The Dowry
Приданое
Headnote
"The Dowry" ("Приданое") appeared in 1883, when the twenty-three-year-old Chekhov – still publishing widely as "Antosha Chekhonte" – was writing the fast comic sketches that made his name in the Moscow and Petersburg weeklies. This story sits at the hinge between that early manner and the one to come: it opens like a piece of genre comedy, a satirical set-piece on provincial gentry manners, and closes as something closer to the quiet, unresolved grief of the mature stories.
The structure is Chekhov’s favorite instrument for compressing time: four visits, years apart, to the same small house on a nameless, forgotten street, narrated by a visitor who returns to it almost by accident. On the first visit the house is a comic tableau – a fluttering, French-quoting mother and daughter, trunks of hand-sewn linen accumulating for a marriage that never seems to arrive, an unseen brother-in-law grunting behind a door. Each subsequent visit subtracts something: the father dies, the brother-in-law’s piety curdles into drink and a habit of raiding the dowry chests to give away to pilgrims, the mother and daughter visibly age, and by the third and fourth visits mourning crepe has entered the house to stay. The dowry itself – the pile of never-worn linen the title names – becomes the story’s central object: a life’s labor stored against a future that keeps failing to happen.
Watch for the story’s refusal, at the end, to say the thing outright. By the last visit Manechka has simply vanished from the narrative – no death is stated, no explanation given, only the mother’s repeated, almost ritual "we are orphans" and the narrator’s decision not to ask. The withholding is total: the reader assembles the loss from absence alone, the same method Chekhov would later perfect in "The Bishop" and "The Darling." The interpolated French phrases (the mother and daughter’s proud, halting attempts at genteel speech) are part of the comedy of the opening visit and are left untranslated in the body, as Chekhov gives them, marking the family’s aspiration to a polish they do not quite have.
I have seen a great many houses in my time, large and small, of stone and of wood, old and new, but one house in particular has stayed in my memory. It is not, in fact, a house, but a little house. It is small, a single low story with three windows, and looks remarkably like a little hunchbacked old woman in a bonnet. Plastered white, with a tiled roof and a battered chimney, it is quite drowned in the greenery of mulberries, acacias, and poplars, planted by the grandfathers and great-grandfathers of its present owners. You cannot see it for the green. All that mass of foliage does not, however, keep it from being a town house. Its wide yard stands in a row with other wide green yards and forms part of Moscow Street. No one ever drives down that street; scarcely anyone walks it.
Много я видал на своем веку домов, больших и малых, каменных и деревянных, старых и новых, но особенно врезался мне в память один дом. Это, впрочем, не дом, а домик. Он мал, в один маленький этаж и в три окна, и ужасно похож на маленькую, горбатую старушку в чепце. Оштукатуренный в белый цвет, с черепичной крышей и ободранной трубой, он весь утонул в зелени шелковиц, акаций и тополей, посаженных дедами и прадедами теперешних хозяев. Его не видно за зеленью. Эта масса зелени не мешает ему, впрочем, быть городским домиком. Его широкий двор стоит в ряд с другими, тоже широкими зелеными дворами, и входит в состав Московской улицы. Никто по этой улице никогда не ездит, редко кто ходит.
The shutters of the little house are always closed: the tenants have no need of light. They don’t want it. The windows are never opened, because the inhabitants of the house do not care for fresh air. People who live their whole lives among mulberries, acacias, and burdock are indifferent to nature. Only summer visitors have been given by God the capacity to understand the beauty of nature; the rest of mankind stagnates in deep ignorance of it. People do not value what they possess. "What we have, we do not keep"; more than that – what we have, we do not love. Around the little house lies an earthly paradise, greenery, cheerful birds living in it; but inside the house – alas! In summer it is stifling and close; in winter, hot as a bathhouse, fumy and dull, dull...
Ставни в домике постоянно прикрыты: жильцы не нуждаются в свете. Свет им не нужен. Окна никогда не отворяются, потому что обитатели домика не любят свежего воздуха. Люди, постоянно живущие среди шелковиц, акаций и репейника, равнодушны к природе. Одним только дачникам бог дал способность понимать красоты природы, остальное же человечество относительно этих красот коснеет в глубоком невежестве. Не ценят люди того, чем богаты. "Что имеем, не храним"; мало того, – что имеем, того не любим. Вокруг домика рай земной, зелень, живут веселые птицы, в домике же, – увы! Летом в нем знойно и душно, зимою – жарко, как в бане, угарно и скучно, скучно...
I first visited this little house a long time ago now, on business: I brought a greeting from the owner of the house, Colonel Chikamasov, to his wife and daughter. I remember that first visit of mine perfectly. Indeed, it is impossible not to remember it.
В первый раз посетил я этот домик уже давно, по делу: я привез поклон от хозяина дома, полковника Чикамасова, его жене и дочери. Это первое мое посещение я помню прекрасно. Да и нельзя не помнить.
Picture to yourself a small, damp-looking woman of about forty, staring at you with terror and astonishment as you step from the front hall into the parlor. You are a "stranger," a guest, a "young man" – and that alone is enough to plunge her into astonishment and terror. You have neither cudgel nor axe nor revolver in your hands, you smile in a friendly way, but you are received as an alarm.
Вообразите себе маленькую сырую женщину, лет сорока, с ужасом и изумлением глядящую на вас в то время, когда вы входите из передней в залу. Вы "чужой", гость, "молодой человек" – и этого уже достаточно, чтобы повергнуть в изумление и ужас. В руках у вас нет ни кистеня, ни топора, ни револьвера, вы дружелюбно улыбаетесь, но вас встречают тревогой.
"Whom have I the honor and pleasure of seeing?" a middle-aged woman asks you in a trembling voice, and in her you recognize the lady of the house, Chikamasova.
– Кого я имею честь и удовольствие видеть? – спрашивает вас дрожащим голосом пожилая женщина, в которой вы узнаете хозяйку Чикамасову.
You give your name and explain why you have come. Terror and astonishment give way to a piercing, joyful "ah!" and a rolling of the eyes. This "ah" passes like an echo from the front hall to the parlor, from the parlor to the drawing room, from the drawing room to the kitchen... and so on down to the very cellar. Soon the whole little house is filled with a chorus of joyful "ahs." Within five minutes you are sitting in the drawing room, on a large, soft, overheated sofa, and you can hear the whole of Moscow Street exclaiming "ah."
Вы называете себя и объясняете, зачем пришли. Ужас и изумление сменяются пронзительным, радостным "ах!" и закатыванием глаз. Это "ах", как эхо, передается из передней в зал, из зала в гостиную, из гостиной в кухню... и так до самого погреба. Скоро весь домик наполняется разноголосыми радостными "ах". Минут через пять вы сидите в гостиной, на большом, мягком, горячем диване, и слышите, как ахает уж вся Московская улица.
The place smelled of mothball powder and of new kid boots which, wrapped in a handkerchief, lay on the chair beside me. Geraniums stood on the windowsills, with muslin curtains. On the curtains sat well-fed flies. On the wall hung a portrait of some bishop, done in oils and covered with glass that had a corner broken off. From the bishop descended a row of ancestors with sallow, gypsy-like faces. On the table lay a thimble, a spool of thread, and an unfinished stocking; on the floor, dress patterns and a black jacket with the basting still in. In the next room two flustered, bewildered old women were snatching patterns and scraps of lawn off the floor...
Пахло порошком от моли и новыми козловыми башмаками, которые, завернутые в платочек, лежали возле меня на стуле. На окнах герань, кисейные тряпочки. На тряпочках сытые мухи. На стене портрет какого-то архиерея, написанный масляными красками и прикрытый стеклом с разбитым уголышком. От архиерея идет ряд предков с желто-лимонными, цыганскими физиономиями. На столе наперсток, катушка ниток и недовязанный чулок, на полу выкройки и черная кофточка с живыми нитками. В соседней комнате две встревоженные, оторопевшие старухи хватают с пола выкройки и куски ланкорта...
"Excuse us, we’re in a dreadful state of disorder!" said Chikamasova.
– У нас, извините, ужасный беспорядок! – сказала Чикамасова.
Chikamasova talked with me and glanced with embarrassment at the door, behind which the gathering-up of patterns was still going on. The door, too, kept opening an inch and closing again, as if it too were embarrassed.
Чикамасова беседовала со мной и конфузливо косилась на дверь, за которой всё еще подбирали выкройки. Дверь тоже как-то конфузливо то отворялась на вершок, то затворялась.
"Well, what is it?" Chikamasova turned to the door.
– Ну, что тебе? – обратилась Чикамасова к двери.
"Ou est ma cravate, laquelle mon pere m’avait envoyee de Koursk?" asked a girl’s voice behind the door.
– Ou est ma cravate, laquelle mon pere m’avait envoyee de Koursk? Где мой галстук, который прислал мне отец из Курска? (франц.). – спросил за дверью женский голосок.
"Ah, est-ce que, Marie, que... Ah, how can you... Nous avons donc chez nous un homme tres peu connu par nous..." Ask Lukerya...
– Ah, est-ce que, Marie, que... Ах, разве, Мария... (франц.). Ах, разве можно... Nous avons donc chez nous un homme tres peu connu par nous... У нас же человек, очень мало нам знакомый... (франц.). Спроси у Лукерьи...
"How well we speak French, don’t we!" I read in Chikamasova’s eyes, which had reddened with pleasure.
"Однако как хорошо говорим мы по-французски!" – прочел я в глазах у Чикамасовой, покрасневшей от удовольствия.
Soon the door opened, and I saw a tall, thin girl of about nineteen, in a long muslin dress with a gold belt, from which, I remember, hung a mother-of-pearl fan. She came in, curtsied, and blushed. First her long, slightly pockmarked nose flushed, then the color spread from her nose to her eyes, from her eyes to her temples.
Скоро отворилась дверь, и я увидел высокую худую девицу, лет девятнадцати, в длинном кисейном платье и золотом поясе, на котором, помню, висел перламутровый веер. Она вошла, присела и вспыхнула. Вспыхнул сначала ее длинный, несколько рябоватый нос, с носа пошло к глазам, от глаз к вискам.
"My daughter!" Chikamasova sang out. "And this, Manechka, is the young man who..."
– Моя дочь! – пропела Чикамасова. – А это, Манечка, молодой человек, который...
I introduced myself and expressed my surprise at the great quantity of dress patterns. Mother and daughter both lowered their eyes.
Я познакомился и выразил свое удивление по поводу множества выкроек. Мать и дочь опустили глаза.
"We had the fair at the Ascension," said the mother, "and at the fair we always buy up a great deal of material and sew all year until the next fair. We never give the sewing out to be done. My Pyotr Semyonych doesn’t earn a great deal, and we can’t allow ourselves that luxury. We have to sew it ourselves."
– У нас на Вознесенье была ярмарка, – сказала мать. – На ярмарке мы всегда накупаем материй и шьем потом целый год до следующей ярмарки. В люди шитье мы никогда не отдаем. Мой Петр Семены и достает не особенно много, и нам нельзя позволять себе роскошь. Приходится самим шить.
"But who is going to wear such a quantity? There are only the two of you."
– Но кто же у вас носит такую массу? Ведь вас только двое.
"Ah... do you think this is meant to be worn? This isn’t for wearing! This is a dowry!"
– Ах... разве это можно носить? Это не носить! Это – приданое!
"Ah, maman, what are you saying?" said the daughter, coloring. "They really might think... I shall never marry! Never!"
– Ах, maman, что вы? – сказала дочь и зарумянилась. – Они и вправду могут подумать... Я никогда не выйду замуж! Никогда!
She said this, but at the word "marry" her eyes had lit up.
Сказала это, а у самой при слове "замуж" загорелись глазки.
They brought tea, rusks, preserves, butter, and afterward fed me raspberries with cream. At seven in the evening there was a supper of six courses, and during that supper I heard a loud yawn; someone yawned loudly in the next room. I glanced at the door in surprise: only a man could yawn like that.
Принесли чай, сухари, варенья, масло, потом покормили малиной со сливками. В семь часов вечера был ужин из шести блюд, и во время этого ужина я услышал громкий зевок; кто-то громко зевнул в соседней комнате. Я с удивлением поглядел на дверь: так зевать может только мужчина.
"That is Pyotr Semyonych’s brother, Yegor Semyonych..." Chikamasova explained, noticing my surprise. "He has lived with us since last year. You must excuse him, he cannot come out to you. Such a wild creature... he’s shy of strangers... He is preparing to enter a monastery... He was wronged in the service... And so, out of grief..."
– Это брат Петра Семеныча, Егор Семеныч... – пояснила Чикамасова, заметив мое удивление. – Он живет у нас с прошлого года. Вы извините его, он не может выйти к вам. Дикарь такой... конфузится чужих... В монастырь собирается... На службе огорчили его... Так вот с горя...
After supper Chikamasova showed me an epitrachelion which Yegor Semyonych had embroidered with his own hands, meaning to donate it to a church. Manechka shed her timidity for a moment and showed me a tobacco pouch she was embroidering for her papa. When I made a show of being struck by her work, she flushed and whispered something in her mother’s ear. Her mother beamed and proposed that I come with her to the storeroom. In the storeroom I saw some five large trunks and a great many smaller chests and boxes.
После ужина Чикамасова показала мне епитрахиль, которую собственноручно вышивал Егор Семеныч, чтобы потом пожертвовать в церковь. Манечка сбросила с себя на минуту робость и показала мне кисет, который она вышивала для своего папаши. Когда я сделал вид, что поражен ее работой, она вспыхнула и шепнула что-то на ухо матери. Та просияла и предложила мне пойти с ней в кладовую. В кладовой я увидел штук пять больших сундуков и множество сундучков и ящичков.
"This... is the dowry!" the mother whispered to me. "We sewed it all ourselves."
– Это... приданое! – шепнула мне мать. – Сами нашили.
Having looked over these grim trunks, I began to take my leave of my hospitable hosts. And they made me promise that I would visit again someday.
Поглядев на эти угрюмые сундуки, я стал прощаться с хлебосольными хозяевами. И с меня взяли слово, что я еще побываю когда-нибудь.
That promise I happened to keep some seven years after my first visit, when I was sent to the little town as an expert in some court case. Calling at the familiar little house, I heard the same "ahs"... They recognized me. Of course they did! My first visit had been quite an event in their lives, and where events are few, they are long remembered. When I entered the drawing room, the mother, grown still stouter and now gray-haired, was crawling about the floor cutting some blue material; the daughter sat on the sofa, embroidering. The same patterns, the same smell of mothball powder, the same portrait with the broken corner. But there had been changes, all the same. Beside the bishop’s portrait now hung a portrait of Pyotr Semyonych, and the ladies were in mourning. Pyotr Semyonych had died a week after his promotion to general.
Это слово пришлось мне сдержать лет через семь после первого моего посещения, когда я послан был в городок в качестве эксперта по одному судебному делу. Зайдя в знакомый домик, я услыхал те же аханья... Меня узнали... Еще бы! Мое первое посещение в жизни их было целым событием, а события там, где их мало, помнятся долго. Когда я вошел в гостиную, мать, еще более потолстевшая и уже поседевшая, ползала по полу и кроила какую-то синюю материю; дочь сидела на диване и вышивала. Те же выкройки, тот же запах порошка от моли, тот же портрет с разбитым уголышком. Но перемены все-таки были. Возле архиерейского портрета висел портрет Петра Семеныча, и дамы были в трауре. Петр Семеныч умер через неделю после производства своего в генералы.
Reminiscences began... The general’s widow shed a tear.
Начались воспоминания... Генеральша всплакнула.
"We have had a great sorrow!" she said. "Pyotr Semyonych – you knew him – is no more. She and I are orphans now and must look after ourselves. Yegor Semyonych is alive, but we can say nothing good of him. They would not take him into the monastery on account of... on account of strong drink. And now he drinks all the more out of grief. I mean to go to the marshal of the nobility and lodge a complaint. Imagine, he has several times opened the trunks and... taken out Manechka’s dowry and given it away to wandering pilgrims. He has carried off the whole contents of two trunks! If this goes on, my Manechka will be left with no dowry at all..."
– У нас большое горе! – сказала она. – Петра Семеныча – вы знаете? – уже нет. Мы с ней сироты и сами должны о себе заботиться. А Егор Семеныч жив, но мы не можем сказать о нем ничего хорошего. В монастырь его не приняли за... за горячие напитки. И он пьет теперь еще больше с горя. Я собираюсь съездить к предводителю, хочу жаловаться. Вообразите, он несколько раз открывал сундуки и... забирал Манечкино приданое и жертвовал его странникам. Из двух сундуков всё повытаскал! Если так будет продолжаться, то моя Манечка останется совсем без приданого...
"What are you saying, maman!" said Manechka, embarrassed. "They really might think goodness knows what... I shall never, never marry!"
– Что вы говорите, maman! – сказала Манечка и сконфузилась. – Они и взаправду могут бог знает что подумать... Я никогда, никогда не выйду замуж!
Manechka gazed up at the ceiling with an inspired, hopeful look, and plainly did not believe a word she was saying.
Манечка вдохновенно, с надеждой глядела в потолок и видимо не верила в то, что говорила.
In the front hall a small male figure darted by, with a large bald spot and a brown frock coat, wearing galoshes instead of boots, and rustled past like a mouse.
В передней юркнула маленькая мужская фигурка с большой лысиной и в коричневом сюртуке, в калошах вместо сапог, и прошуршала, как мышь.
"Yegor Semyonych, no doubt," I thought. I looked at the mother and daughter together: both had aged terribly and grown haggard. The mother’s hair had gone quite silver, while the daughter had faded and withered, so that the mother seemed only some five years older than the daughter, no more.
"Егор Семеныч, должно быть", – подумал я. Я смотрел на мать и дочь вместе: обе они страшно постарели и осунулись. Голова матери отливала серебром, а дочь поблекла, завяла, и казалось, что мать старше дочери лет на пять, не больше.
"I mean to go to the marshal of the nobility," the old woman told me, forgetting that she had already said as much, "and lodge a complaint! Yegor Semyonych takes everything we sew and gives it away somewhere for the salvation of his soul. My Manechka has been left without a dowry!"
– Я собираюсь съездить к предводителю, – сказала мне старуха, забывши, что уже говорила об этом. – Хочу жаловаться! Егор Семеныч забирает у нас всё, что мы нашиваем, и куда-то жертвует за спасение души. Моя Манечка осталась без приданого!
Manechka flushed, but said not a word this time.
Манечка вспыхнула, но уже не сказала ни слова.
"We have to sew it all over again, and we’re not such rich women, after all! We are orphans, she and I!"
– Приходится всё снова шить, а ведь мы не бог знает какие богачки! Мы с ней сироты!
"We are orphans!" Manechka repeated.
– Мы сироты! – повторила Манечка.
Last year fate cast me once more into the familiar little house. Entering the drawing room, I saw old Chikamasova. Dressed all in black, with mourning crepe, she sat on the sofa sewing something. Beside her sat a little old man in a brown frock coat and galoshes instead of boots. Seeing me, the little old man jumped up and scurried out of the drawing room...
В прошлом году судьба опять забросила меня в знакомый домик. Войдя в гостиную, я увидел старушку Чикамасову. Она, одетая во всё черное, с плерезами, сидела на диване и шила что-то. Рядом с ней сидел старичок в коричневом сюртуке и в калошах вместо сапог. Увидев меня, старичок вскочил и побежал вон из гостиной...
In answer to my greeting the old woman smiled and said:
В ответ на мое приветствие старушка улыбнулась и сказала:
"Je suis charmee de vous revoir, monsieur."
– Je suis charmee de vous revoir, monsieur Очень рада снова видеть вас (франц.)..
"What are you sewing?" I asked a little later.
– Что вы шьете? – спросил я немного погодя.
"It’s a little shirt. I’ll finish it and take it to Father to keep safe, or else Yegor Semyonych will carry it off. I hide everything at Father’s now," she said in a whisper.
– Это рубашечка. Я сошью и отнесу к батюшке спрятать, а то Егор Семеныч унесет. Я теперь всё прячу у батюшки, – сказала она шёпотом.
And, glancing at her daughter’s portrait standing before her on the table, she sighed and said:
И, взглянув на портрет дочери, стоявший перед ней на столе, она вздохнула и сказала:
"For we are orphans, after all!"
– Ведь мы сироты!
But where was the daughter? Where was Manechka? I did not ask; I had no wish to question the old woman, dressed in deep mourning, and the whole time I sat in the little house, and afterward as I was leaving, Manechka did not come out to me, I heard neither her voice nor her quiet, timid footsteps... Everything was understood, and it lay very heavy on the heart.
А где же дочь? Где же Манечка? Я не расспрашивал; не хотелось расспрашивать старушку, одетую в глубокий траур, и пока я сидел в домике и потом уходил, Манечка не вышла ко мне, я не слышал ни ее голоса, ни ее тихих, робких шагов... Было всё понятно и было так тяжело на душе.