Sleepy
Спать хочется
Headnote
1 "Sleepy" ("Спать хочется") was first published in 1888 in the newspaper Peterburgskaya Gazeta, the same year Chekhov’s growing reputation brought him the Pushkin Prize for his story collection At Dusk. It belongs to the run of increasingly dark, formally daring short fiction he produced in the late 1880s, after he had largely left behind the comic sketches signed "Antosha Chekhonte" for unsigned, mature work under his own name.
2 The story is a virtuoso piece of close third-person narration built around a single physiological state – the crushing, hallucinatory exhaustion of a thirteen-year-old nurse-girl, Varka, who is kept awake night and day minding her employers’ infant while also doing the household’s full round of chores. Chekhov moves without transition between the waking household (the bootmaker and his wife issuing an unbroken stream of orders) and Varka’s sleep-deprived visions of her dead father and the muddy high road, so that reality and delirium blur into a single continuous texture. The famous final scene, in which Varka’s exhausted mind fixes on the crying baby itself as the "enemy" keeping her from sleep, is rendered in the same flat, almost tender narrative voice as everything preceding it – Chekhov offers no editorializing, leaving the horror to emerge entirely from the logic he has built.
Night. Varka, the nurse-girl, a girl of about thirteen, rocks the cradle in which the baby lies, and croons, almost inaudibly:
Ночь. Нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель, в которой лежит ребенок, и чуть слышно мурлычет:
Hush-a-bye, my baby-o,
Баю-баюшки-баю,
And I’ll sing a song for you...
А я песенку спою...
Before the icon a green lamp burns; a cord stretches all the way across the room from corner to corner, and on it hang swaddling clothes and a pair of big black trousers. From the little lamp a large green patch falls on the ceiling, and the swaddling clothes and the trousers cast long shadows on the stove, on the cradle, on Varka... When the lamp begins to gutter, the patch and the shadows come alive and stir as though from a wind. It is stifling. There is a smell of cabbage soup and of leather goods.
Перед образом горит зеленая лампадка; через всю комнату от угла до угла тянется веревка, на которой висят пеленки и большие черные панталоны. От лампадки ложится на потолок большое зеленое пятно, а пеленки и панталоны бросают длинные тени на печку, колыбель, на Варьку... Когда лампадка начинает мигать, пятно и тени оживают и приходят в движение, как от ветра. Душно. Пахнет щами и сапожным товаром.
The baby is crying. It has long since grown hoarse and worn out with crying, but it still screams on, and there is no telling when it will quiet down. And Varka wants to sleep. Her eyes are sticking together, her head droops, her neck aches. She cannot move her eyelids or her lips, and it seems to her that her face has dried up and turned to wood, that her head has shrunk to the size of a pinhead.
Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но всё еще кричит и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит. Она не может шевельнуть ни веками, ни губами, и ей кажется, что лицо ее высохло и одеревенело, что голова стала маленькой, как булавочная головка.
"Hush-a-bye, my baby-o," she croons, "I’ll cook you some porridge..."
– Баю-баюшки-баю, – мурлычет она, – тебе кашки наварю...
A cricket is chirping in the stove. Through the door, in the next room, the master and the journeyman Afanasy are snoring... The cradle creaks plaintively, Varka herself croons – and it all blends into that nighttime, lulling music which is so sweet to listen to when one is lying down to sleep. Now, though, this music only irritates and oppresses, because it drives her into a doze, and she must not sleep; if Varka, God forbid, falls asleep, her masters will beat her.
В печке кричит сверчок. В соседней комнате, за дверью, похрапывают хозяин и подмастерье Афанасий... Колыбель жалобно скрипит, сама Варька мурлычет – и всё это сливается в ночную, убаюкивающую музыку, которую так сладко слушать, когда ложишься в постель. Теперь же эта музыка только раздражает и гнетет, потому что она вгоняет в дремоту, а спать нельзя; если Варька, не дай бог, уснет, то хозяева прибьют ее.
The lamp gutters. The green patch and the shadows stir, creep into Varka’s half-open, unmoving eyes, and take shape in her half-sleeping brain as hazy visions. She sees dark clouds chasing one another across the sky and crying out like a baby. But then the wind blows, the clouds vanish, and Varka sees a wide highroad covered in liquid mud; along the highroad stretch strings of carts, people trudge with sacks on their backs, and some sort of shadows dart back and forth; on both sides, through the cold, harsh mist, forests can be seen. Suddenly the people with sacks and the shadows fall down onto the ground into the liquid mud. "What is that for?" Varka asks. "To sleep, to sleep!" they answer her. And they fall fast asleep, they sleep sweetly, while on the telegraph wires sit crows and magpies, crying out like a baby and trying to wake them.
Лампадка мигает. Зеленое пятно и тени приходят в движение, лезут в полуоткрытые, неподвижные глаза Варьки и в ее наполовину уснувшем мозгу складываются в туманные грезы. Она видит темные облака, которые гоняются друг за другом по небу и кричат, как ребенок. Но вот подул ветер, пропали облака, и Варька видит широкое шоссе, покрытое жидкою грязью; по шоссе тянутся обозы, плетутся люди с котомками на спинах, носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени падают на землю в жидкую грязь. – "Зачем это?" – спрашивает Варька. – "Спать, спать!" – отвечают ей. И они засыпают крепко, спят сладко, а на телеграфных проволоках сидят вороны и сороки, кричат, как ребенок, и стараются разбудить их.
"Hush-a-bye, my baby-o, and I’ll sing a song for you..." croons Varka, and now she sees herself in a dark, stifling peasant hut.
– Баю-баюшки-баю, а я песенку спою... – мурлычет Варька и уже видит себя в темной, душной избе.
On the floor her late father Yefim Stepanov is thrashing about. She does not see him, but she hears him rolling on the floor in pain and groaning. His "hernia has flared up," as he puts it. The pain is so great that he cannot utter a single word and only draws in his breath and beats a drum-roll with his teeth:
На полу ворочается ее покойный отец Ефим Степанов. Она не видит его, но слышит, как он катается от боли по полу и стонет. У него, как он говорит, "разыгралась грыжа". Боль так сильна, что он не может выговорить ни одного слова и только втягивает в себя воздух и отбивает зубами барабанную дробь:
"Boo-boo-boo-boo..."
– Бу-бу-бу-бу...
Mother Pelageya has run to the manor house to tell the masters that Yefim is dying. She left long ago, and it is time she came back. Varka lies on the stove-shelf, not asleep, listening to her father’s "boo-boo-boo." But now she hears someone drive up to the hut. It is the young doctor, sent by the masters, who has come from the city to visit them. The doctor comes into the hut; he cannot be seen in the darkness, but he can be heard coughing and clicking the door-latch.
Мать Пелагея побежала в усадьбу к господам сказать, что Ефим помирает. Она давно уже ушла и пора бы ей вернуться. Варька лежит на печи, не спит и прислушивается к отцовскому "бу-бу-бу". Но вот слышно, кто-то подъехал к избе. Это господа прислали молодого доктора, который приехал к ним из города в гости. Доктор входит в избу; его не видно в потемках, но слышно, как он кашляет и щелкает дверью.
"Light a lamp," he says.
– Засветите огонь, – говорит он.
"Boo-boo-boo..." answers Yefim.
– Бу-бу-бу... – отвечает Ефим.
Pelageya rushes to the stove and starts hunting for the potsherd with the matches. A minute passes in silence. The doctor, rummaging in his pockets, lights his own match.
Пелагея бросается к печке и начинает искать черепок со спичками. Проходит минута в молчании. Доктор, порывшись в карманах, зажигает свою спичку.
"In a moment, sir, in a moment," says Pelageya, dashes out of the hut, and a little later comes back with a candle-end.
– Сейчас, батюшка, сейчас, – говорит Пелагея, бросается вон из избы и немного погодя возвращается с огарком.
Yefim’s cheeks are pink, his eyes are shining, and his gaze is somehow strangely sharp, as though he can see clean through the hut and the doctor alike.
Щеки у Ефима розовые, глаза блестят и взгляд как-то особенно остр, точно Ефим видит насквозь и избу и доктора.
"Well, what is this? What have you gone and done to yourself?" says the doctor, bending over him. "Eh! How long has this been going on?"
– Ну, что? Что ты это вздумал? – говорит доктор, нагибаясь к нему. – Эге! Давно ли это у тебя?
"What’s that, sir? It’s time for me to die, your honor... I shan’t be among the living..."
– Чего-с? Помирать, ваше благородие, пришло время... Не быть мне в живых...
"Enough of that nonsense... We’ll cure you!"
– Полно вздор говорить... Вылечим!
"As you please, your honor, much obliged, only we understand how it is... When death has come, there’s nothing to be done."
– Это как вам угодно, ваше благородие, благодарим покорно, а только мы понимаем... Коли смерть пришла, что уж тут.
The doctor busies himself with Yefim for a quarter of an hour; then he gets up and says:
Доктор с четверть часа возится с Ефимом; потом поднимается и говорит:
"There’s nothing I can do... You must go to the hospital, they’ll operate on you there. Go at once... You must go without fail! It’s a bit late, everyone at the hospital will be asleep already, but never mind, I’ll give you a note. Do you hear?"
– Я ничего не могу поделать... Тебе нужно в больницу ехать, там тебе операцию сделают. Сейчас же поезжай... Непременно поезжай! Немножко поздно, в больнице все уже спят, но это ничего, я тебе записочку дам. Слышишь?
"But father, what will he go on?" says Pelageya. "We haven’t a horse."
– Батюшка, да на чем же он поедет? – говорит Пелагея. – У нас нет лошади.
"Never mind, I’ll ask the masters, they’ll give you one."
– Ничего, я попрошу господ, они дадут лошадь.
The doctor leaves, the candle goes out, and again comes the sound of "boo-boo-boo"... Half an hour later someone drives up to the hut. It is the masters, who have sent a cart to take him to the hospital. Yefim gets ready and sets off...
Доктор уходит, свеча тухнет, и опять слышится "бу-бу-бу"... Спустя полчаса к избе кто-то подъезжает. Это господа прислали тележку, чтобы ехать в больницу. Ефим собирается и едет...
But now a fine, clear morning comes. Pelageya is not at home: she has gone to the hospital to find out what is happening with Yefim. Somewhere a baby is crying, and Varka hears someone singing in her own voice:
Но вот наступает хорошее, ясное утро. Пелагеи нет дома: она пошла в больницу узнать, что делается с Ефимом. Где-то плачет ребенок, и Варька слышит, как кто-то ее голосом поет:
"Hush-a-bye, my baby-o, and I’ll sing a song for you..."
– Баю-баюшки-баю, а я песенку спою...
Pelageya comes back; she crosses herself and whispers:
Возвращается Пелагея; она крестится и шепчет:
"They set it right in the night, and by morning he’d given up his soul to God... The kingdom of heaven, eternal rest to him... They say they took him too late... Should have been sooner..."
– Ночью вправили ему, а к утру богу душу отдал... Царство небесное, вечный покой... Сказывают, поздно захватили... Надо бы раньше...
Varka goes into the forest and weeps there, but suddenly someone strikes her on the back of the head with such force that she knocks her forehead against a birch tree. She raises her eyes and sees before her the master, the bootmaker.
Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника.
"What’s this, you mangy thing?" he says. "The child’s crying, and you’re asleep?"
– Ты что же это, паршивая? – говорит он. – Дитё плачет, а ты спишь?
He gives her ear a painful twist, and she shakes her head, rocks the cradle, and croons her song. The green patch and the shadows from the trousers and the swaddling clothes waver, flicker at her, and soon take hold of her brain again. Again she sees the highroad covered in liquid mud. The people with sacks on their backs and the shadows have lain down and are sleeping soundly. Looking at them, Varka longs passionately to sleep; she would lie down with delight, but her mother Pelageya walks beside her, hurrying her on. The two of them are hastening to the town to hire themselves out.
Он больно треплет ее за ухо, а она встряхивает головой, качает колыбель и мурлычет свою песню. Зеленое пятно и тени от панталон и пеленок колеблются, мигают ей и скоро опять овладевают ее мозгом. Опять она видит шоссе, покрытое жидкою грязью. Люди с котомками на спинах и тени разлеглись и крепко спят. Глядя на них, Варьке страстно хочется спать; она легла бы с наслаждением, но мать Пелагея идет рядом и торопит ее. Обе они спешат в город наниматься.
"Give alms, for Christ’s sake!" her mother begs of the passers-by. "Show God’s mercy, kind gentlefolk!"
– Подайте милостынки Христа ради! – просит мать у встречных. – Явите божескую милость, господа милосердные!
"Give the child here!" answers some familiar voice. "Give the child here!" the same voice repeats, but now angrily and sharply. "Asleep, you wretch?"
– Подай сюда ребенка! – отвечает ей чей-то знакомый голос. – Подай сюда ребенка! – повторяет тот же голос, но уже сердито и резко. – Спишь, подлая?
Varka jumps up and, looking around, understands what has happened: there is no highroad, no Pelageya, no passers-by, only her mistress standing in the middle of the little room, who has come to feed her baby. While the stout, broad-shouldered mistress feeds and quiets the baby, Varka stands looking at her and waiting for her to finish. And outside the windows the air is already turning blue, the shadows and the green patch on the ceiling are visibly growing paler. Morning will soon come.
Варька вскакивает и, оглядевшись, понимает, в чем дело: нет ни шоссе, ни Пелагеи, ни встречных, а стоит посреди комнатки одна только хозяйка, которая пришла покормить своего ребенка. Пока толстая, плечистая хозяйка кормит и унимает ребенка, Варька стоит, глядит на нее и ждет, когда она кончит. А за окнами уже синеет воздух, тени и зеленое пятно на потолке заметно бледнеют. Скоро утро.
"Take him!" says the mistress, buttoning her shift over her breast. "He’s crying. Someone must have put the evil eye on him."
– Возьми! – говорит хозяйка, застегивая на груди сорочку. – Плачет. Должно, сглазили.
Varka takes the baby, lays him in the cradle, and begins rocking him again. The green patch and the shadows little by little disappear, and now there is no one left to creep into her head and cloud her brain. But she wants to sleep as much as ever, terribly! Varka lays her head on the edge of the cradle and rocks her whole body to master the sleepiness, but her eyes still stick together and her head is heavy.
Варька берет ребенка, кладет его в колыбель и опять начинает качать. Зеленое пятно и тени мало-помалу исчезают и уж некому лезть в ее голову и туманить мозг. А спать хочется по-прежнему, ужасно хочется! Варька кладет голову на край колыбели и качается всем туловищем, чтобы пересилить сон, но глаза все-таки слипаются и голова тяжела.
"Varka, light the stove!" comes the master’s voice from behind the door.
– Варька, затопи печку! – раздается за дверью голос хозяина.
So it is already time to get up and set about work. Varka leaves the cradle and runs to the shed for firewood. She is glad. When one is running about and walking, one wants to sleep less than when sitting still. She brings in the wood, lights the stove, and feels her wooden face relaxing and her thoughts growing clear.
Значит, уже пора вставать и приниматься за работу. Варька оставляет колыбель и бежит в сарай за дровами. Она рада. Когда бегаешь и ходишь, спать уже не так хочется, как в сидячем положении. Она приносит дрова, топит печь и чувствует, как расправляется ее одеревеневшее лицо и как проясняются мысли.
"Varka, put on the samovar!" shouts the mistress.
– Варька, поставь самовар! – кричит хозяйка.
Varka splits kindling, but barely manages to light it and thrust it into the samovar before a new order comes:
Варька колет лучину, но едва успевает зажечь их и сунуть в самовар, как слышится новый приказ:
"Varka, clean the master’s galoshes!"
– Варька, почисть хозяину калоши!
She sits down on the floor, cleans the galoshes, and thinks how good it would be to put her head into a big, deep galosh and doze off in it a little... And suddenly the galosh swells, grows, fills the whole room; Varka drops the brush, but at once shakes her head, bulges out her eyes, and tries to look in such a way that things will not grow and move before her eyes.
Она садится на пол, чистит калоши и думает, что хорошо бы сунуть голову в большую, глубокую калошу и подремать в ней немножко... И вдруг калоша растет, пухнет, наполняет собою всю комнату, Варька роняет щетку, но тотчас же встряхивает головой, пучит глаза и старается глядеть так, чтобы предметы не росли и не двигались в ее глазах.
"Varka, wash the stairs outside, it’s a disgrace before the customers!"
– Варька, помой снаружи лестницу, а то от заказчиков совестно!
Varka washes the stairs, tidies the rooms, then lights another stove and runs to the shop. There is so much work there is not a single free minute.
Варька моет лестницу, убирает комнаты, потом топит другую печь и бежит в лавочку. Работы много, нет ни одной минуты свободной.
But nothing is so hard as standing in one place at the kitchen table peeling potatoes. Her head droops toward the table, the potatoes swim before her eyes, the knife slips from her hands, while beside her walks the stout, bad-tempered mistress with her sleeves rolled up, talking so loudly that it rings in her ears. It is also agonizing to wait at table, to do the washing, to sew. There are moments when she longs, without looking at anything, to drop to the floor and sleep.
Но ничто так не тяжело, как стоять на одном месте перед кухонным столом и чистить картошку. Голову тянет к столу, картошка рябит в глазах, нож валится из рук, а возле ходит толстая, сердитая хозяйка с засученными рукавами и говорит так громко, что звенит в ушах. Мучительно также прислуживать за обедом, стирать, шить. Бывают минуты, когда хочется, ни на что не глядя, повалиться на пол и спать.
The day passes. Watching the windows grow dark, Varka presses her fingers to her wooden temples and smiles, not knowing herself why. The evening dusk caresses her sticking eyes and promises her a swift, sound sleep. In the evening guests come to see the masters.
День проходит. Глядя, как темнеют окна, Варька сжимает себе деревенеющие виски и улыбается, сама не зная чего ради. Вечерняя мгла ласкает ее слипающиеся глаза и обещает ей скорый, крепкий сон. Вечером к хозяевам приходят гости.
"Varka, put on the samovar!" shouts the mistress.
– Варька, ставь самовар! – кричит хозяйка.
The masters’ samovar is a small one, and before the guests have had their fill of tea it has to be heated up as many as five times. After tea Varka stands a whole hour in one place, looking at the guests and waiting for orders.
Самовар у хозяев маленький, и прежде чем гости напиваются чаю, приходится подогревать его раз пять. После чаю Варька стоит целый час на одном месте, глядит на гостей и ждет приказаний.
"Varka, run and buy three bottles of beer!"
– Варька, сбегай купи три бутылки пива!
She darts from her place and tries to run as fast as she can, to chase away sleep.
Она срывается с места и старается бежать быстрее, чтобы прогнать сон.
"Varka, run for vodka! Varka, where’s the corkscrew? Varka, clean the herring!"
– Варька, сбегай за водкой! Варька, где штопор? Варька, почисть селедку!
But at last the guests are gone; the lights are put out, the masters go to bed.
Но вот наконец гости ушли; огни тушатся, хозяева ложатся спать.
"Varka, rock the baby!" comes the last order.
– Варька, покачай ребенка! – раздается последний приказ.
A cricket is chirping in the stove; the green patch on the ceiling and the shadows from the trousers and the swaddling clothes again creep into Varka’s half-open eyes, flickering and clouding her head.
В печке кричит сверчок; зеленое пятно на потолке и тени от панталон и пеленок опять лезут в полуоткрытые глаза Варьки, мигают и туманят ей голову.
"Hush-a-bye, my baby-o," she croons, "and I’ll sing a song for you..."
– Баю-баюшки-баю, – мурлычет она, – а я песенку спою...
And the baby cries and wears itself out with crying. Again Varka sees the muddy highroad, the people with sacks, Pelageya, her father Yefim. She understands everything, recognizes everyone, but through her half-sleep she simply cannot understand the force that binds her hand and foot, weighs on her, and stops her from living. She looks about, searching for this force so as to rid herself of it, but cannot find it. At last, worn out, she strains all her strength and her sight, looks up at the flickering green patch, and, listening to the crying, finds the enemy that keeps her from living.
А ребенок кричит и изнемогает от крика. Варька видит опять грязное шоссе, людей с котомками, Пелагею, отца Ефима. Она всё понимает, всех узнает, но сквозь полусон она не может только никак понять той силы, которая сковывает ее по рукам и по ногам, давит ее и мешает ей жить. Она оглядывается, ищет эту силу, чтобы избавиться от нее, но не находит. Наконец, измучившись, она напрягает все свои силы и зрение, глядит вверх на мигающее зеленое пятно и, прислушавшись к крику, находит врага, мешающего ей жить.
That enemy is the baby.
Этот враг – ребенок.
She laughs. It astonishes her: how was it she could not understand such a simple thing before? The green patch, the shadows, and the cricket too seem to be laughing and marveling along with her.
Она смеется. Ей удивительно: как это раньше она не могла понять такого пустяка? Зеленое пятно, тени и сверчок тоже, кажется, смеются и удивляются.
A false conviction takes hold of Varka. She rises from her stool and, smiling broadly, not blinking her eyes, paces about the room. She feels a pleasant, ticklish delight at the thought that she is about to be rid of the baby that binds her hand and foot... To kill the baby, and then sleep, sleep, sleep...
Ложное представление овладевает Варькой. Она встает с табурета и, широко улыбаясь, не мигая глазами, прохаживается по комнате. Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам... Убить ребенка, а потом спать, спать, спать...
Laughing, winking, and shaking her fingers at the green patch, Varka creeps up to the cradle and bends over the baby. Having strangled it, she quickly lies down on the floor, laughs for joy that she can sleep now, and within a minute is already sleeping soundly, like the dead...
Смеясь, подмигивая и грозя зеленому пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребенку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая...