to fall silent, the state of things would be still more terrible – agree with me on that.
Ваше раздражение против печати мне понятно. Рассуждения газетчиков Вас, знакомого с истинным положением вещей, так же раздражают, как меня, медика, рассуждения профана о дифтерите. Но что прикажете делать? Что? Россия не Англия и не Франция. Газеты у нас не богаты и в своем распоряжении имеют очень немного людей. Послать на Волгу профессора Петровской академии или Энгельгардта – это дорого; послать дельного и даровитого сотрудника тоже нельзя – дома нужен. "Times" на свой счет устроил бы в голодающих губерниях перепись, посадил бы в каждой волости Кеннана, платя ему по 40 руб. суточных,– и вышел бы толк, а что могут сделать "Русские ведомости" или "Новое время", которые доход в сто тысяч считают уже крезовским богатством? Что же касается самих корреспондентов, то ведь это горожане, знающие деревню только по Глебу Успенскому. Положение их фальшиво в высшей степени. Прилети в волость, понюхай, пиши и валяй дальше. У него ни материальных средств, ни свободы, ни авторитета. За 200 целковых в месяц он скачет, скачет и молит бога только о том, чтобы на него не сердились за его невольное и неизбежное вранье. Он чувствует себя виноватым. Но виноват ведь не он, а русские потемки. К услугам западного корреспондента – превосходные карты, энциклопедич словари, статистические исследования; на западе корреспонденции можно писать, сидя дома. А у нас? У нас корреспондент может почерпать сведения только из бесед и слухов. Ведь у нас во всей России до сих пор исследованы только три уезда: Череповский, Тамбовский и еще какой-то. Это на всю-то Россию! Газеты врут, корреспонденты – саврасы, но что же делать? А не писать нельзя. Если бы печать наша молчала, то положение было бы еще ужаснее, согласитесь с этим.
Your letter and your scheme about buying cattle from the peasants have stirred me into motion. With all my soul and all my strength I am ready to obey you and do everything you wish. I thought a long time, and here is my opinion for you. One cannot count on rich people. Too late. Every rich man has already handed over the thousands he was fated to hand over. All the strength now lies in the average man, who donates fifty kopecks and rubles. Those who in September talked about private initiative have found themselves a shelter under various commissions and committees and are already at work. That leaves the average man, then. Let us announce a subscription. You write a letter to the editor, and I will print it in the "Russkiye Vedomosti" and the "Novoye Vremya". To combine the two aforesaid principles, we can both sign the letter. If that is awkward for you in your official capacity, then one can write a piece of correspondence in the third person, saying that in such-and-such a district of the Nizhny Novgorod uyezd, in the fifth precinct, such and such has been organized, that things are going, thank God, successfully, and that donations are requested to be sent to the land captain Ye. P. Yegorov, living at such-and-such an address, or to A. P. Chekhov, or to the editorial offices of such-and-such newspapers. One need only write it at some length. Write in more detail, and I will add something of my own – and the thing is in the bag. One must write about donations, but not about a loan. No one will go in for a loan: it is unnerving. It is hard to give, but harder still to take back.
Ваше письмо и Ваша затея насчет покупки скота у крестьян сдвинули меня с места. Я всей душой и всеми моими силами готов слушаться Вас и делать всё, что Вы хотите. Я долго думал, и вот Вам мое мнение. На богатых людей рассчитывать нельзя. Поздно. Каждый богач уже отвалил те тысячи, которые ему суждено было отвалить. Вся сила теперь в среднем человеке, жертвующем полтинники и рубли. Те, которые в сентябре толковали о частной инициативе, нашли себе приют при разного рода комиссиях и комитетах и уже работают. Значит, остается средний человек. Давайте объявим подписку. Вы напишите письмо в редакцию, и я напечатаю его в "Русских ведомостях" и в "Новом времени". Чтобы сочетать два вышеписанных начала, мы можем оба подписаться под письмом. Если это для Вас неудобно в служебном отношении, то можно написать от третьего лица корреспонденцию, что в Нижегор уезде в 5 участке организовано то-то и то-то, что дела идут, слава богу, успешно и что пожертвования просят высылать земск начальнику Е. П. Егорову, живущему там-то, или же А. П. Чехову, или в редакцию таких-то газет. Надо только подлиннее написать. Напишите подробнее, а я прибавлю свое что-нибудь – и дело в шляпе. Нужно писать о пожертвованиях, но не о займе. На заем никто не пойдет: жутко. Дать трудно, но взять назад еще труднее.
In Moscow I have only one wealthy acquaintance – that is V. A. Morozova, the well-known philanthropist. Yesterday I called on her with your letter. We talked, dined... She is taken up now with the Literacy Committee, which is setting up canteens for schoolchildren, and gives everything to that. Since literacy and horses are incommensurable quantities, V. A. promised me the Committee’s assistance in the event that you should wish to set up canteens for schoolchildren and send detailed information. I found it awkward to ask her for money outright, since people take and take from her without end and pluck her like a fox. I only asked her that in case she should have any commissions or committees of her own, she should not forget us either, and she promised not to forget. Your letter and your idea have also been communicated to the editor of the "Russkiye Vedomosti," Sobolevsky – just in case. Everywhere I trumpet that the matter is already organized.
В Москве у меня есть один только знакомый богач – это В. А. Морозова, известная благотворительница. Вчера я был у нее с Вашим письмом. Говорил, обедал... Она увлечена теперь Комитетом грамотности, который устраивает столовые для школьников, и всё отдает туда. Так как грамотность и лошади – величины несоизмеримые, то В. А. пообещала мне содействие Комитета в случае, если Вы пожелаете устроить столовые для школьников и пришлете подробные сведения. Мне неловко было просить у нее денег сейчас же, так как у нее берут и берут без конца и треплют ее, как лисицу. Я только попросил ее, что в случае если у нее будут какие-либо комиссии и комитеты, то чтобы она не забывала и нас, и она дала мне обещание не забывать. Ваше письмо и Ваша идея сообщены также редактору "Русских вед" Соболевскому – это на всякий случай. Всюду я трезвоню, что дело уже организовано.
If there are rubles and fifty-kopeck pieces, I will send them on to you without any delay. And you, make use of me, and believe that it would be true happiness for me to do even the smallest thing, since up to now I have done absolutely nothing for the starving or for those who are helping them.
Если будут рубли и полтинники, то я буду высылать их Вам без всякой задержки. А Вы распоряжайтесь мной и верьте, что для меня было бы истинным счастьем хотя что-нибудь сделать, так как до сих пор для голодающих и для тех, кто помогает им, я ровно ничего не сделал.
All our people are well, except Nikolai, who died of consumption in 1889, and Fedosya Yakovlevna (do you remember, she used to come to visit Ivan at the school), who died in October, also of consumption. Ivan is teaching in Moscow, Misha is a tax inspector.
Все наши здравствуют, кроме Николая, который в 1889 г. умер от чахотки, и Федосьи Яковлевны (помните, она приезжала к Ивану в школу), которая умерла в октябре тоже от чахотки. Иван учительствует в Москве, Миша – податным инспектором.
Keep well.
Будьте здоровы.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.