Stories · 1888

The Steppe: The Story of a Journey

Степь (история одной поездки)

Headnote

1 "The Steppe" ("Степь"), subtitled "The Story of a Journey," is Chekhov’s first major work of long-form serious literature and the turning point of his career: written in the first months of 1888 at the urging of Vladimir Korolenko and the critic-editors around him, and published that March in Severny Vestnik (The Northern Herald), a "thick journal" of real literary standing rather than the comic weeklies Chekhov had written for for years under the pen name "Antosha Chekhonte." It marks the moment the popular humorist becomes, in the eyes of the literary establishment, "Anton Chekhov" the artist – and Chekhov himself treated it as a kind of examination, worrying in his letters of the period (see the crossrefs sidecar) that his habit of writing short, compact sketches would leave him unable to sustain a longer canvas without the whole thing fragmenting into a dry "enumeration of impressions." The novella proved the opposite: it was received as a landmark, and its reputation has only grown, particularly for a structural daring that has no real precedent in Chekhov’s earlier work – a story in which the ostensible plot (a boy being taken to school) is almost incidental, and the steppe itself, described at essay length and returned to again and again as the light and weather change over three days, is the real subject and the real protagonist.

2 The frame is simple. Nine-year-old Yegorushka, being sent by his widowed mother Olga Ivanovna to begin at the gymnasium (secondary school) in a distant town, travels there by two parallel routes at once: for the first stretch he rides in a rattling britzka with his uncle, the wool merchant Ivan Ivanych Kuzmichov, and the gentle, endlessly cheerful old priest Father Christopher Siriysky, who are themselves traveling to sell a consignment of wool and to find the elusive wool baron Varlamov, whose movements everyone on the road seems to be tracking but almost no one actually sees. At the posting inn kept by the nervous, obsequious Moisei Moiseich, where the party stops for tea, Yegorushka and the reader meet Moisei Moiseich’s brother Solomon, whose bitter, contemptuous monologues about Judaism, money, and Varlamov are one of the novella’s most startling set pieces. From there Kuzmichov, in a hurry to catch the wool wagons ahead, transfers Yegorushka to the slower ox-and-wagon train itself, in the care of the old wagon-driver Panteley and his companions – the swaggering, bored young bully Dymov, the former choir singer Emelyan (whose voice is ruined but who still silently "conducts" remembered hymns with his hands), the taciturn, nature-attuned Vasya, and the boys Kiryukha and Styopka – for a slower, several-days’ crossing of the open steppe. This second, wagon-train stretch of the journey is where the novella’s gallery of encountered travelers is fullest: a night at a river where the men bathe and fish, a chance meeting with the newlywed, radiantly happy young peasant Konstantin Zvonyk, who cannot stop talking about his wife, and finally, on the third day, a fleeting sight of Varlamov himself – brisk, indifferent, entirely unremarkable to look at and utterly commanding in effect, the one truly powerful figure in a book otherwise populated by people waiting on him. That night an enormous overnight thunderstorm breaks over the wagon train (sections 594-655), rendered almost entirely through Yegorushka’s terrified, half-delirious perception – the wagoners transformed by lightning-flash into giants with pikes, the thunder given onomatopoeic dialogue of its own – and by morning Yegorushka is soaked through and running a fever that does not break for the rest of the journey. Reunited with his uncle and Father Christopher in town, feverish and homesick, he is delivered the next day to distant family friends, Nastasya Petrovna Toskunova, with whom he will board while he attends the gymnasium. The novella ends as Kuzmichov and Father Christopher say their goodbyes and walk off around a street corner, and Yegorushka, alone for the first time in the story, sits down and weeps, facing – in the novella’s famous, unanswered final line – "the new, unknown life" now beginning for him.

3 Structurally, "The Steppe" is organized less by its thin plot than by its steady alternation between two registers: long, essayistic descriptive passages of the steppe itself – its heat, its birds and insects, its burial mounds and windmills, its moods of monotony, sudden violence, and vastness – and short, densely peopled scenes of talk, in which nearly every traveler the party meets or overhears is given a distinct voice and a compressed life story (Solomon’s self-lacerating bitterness, Panteley’s half-superstitious tales of robbers and buried treasure, Konstantin’s helpless newlywed joy, the old shepherd’s and innkeeper’s and tradeswoman’s brief, functional appearances). Contemporary and later critics alike have read the steppe’s own several moods across the story – indifferent noon glare, nocturnal menace, the storm’s violence, the muted grief of the final pages – as tracking and finally overtaking Yegorushka’s own inner weather, so that his arrival at gymnasium reads not as a resolution but as a small, human interruption of something much larger and older that continues without him.

4 Beyond this, the translation renders the story’s period measures literally rather than converting them (verst, roughly 1.07 km; sazhen, roughly 2.13 m; pood, roughly 16.4 kg; desyatina, roughly 1.09 hectares) and keeps Orthodox devotional vocabulary specific rather than generic (psalter, kathisma; see the glossary sidecar). Father Christopher’s Latin classroom anecdote (section 56) and his repeated Latin tags elsewhere in the novella are left in Latin with bracketed glosses, following the source’s own use of untranslated Latin as a marker of his old-fashioned seminary education.

Show the original alongside the translation Mark as read

(The Story of a Journey)

(История одной поездки)

Out of N., the district town of Z—— province, on an early July morning, an unsprung, dilapidated britzka rumbled off with a clatter along the post road — one of those antediluvian britzkas nowadays used in Russia only by merchants’ clerks, drovers, and unwealthy priests. It rattled and squealed at the slightest movement; a bucket tied to its rear echoed it dolefully — and from these sounds alone, and from the pitiful leather rags flapping about its scarred body, one could judge its decrepitude and its readiness to be broken up for scrap.

Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, – и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

In the britzka sat two inhabitants of N.: the N. merchant Ivan Ivanych Kuzmichov, clean-shaven, in spectacles and a straw hat, who looked more like a clerk than a merchant, and another — Father Christopher Sirisky, rector of N.’s Church of St. Nicholas, a small, long-haired old man in a gray canvas caftan, a wide-brimmed top hat, and an embroidered, colored sash. The first was thinking hard about something and kept shaking his head to drive off drowsiness; on his face the habitual dryness of a man of business struggled with the good humor of one who has just said goodbye to his kin and had a good drink; the second, with moist little eyes, gazed at God’s world in wonder and smiled so broadly that his smile seemed to take in even the brim of his top hat; his face was red and had a chilled look. Both of them, Kuzmichov as well as Father Christopher, were now on their way to sell wool. In taking leave of their households they had just eaten their fill of fritters with sour cream and, despite the early hour, had had a drink... Both were in excellent spirits.

В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой – отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили... Настроение духа у обоих было прекрасное.

Besides the two just described, and the coachman Deniska, who tirelessly lashed a pair of brisk bay horses, there was one more passenger in the britzka — a boy of about nine, his face dark from sunburn and wet with tears. This was Yegorushka, Kuzmichov’s nephew. With his uncle’s permission and Father Christopher’s blessing, he was going off somewhere to enter the gymnasium. His mama, Olga Ivanovna, the widow of a collegiate secretary and Kuzmichov’s own sister, who was fond of educated people and refined society, had begged her brother, who was going to sell wool, to take Yegorushka with him and place him in the gymnasium; and now the boy, not understanding where or why he was going, sat on the box beside Deniska, holding on to his elbow so as not to fall off, and bouncing like a kettle on a burner. From the fast driving his red shirt billowed like a bladder on his back, and his new coachman’s hat with the peacock feather kept sliding down onto the back of his head. He felt himself an exceedingly unhappy person and wanted to cry.

Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир – мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

When the britzka drove past the prison, Yegorushka glanced at the sentries pacing quietly along the tall white wall, at the small barred windows, at the cross gleaming on the roof, and remembered how, a week before, on the feast of Our Lady of Kazan, he had gone with his mama to the prison church for the patronal feast; and even earlier, at Easter, he had gone to the prison with the cook Lyudmila and with Deniska, bringing kulichi, eggs, pies, and roast beef; the convicts had thanked them and crossed themselves, and one of them had given Yegorushka a pair of tin cufflinks of his own making.

Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

The boy peered at the familiar places, but the hateful britzka ran on past and left everything behind. Beyond the prison there flashed by the black, smoke-blackened smithies, and beyond them the snug, green cemetery, fenced round with a wall of cobblestone; from behind the wall white crosses and monuments peeped out cheerfully, hiding among the greenery of cherry trees and looking from a distance like white patches. Yegorushka remembered that when the cherry trees bloom, these white patches mingle with the cherry blossoms into a white sea; and when the cherries ripen, the white monuments and crosses are strewn with spots as crimson as blood. Behind the fence, under the cherry trees, Yegorushka’s father and his grandmother Zinaida Danilovna slept day and night. When his grandmother died, they had laid her in a long, narrow coffin and covered her eyes, which would not close, with two five-kopeck pieces. Before her death she had been alive and used to bring soft poppy-seed bublik rolls from the market; now she slept, and slept...

Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит...

And beyond the cemetery the brick works were smoking. Thick black smoke rose in great billows from under long reed roofs pressed flat to the ground, and climbed lazily upward. The sky above the works and the cemetery was swarthy, and great shadows from the billows of smoke crept over the field and across the road. In the smoke near the roofs people and horses moved about, covered in red dust...

А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью...

Beyond the brick works the town ended and the open country began. Yegorushka looked back at the town one last time, pressed his face to Deniska’s elbow, and wept bitterly...

За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал...

“Well, haven’t you had your cry out yet, cry-baby!” said Kuzmichov. “Blubbering again, you spoiled brat! If you don’t want to go, then stay behind. Nobody’s dragging you by force!”

– Ну, не отревелся еще, рёва! – сказал Кузьмичов. – Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

“Never mind, never mind, brother Yegor, never mind...” Father Christopher muttered rapidly. “Never mind, brother... Call upon God... You’re not going toward harm, but toward good. Learning, as they say, is light, and ignorance is darkness... Truly so.”

– Ничего, ничего, брат Егор, ничего... – забормотал скороговоркой о. Христофор. – Ничего, брат... Призывай бога... Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье – тьма... Истинно так.

“Do you want to go back?” asked Kuzmichov.

– Хочешь вернуться? – спросил Кузьмичов.

“Ye... yes, I do...” answered Yegorushka, sobbing.

– Хо... хочу... – ответил Егорушка, всхлипывая.

“You might as well go back. It’s a wasted trip anyway, going seven versts to sup on kissel.”

– И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

“Never mind, never mind, brother...” Father Christopher went on. “Call upon God... Lomonosov traveled just so with the fishermen, and yet a man came of him famous through all Europe. Intellect, when received with faith, bears fruit pleasing to God. As it is said in the prayer? To the Creator’s glory, to our parents’ comfort, to the profit of the Church and the fatherland... Just so.”

– Ничего, ничего, брат... – продолжал о. Христофор. – Бога призывай... Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу... Так-то.

“Profit is of different kinds...” said Kuzmichov, lighting a cheap cigar. “One man studies twenty years and there’s no use in it at all.”

– Польза разная бывает... – сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. – Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

“That happens.”

– Это бывает.

“For one man learning is a profit, and for another it only muddles his wits. My sister is a woman who doesn’t understand things, she’s bent on everything being genteel and wants Yegorka to come out a scholar, but she doesn’t understand that with my own business I could make Yegorka a happy man for life. I’m explaining this to you because if everyone goes in for learning and gentility, there’ll be no one left to trade and sow the grain. Everyone will die of hunger.”

– Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра – женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

“And if everyone trades and sows grain, then there’ll be no one left to master learning.”

– А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

And thinking that each of them had said something convincing and weighty, Kuzmichov and Father Christopher put on serious faces and coughed at the same moment. Deniska, who had been listening to their talk and understood nothing of it, shook his head and, rising up, lashed at both bays. Silence fell.

И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

Meanwhile, before the travelers’ eyes there now stretched a wide, endless plain, girded by a chain of hills. Crowding together and peeping out one from behind another, these hills merge into a rise of ground that runs off to the right of the road all the way to the horizon and vanishes into the lilac distance; you drive and drive and can never make out where it begins and where it ends... The sun had already peeped out from behind the town and, quietly, without fuss, set about its work. At first, far ahead, where the sky meets the earth, near the little burial mounds and the windmill, which from a distance looks like a small man waving his arms, a broad, bright-yellow band crept along the ground; a minute later a like band lit up somewhat nearer, crept to the right and took in the hills; something warm touched Yegorushka’s back; the band of light, creeping up from behind, darted across the britzka and the horses, sped on to meet the other bands, and suddenly the whole broad steppe threw off its morning half-shadow, smiled, and sparkled with dew.

Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается... Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

The reaped rye, the wormwood, the spurge, the wild hemp — all of it, browned by the heat, rust-colored and half-dead, now washed with dew and caressed by the sun, came to life, ready to bloom again. Over the road, with merry cries, hovered little birds; in the grass ground-squirrels called to one another; somewhere far to the left lapwings were crying. A covey of partridges, startled by the britzka, fluttered up and flew off toward the hills with their soft “trrr.” Grasshoppers, crickets, fiddlers and mole-crickets struck up their creaking, monotonous music in the grass.

Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля – всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким "тррр" полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

But a little time passed, the dew evaporated, the air grew still, and the deceived steppe took on its dreary July look. The grass drooped, life died away. The sun-scorched hills, brown-green, lilac in the distance, with their tranquil, shadow-like tones, the plain with its hazy remoteness, and the sky overturned above them, which in the steppe, where there are no forests and no high mountains, seems terribly deep and transparent, now appeared endless, numbed with melancholy...

Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски...

How stifling and dreary it is! The britzka runs on, and Yegorushka sees the same thing over and over — the sky, the plain, the hills... The music in the grass had died down. The little birds had flown off, the partridges were nowhere to be seen. Over the faded grass, rooks hovered idly; they all looked alike and made the steppe seem even more monotonous.

Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же – небо, равнину, холмы... Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

A kite flies low over the very ground, smoothly beating its wings, and suddenly stops still in the air, as if brooding over the tedium of life, then gives its wings a shake and darts like an arrow over the steppe, and it is impossible to say why it flies or what it wants. And far off the windmill waves its sails...

Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница...

For a change, a white skull or a boulder flashes among the wormwood; for an instant a gray stone woman looms up, or a withered willow with a blue roller-bird on its topmost branch; a ground-squirrel darts across the road, and — again the wormwood, the hills, the rooks run past the eyes...

Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и – опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи...

But look, thank God, a cart loaded with sheaves comes toward them. On the very top lies a peasant girl. Drowsy, worn out by the heat, she lifts her head and looks at those coming. Deniska gapes at her, the bays stretch their muzzles toward the sheaves, the britzka, squealing, all but kisses the cart, and prickly ears of grain, like a broom, sweep across Father Christopher’s top hat.

Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

“Driving right into people, fat-face!” shouts Deniska. “Look how her mug’s all puffed out, like a bee’s stung it!”

– На людей едешь, пухлая! – кричит Дениска. – Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

The girl smiles sleepily and, moving her lips, lies down again... And now on a hill a lone poplar comes into view; who planted it and why it stands there, God alone knows. It is hard to tear one’s eyes from its slender shape and its green garment. Is this beauty happy? In summer the heat, in winter the cold and the blizzards, in autumn terrible nights when one sees only darkness and hears nothing but the reckless, angrily howling wind, and worst of all — alone one’s whole life, alone... Beyond the poplar, in a bright-yellow carpet, from the crown of the hill right down to the road, stretch bands of wheat. On the hill the grain is already cut and gathered into stooks, but lower down it is still being mown... Six mowers stand in a row, swinging their scythes, and the scythes flash merrily and, all together, in time, give out the sound: “Vzhi, vzhi!” By the movements of the women binding the sheaves, by the faces of the mowers, by the flash of the scythes, one can see that the heat is scorching and stifling. A black dog with its tongue hanging out runs from the mowers toward the britzka, apparently meaning to bark, but stops halfway and looks indifferently at Deniska, who threatens it with his whip: too hot to bark! One woman straightens up and, taking her aching back in both hands, follows with her eyes the red calico of Yegorushka’s shirt. Whether she liked the red color, or remembered her own children, she stands motionless a long while and gazes after them...

Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится... А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь – бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное – всю жизнь один, один... За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят... Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: "Вжжи, вжжи!" По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед...

But now the wheat, too, has flashed by. Again the burnt-out plain stretches on, the sun-scorched hills, the sultry sky, again the kite hovers over the earth. Far off the windmill still waves its sails, and it still looks like a small man waving his arms. One grows tired of looking at it, and it seems one will never reach it, that it runs away from the britzka.

Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

Father Christopher and Kuzmichov were silent. Deniska lashed the bays and shouted, and Yegorushka no longer wept, but looked about him with indifference. The heat and the tedium of the steppe had worn him out. It seemed to him that he had been driving and bouncing for a long time already, that the sun had long been baking his back. They had not gone even ten versts, and already he was thinking: “Time to rest!” Little by little the good humor had gone from his uncle’s face, leaving only the dryness of a man of business, and on a clean-shaven, gaunt face, especially when it wears spectacles and the nose and temples are covered with dust, this dryness gives it a merciless, inquisitorial expression. Father Christopher, on the other hand, never ceased gazing at God’s world in wonder and smiling. Silently he was thinking of something good and cheerful, and a kind, good-humored smile had frozen on his face. It seemed that a good, cheerful thought, too, had frozen in his brain from the heat...

О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: "Пора бы отдохнуть!" С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары...

“Well, Deniska, will we catch up with the wagon-trains today?” asked Kuzmichov.

– А что, Дениска, догоним нынче обозы? – спросил Кузьмичов.

Deniska glanced at the sky, half rose, lashed at the horses, and only then answered:

Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

“By nightfall, God willing, we’ll catch them...”

– К ночи, бог даст, догоним...

There came the sound of dogs barking. Some half-dozen huge steppe sheepdogs, springing out as if from ambush, rushed at the britzka with a fierce, howling bark. All of them, extraordinarily vicious, with shaggy, spider-like muzzles and eyes red with rage, surrounded the britzka and, jealously jostling one another, set up a hoarse roar. They hated passionately and seemed ready to tear to shreds the horses, the britzka, and the people too... Deniska, who loved to tease and lash out, was glad of the chance and, giving his face a malicious look, leaned over and struck one of the sheepdogs with his whip. The dogs snarled the more, the horses bolted; and Yegorushka, barely holding on to the box, looking at the dogs’ eyes and teeth, understood that if he fell he would be torn to pieces in an instant, but he felt no fear, and looked on as malevolently as Deniska, and was sorry he had no whip in his hands.

Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей... Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

The britzka drew level with a flock of sheep.

Бричка поравнялась с отарой овец.

“Stop!” shouted Kuzmichov. “Hold up! Whoa...”

– Стой! – закричал Кузьмичов. – Держи! Тпрр...

Deniska threw his whole body backward and reined in the bays. The britzka stopped.

Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

“Come here!” Kuzmichov shouted to the shepherd. “Call off your dogs, damn them!”

– Поди сюда! – крикнул Кузьмичов чебану. – Уйми собак, будь они прокляты!

An old shepherd, ragged and barefoot, in a warm cap, with a dirty sack at his hip and a crook on a long staff — a thoroughly patriarchal figure — called off the dogs and, taking off his cap, came up to the britzka. Just such another patriarchal figure stood without stirring at the other end of the flock, gazing indifferently at the travelers.

Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке – совсем ветхозаветная фигура – унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

“Whose flock is this?” asked Kuzmichov.

– Чья это отара? – спросил Кузьмичов.

“Varlamov’s!” the old man answered loudly.

– Варламовская! – громко ответил старик.

“Varlamov’s!” repeated the shepherd standing at the other end of the flock.

– Варламовская! – повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

“Well, did Varlamov come through here yesterday or not?”

– Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

“No, he did not... His steward did drive through, that’s true...”

– Никак нет... Приказчик ихний проезжали, это точно...

“Get on!”

– Трогай!

The britzka rolled on further, and the shepherds with their vicious dogs remained behind. Yegorushka gazed unwillingly ahead at the lilac distance, and it was beginning to seem to him that the windmill, waving its sails, was drawing nearer. It grew bigger and bigger, quite grown up now, and one could already make out its two sails distinctly. One sail was old and patched, the other only recently made of new wood and gleaming in the sun.

Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

The britzka drove straight on, but the windmill, for some reason, began to slip away to the left. They drove on and on, and it kept slipping to the left and would not vanish from sight.

Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

“A fine windmill Boltva’s son put up!” remarked Deniska.

– Славный ветряк поставил сыну Болтва! – заметил Дениска.

“But there’s no sign of his farmstead.”

– А что-то хутора его не видать.

“It’s over there, past the little ravine.”

– Он туда, за балочкой.

Soon Boltva’s farmstead came into view too, and still the windmill would not fall behind, would not drop back, but kept looking at Yegorushka with its gleaming sail and waving. What a sorcerer!

Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

Toward noon the britzka turned off the road to the right, drove a little way at a walk, and stopped. Yegorushka heard a quiet, very gentle murmuring and felt that some other air, cool as velvet, had touched his face. Out of a hillock which nature had glued together from huge, misshapen boulders, through a hemlock stalk fitted in by some unknown benefactor, a thin stream of water ran. It fell to the ground and, transparent, merry, sparkling in the sun and murmuring softly, as though fancying itself a mighty, turbulent torrent, ran swiftly off somewhere to the left. Not far from the hillock the little stream spread out into a puddle; the hot rays and the scorched soil, greedily drinking it up, robbed it of its strength; but a little further on, it must have joined another such rivulet, because some hundred paces from the hillock, along its course, thick, luxuriant sedge grew green, out of which, as the britzka drove up, three snipe flew up with a cry.

Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

The travelers settled by the brook to rest and feed the horses. Kuzmichov, Father Christopher, and Yegorushka sat down in the thin shade cast by the britzka and the unharnessed horses, on a felt mat spread out, and began their meal. The good, cheerful thought which had frozen from the heat in Father Christopher’s brain, after he had drunk some water and eaten a hard-boiled egg, asked to come out. He looked kindly at Yegorushka, chewed a while, and began:

Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

“I myself, brother, was a scholar. From my earliest years God put sense and understanding into me, so that, unlike others, being still such as you are now, I comforted my parents and teachers with my understanding. I was not yet fifteen, and already I spoke and composed verses in Latin as freely as in Russian. I remember, I was a staff-bearer to His Grace Christopher. Once after the liturgy, as I remember it now, on the name-day of His Most Pious Majesty Alexander Pavlovich the Blessed, he was disrobing in the altar, and he looked at me kindly and asked: ‘Puer bone, quam appellaris?’ Good boy, what are you called? (Latin). And I answered: ‘Christophorus sum’ I am Christopher (Latin).. And he said: ‘Ergo connominati sumus,’ that is, we are namesakes, you see... Then he asked in Latin: ‘Whose son are you?’ And I answered, also in Latin, that I was the son of Deacon Sirisky of the village of Lebedinskoye. Seeing such quickness and clarity in my answers, His Grace blessed me and said: ‘Write to your father that I will not forget him, and I will keep you in mind.’ The archpriests and priests who were in the altar, hearing this Latin disputation, marveled no little themselves, and each in his praise of me expressed his pleasure. I had not yet a mustache, brother, and already I was reading Latin, and Greek, and French, I knew philosophy, mathematics, civil history, and all the sciences. God gave me a memory to marvel at. It would happen that whatever I read twice, I knew by heart. My teachers and benefactors marveled and supposed that a most learned man would come of me, a light of the Church. I myself thought of going to Kiev, to continue my studies, but my parents did not give their blessing. ‘You,’ said my father, ‘will study your whole life long, and when are we to see anything of you?’ Hearing such words, I abandoned my studies and took up a post. Of course, no scholar came of me, but then I did not disobey my parents, I set their old age at ease, I buried them with honor. Obedience is worth more than fasting and prayer!”

– Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: "Puer bone, quam appellaris?" Добрый мальчик, как тебя зовут? (лат.). А я отвечаю: "Christophorus sum" Христофор (лат.).. А он: "Ergo connominati sumus", то есть, мы, значит, тезки... Потом спрашивает по-латынски: "Чей ты?" Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: "Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду". Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. "Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?" Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

“You must have forgotten all your sciences by now!” remarked Kuzmichov.

– Должно быть, вы уж все науки забыли! – заметил Кузьмичов.

“How could I not forget them? Thank God, I’m well into my eighth decade! Of philosophy and rhetoric I still remember something, but the languages and the mathematics I’ve forgotten entirely.”

– Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

Father Christopher closed his eyes, thought a while, and said in an undertone:

О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

“What is substance? Substance is a thing self-existent, requiring nothing else for its completion.”

– Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

He shook his head and laughed with emotion.

Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

“Food for the spirit!” he said. “Truly, matter nourishes the flesh, but spiritual food nourishes the soul!”

– Духовная пища! – сказал он. – Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

“Sciences are sciences,” sighed Kuzmichov, “but if we don’t catch up with Varlamov, that will be a lesson for us.”

– Науки науками, – вздохнул Кузьмичов, – а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

“A man’s not a needle, we’ll find him. He’s circling about these parts now.”

– Человек – не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

Over the sedge the same three snipe flew past, and in their piping there was alarm and vexation at having been driven from the brook. The horses munched sedately and snorted; Deniska walked about near them and, trying to show that he was utterly indifferent to the cucumbers, pies, and eggs his masters were eating, gave himself over entirely to slaughtering the horseflies and gadflies that clung to the horses’ bellies and backs. He slapped at his victims with relish, making a peculiar, gloatingly triumphant sound in his throat, and when he missed, he clicked his tongue in vexation and followed with his eyes every lucky one that escaped death.

Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

“Deniska, where are you off to! Come and eat!” said Kuzmichov, sighing deeply and thereby letting it be known that he had already had his fill.

– Дениска, где ты там! Поди ешь! – сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

Deniska came timidly up to the felt mat and picked out for himself five large, yellow cucumbers, the so-called “yellowbellies” (he was ashamed to choose the smaller, fresher ones), took two hard-boiled eggs, black and cracked, then hesitantly, as though afraid his outstretched hand might be struck, touched a pie.

Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых "желтяков" (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

“Take it, take it!” Kuzmichov urged him on.

– Бери, бери! – поторопил его Кузьмичов.

Deniska resolutely took a pie and, moving well off to one side, sat down on the ground with his back to the britzka. At once such loud chewing was heard that even the horses turned round and looked suspiciously at Deniska.

Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

Having finished his meal, Kuzmichov took a sack with something in it out of the britzka and said to Yegorushka:

Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

“I’m going to sleep, and you keep an eye out that this sack isn’t pulled out from under my head.”

– Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

Father Christopher took off his cassock, sash, and caftan, and Yegorushka, glancing at him, froze in astonishment. He had never supposed that priests wore trousers, but Father Christopher had on real canvas trousers, tucked into high boots, and a short, coarse-linen jacket. Looking at him, Yegorushka decided that in this costume, unbefitting his rank, with his long hair and beard, he looked very much like Robinson Crusoe. Having undressed, Father Christopher and Kuzmichov lay down in the shade under the britzka, facing each other, and closed their eyes. Deniska, having finished chewing, stretched out in the full sun, belly up, and closed his eyes too.

О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

“Keep watch that nobody makes off with the horses!” he said to Yegorushka, and fell asleep at once.

– Поглядывай, чтоб кто коней не увел! – сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

Silence fell. Nothing could be heard but the horses snorting and munching, and the sleepers’ snores; somewhere not far off a single lapwing wept, and now and then came the piping of the three snipe, flying back to see whether the uninvited guests had gone; the brook murmured softly, burring its r’s, but none of these sounds broke the stillness, did not wake the frozen air, but rather drove nature deeper into slumber.

Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

Yegorushka, gasping in the heat, which was felt now especially after eating, ran to the sedge and from there surveyed the surroundings. He saw the same thing he had seen before noon: the plain, the hills, the sky, the lilac distance; only the hills stood nearer now, and there was no windmill, which had been left far behind. Beyond the rocky hillock where the brook ran, another hill rose, smoother and broader; on it clung a small settlement of five or six farmsteads. Near the huts no people, no trees, no shadows were to be seen, as if the settlement had choked in the hot air and dried up. With nothing better to do, Yegorushka caught a fiddler-cricket in the grass, held it to his ear in his fist, and listened a long while as it played on its fiddle. When the music grew tiresome, he chased after a crowd of yellow butterflies flying to the sedge for water, and before he knew it found himself back by the britzka. His uncle and Father Christopher were sound asleep; their sleep was likely to last two or three hours, until the horses had rested... How was he to kill this long stretch of time, and where was he to get away from the heat! A hard problem... Mechanically Yegorushka put his mouth under the trickle running from the little pipe; his mouth grew cold and smelled of hemlock; he drank at first eagerly, then by force of will, until the sharp cold ran from his mouth through his whole body and the water began pouring down his shirt-front. Then he went up to the britzka and began looking at the sleepers. His uncle’s face still wore its businesslike dryness. A fanatic of his own affairs, Kuzmichov always, even in his sleep, even at prayer in church, when they sang the Cherubic Hymn, thought of his business, could not for one moment forget it, and now, most likely, he was dreaming of bales of wool, carts, prices, Varlamov... Father Christopher, on the other hand, a gentle, easygoing, laughter-loving man, had never in all his life known any business that could, like a boa constrictor, coil itself around his soul. In all the many undertakings he had taken up in his time, what drew him was not so much the business itself as the bustle and the company of people that go with any enterprise. So too on this present journey, what interested him was not so much the wool, Varlamov, and the prices, as the long road, the talk along the way, sleeping under the britzka, meals at odd hours... And now, to judge by his face, he was dreaming, most likely, of His Grace Christopher, the Latin disputation, his own matushka, fritters with sour cream, and all such things as could never be dreamed by Kuzmichov.

Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади... Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная... Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели "Иже херувимы", думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов... Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя... И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

While Yegorushka was looking at the sleeping faces, a quiet singing was suddenly heard. Somewhere not far off a woman was singing, but where exactly, and in which direction, it was hard to tell. The song, quiet, drawn-out and mournful, like weeping, and barely caught by the ear, sounded now from the right, now from the left, now from above, now from under the earth, as though an invisible spirit were hovering over the steppe and singing. Yegorushka looked about and could not understand where this strange song came from; then, as he listened more closely, it began to seem to him that it was the grass singing; in its song, half-dead already, already perished, it was, without words, but plaintively and sincerely assuring someone that it was in no way to blame, that the sun had scorched it for nothing; it protested that it longed passionately to live, that it was still young and would have been beautiful, were it not for the heat and the drought; there was no fault in it, and yet it kept asking someone’s forgiveness, and swore that it was unbearably pained, sad, and sorry for itself...

В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что Она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя...

Yegorushka listened a while and it began to seem to him that from the mournful, drawn-out song the air had grown more stifling, hotter, and more motionless... To drown out the song, he ran to the sedge, humming and trying to stamp his feet. From there he looked in every direction and found the one who was singing. Near the outermost hut of the settlement stood a peasant woman in a short shift, long-legged and leggy as a heron, sifting something; from under her sieve a white dust drifted lazily down the slope. It was clear now that it was she who was singing. A sazhen away from her stood a small boy, motionless, in nothing but a shirt and no cap. As though enchanted by the song, he did not stir and gazed somewhere down below, probably at Yegorushka’s red calico shirt.

Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее... Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

The song died away. Yegorushka trudged back to the britzka and again, for want of anything to do, occupied himself with the trickle of water.

Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

And again the drawn-out song was heard. It was the same long-legged peasant woman singing, over beyond the rise, in the settlement. Yegorushka’s boredom suddenly returned to him. He left the little pipe and raised his eyes. What he saw was so unexpected that he was a little frightened. Above his head, on one of the great clumsy boulders, stood a small boy in nothing but a shirt, plump, with a big, protruding belly and on thin little legs — the very same one who had stood earlier by the woman. With dull astonishment, and not without fear, as though seeing before him visitors from the next world, he, without blinking and with his mouth open, stared at Yegorushka’s red calico shirt and at the britzka. The red color of the shirt drew and caressed his eyes, while the britzka and the people sleeping under it excited his curiosity; perhaps he himself had not noticed how the pleasing red color and his curiosity had drawn him down from the settlement, and now, probably, he was marveling at his own boldness. Yegorushka looked him over for a long while, and he looked over Yegorushka. Both were silent and felt a certain awkwardness. After a long silence Yegorushka asked:

И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

“What’s your name?”

– Тебя как звать?

The stranger’s cheeks puffed out still more; he pressed his back against the boulder, goggled his eyes, moved his lips, and answered in a hoarse bass:

Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

“Tit.”

– Тит.

The boys said not another word to each other. Having been silent a while longer, and not taking his eyes off Yegorushka, the mysterious Tit lifted one leg up, felt with his heel for a foothold, and climbed onto the boulder; from there, backing away and staring fixedly at Yegorushka, as though afraid the other might strike him from behind, he climbed up onto the next boulder, and so kept climbing until he vanished altogether behind the crest of the rise.

Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

Following him with his eyes, Yegorushka clasped his knees in his arms and bowed his head... The hot rays burned his neck, the back of his head, and his back. The mournful song now died away, now again drifted through the standing, stifling air; the brook murmured monotonously, the horses munched, and time dragged on endlessly, as though it too had frozen and stopped still. It seemed as though a hundred years had passed since morning... Could it be God’s will that Yegorushka, the britzka, and the horses should freeze fast in this air and, like the hills, turn to stone and remain forever in one place?

Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову... Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет... Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

Yegorushka raised his head and looked ahead of him with sleep-dulled eyes; the lilac distance, motionless until now, swayed and, together with the sky, rushed off somewhere still farther... It drew after it the brown grass and the sedge, and Yegorushka rushed with extraordinary speed after the fleeing distance. Some force noiselessly drew him off somewhere, while behind him, in pursuit, rushed the heat and the wearying song. Yegorushka bowed his head and closed his eyes...

Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше... Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза...

Deniska was the first to wake. Something had bitten him, for he jumped up, scratched his shoulder quickly, and said:

Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

“Cursed idol, may there be no end of trouble for you!”

– Анафема идолова, нет на тебя погибели!

Then he went to the brook, drank, and washed for a long while. His snorting and the splash of water roused Yegorushka from his oblivion. The boy looked at his wet face, covered with drops and large freckles that made it look like marble, and asked:

Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

“Will we be going soon?”

– Скоро поедем?

Deniska looked to see how high the sun stood and answered:

Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

“Ought to be soon.”

– Должно, скоро.

He wiped himself with the hem of his shirt and, putting on a very serious face, began hopping on one foot.

Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

“Now then, who can hop to the sedge fastest!” he said.

– А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! – сказал он.

Yegorushka was worn out with the heat and half-sleep, but all the same he hopped off after him. Deniska was already about twenty years old, served as a coachman, and was thinking of getting married, but he had not yet ceased to be a boy at heart. He loved very much to fly kites, to chase pigeons, to play knucklebones, to run races, and always joined in the children’s games and quarrels. It only took the masters to go off somewhere or fall asleep, and he would be at something like hopping on one foot or tossing pebbles. Any grown person, seeing the sincere enthusiasm with which he romped in the company of little ones, would find it hard to keep from saying: “What a great lump!” But the children saw nothing strange in the big coachman’s invasion of their domain: let him play, so long as he didn’t fight! Just so little dogs see nothing strange when some big, good-natured dog gets mixed up in their company and starts playing with them.

Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: "Этакая дубина!" Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

Deniska outran Yegorushka, and seemed very well pleased with himself over it. He winked, and, to show that he could hop on one foot over any distance whatever, proposed to Yegorushka that they hop together down the road and back to the britzka without resting. Yegorushka declined the offer, because he was quite out of breath and had grown weak.

Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

Suddenly Deniska put on a very serious face, such as he never wore even when Kuzmichov scolded him or swung a stick at him; listening intently, he lowered himself quietly onto one knee, and his face took on an expression of severity and fear, such as is seen on people hearing heresy. He fixed his eyes on one spot, slowly raised his hand, cupped like a little boat, and suddenly fell flat on his belly and slapped the little cupped hand down on the grass.

Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

“Got it!” he croaked triumphantly, and, standing up, held out to Yegorushka’s eyes a large grasshopper.

– Есть! – прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

Thinking this must be pleasant for the grasshopper, Yegorushka and Deniska stroked it with their fingers along its broad green back and touched its feelers. Then Deniska caught a fat fly, gorged with blood, and offered it to the grasshopper. The grasshopper, quite indifferent, as though long acquainted with Deniska, set its great jaws, like a visor, in motion and bit off the fly’s belly. They let it go, and it flashed the pink lining of its wings and, settling into the grass, at once struck up its song with a whirr. They let the fly go too; it spread its wings and, without its belly, flew off toward the horses.

Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

From under the britzka came a deep sigh. It was Kuzmichov waking up. He quickly raised his head, looked anxiously into the distance, and by that look, which slid indifferently past Yegorushka and Deniska, one could see that, on waking, he had been thinking of the wool and of Varlamov.

Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

“Father Christopher, get up, it’s time!” he began anxiously. “Enough sleeping, we’ve slept clean through our business as it is! Deniska, harness up!”

– Отец Христофор, вставайте, пора! – заговорил он встревоженно. – Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

Father Christopher woke with the same smile with which he had fallen asleep. His face was creased and wrinkled from sleep, and seemed to have shrunk by half. Having washed and dressed, he unhurriedly drew from his pocket a small, greasy psalter and, turning to face the east, began to read in a whisper and to cross himself.

О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

“Father Christopher!” said Kuzmichov reproachfully. “It’s time to go, the horses are ready already, and you, for God’s sake...”

– Отец Христофор! – сказал укоризненно Кузьмичов. – Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу...

“In a moment, in a moment...” Father Christopher muttered. “I must read the kathismas... I haven’t read them today yet.”

– Сейчас, сейчас... – забормотал о. Христофор. – Кафизмы почитать надо... Не читал еще нынче.

“You can read your kathismas afterward.”

– Можно и после с кафизмами.

“Ivan Ivanych, I have a rule for every day... It cannot be.”

– Иван Иваныч, на каждый день у меня положение... Нельзя.

“God wouldn’t hold it against you.”

– Бог не взыскал бы.

For a full quarter of an hour Father Christopher stood motionless, facing east, moving his lips, while Kuzmichov looked at him almost with hatred and shrugged his shoulders impatiently. What irritated him particularly was that after each “Glory” Father Christopher drew in his breath, crossed himself quickly, and, deliberately loudly, so that the others would cross themselves too, said three times:

Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой "славы" втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

“Alleluia, alleluia, alleluia, glory to Thee, O God!”

– Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

At last he smiled, looked up at the sky, and, putting the psalter into his pocket, said:

Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

“Fini! Finished! (Latin).”

– Fini! Кончил! (лат.).

A minute later the britzka set off on its way again. As though it were driving backward and not forward, the travelers saw the very same things they had seen before noon. The hills still drowned in the lilac distance, and there was no seeing the end of them; wormwood flashed by, boulders, reaped strips went past, and the same rooks and the kite, gravely flapping its wings, flew over the steppe. The air grew ever stiller with the heat and the silence, submissive nature lay numb in muteness... Not a breath of wind, not a fresh, cheerful sound, not a cloud.

Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании... Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

But then, at last, when the sun began to sink toward the west, the steppe, the hills, and the air could bear the oppression no longer and, their patience exhausted, worn out, tried to throw off the yoke. From behind the hills there unexpectedly appeared an ashen-gray, curly cloud. It exchanged glances with the steppe — I’m ready, it seemed to say — and frowned. Suddenly something tore loose in the standing air, a strong gust of wind struck and went whirling with a noise and a whistle over the steppe. At once the grass and the last year’s wormwood raised a murmur, on the road the dust spun up in a spiral, ran off over the steppe and, sweeping up straw, dragonflies and feathers with it, rose in a black whirling column to the sky and dimmed the sun. Over the steppe, this way and that, stumbling and leaping, ran tumbleweeds, and one of them got caught in the whirlwind, spun round like a bird, flew up to the sky and, turning there into a black speck, vanished from sight. After it rushed another, then a third, and Yegorushka saw two tumbleweeds collide in the blue heights and cling to each other as if in a duel.

Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью – я, мол, готово – и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

Right by the road a little bustard started up. Flashing its wings and tail, bathed in sunlight, it looked like a fishing spinner or like a pond moth which, when it flickers over the water, seems to have its wings merge with its feelers so that the feelers seem to grow both in front and behind and on the sides... Quivering in the air like an insect, playing with its own bright colors, the little bustard rose high up in a straight line, then, probably frightened by the cloud of dust, dashed off to one side, and for a long while yet its flickering could be seen...

У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков... Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание...

And now, startled by the whirlwind and not understanding what was happening, a corncrake flew up out of the grass. It flew with the wind, not against it, as all other birds do; because of this its feathers were ruffled, it swelled up to the size of a hen and had a very angry, imposing look. Only the rooks, grown old in the steppe and accustomed to steppe commotions, went on calmly hovering over the grass, or, indifferent to everything, went on pecking the hard earth with their thick beaks.

А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

Beyond the hills thunder rumbled dully; a breath of freshness blew up. Deniska whistled merrily and lashed at the horses. Father Christopher and Kuzmichov, holding on to their hats, fixed their eyes on the hills... It would be good if rain came sprinkling down!

За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы... Хорошо, если бы брызнул дождь!

It seemed as though it would take only a slight effort, one more push, and the steppe would win. But an invisible, oppressive force gradually fettered the wind and the air, laid the dust to rest, and again, as though nothing had happened, silence fell. The cloud hid itself, the sun-scorched hills frowned, the air froze obediently in place, and only the anxious lapwings somewhere wept and complained of their fate...

Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу...

Then evening soon came on.

Затем скоро наступил вечер.

III

In the evening dusk there appeared a large, single-story house with a rusty iron roof and dark windows. This house was called an inn, though there was no yard of any kind beside it, and it stood in the middle of the steppe, with no fence around it at all. A little way off from it a wretched little cherry orchard showed dark behind its wattle fence, and beneath the windows, their heavy heads bowed, stood sleeping sunflowers. In the orchard a small mill rattled, set up to frighten off hares with its knocking. Beyond that, nothing was to be seen or heard near the house but the steppe.

В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

The britzka had scarcely stopped by the little porch with its awning when joyful voices rang out inside the house – one a man’s, the other a woman’s – the door on its pulley gave a screech, and in an instant a tall, gaunt figure sprang up beside the britzka, waving its arms and coattails. This was the innkeeper, Moisei Moiseich, a man no longer young, with a very pale face and a handsome beard black as ink. He was dressed in a shabby black frock coat that flapped about his narrow shoulders as though on a coat hanger, and its tails flapped like wings every time Moisei Moiseich, in joy or in terror, threw up his hands. Besides the frock coat, the host wore wide white trousers worn outside his boots and a velvet waistcoat with rust-colored flowers that looked like giant bedbugs.

Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса – один мужской, другой женский, – завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

Recognizing the new arrivals, Moisei Moiseich froze for a moment under the rush of feeling, then flung up his hands and groaned. His frock coat’s tails flapped, his back bent into an arc, and his pale face twisted into a smile such as suggested that the sight of the britzka was for him not merely pleasant but agonizingly sweet.

Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

– Ah, my God, my God! – he began in a thin, singsong voice, gasping for breath, bustling about, and hindering the passengers from climbing out of the britzka with his own movements. – And what a happy day this is for me today! Ah, now what am I to do! Ivan Ivanych! Father Christopher! What a fine little gentleman is sitting up on the box, strike me dead! Ah, my God, and here I stand rooted to one spot and don’t even call the guests into the parlor! This way, please, I humbly beg you... you are most welcome! Give me all your things... Ah, my God!

– Ах, боже мой, боже мой! – заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. – И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу... милости просим! Давайте мне все ваши вещи... Ах, боже мой!

Moisei Moiseich, rummaging in the britzka and helping the travelers climb down, suddenly turned round and shouted in a wild, choked voice, as though he were drowning and calling for help:

Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

– Solomon! Solomon!

– Соломон! Соломон!

– Solomon! Solomon! – a woman’s voice repeated inside the house.

– Соломон! Соломон! – повторил в доме женский голос.

The door on its pulley screeched, and on the threshold appeared a short young Jew, red-haired, with a large birdlike nose and a bald patch amid coarse curly hair; he was dressed in a short, very shabby jacket with rounded coattails and short sleeves, and in short tricot trousers, which made him look short and stubby himself, like a plucked bird. This was Solomon, Moisei Moiseich’s brother. He walked up to the britzka in silence, without greeting anyone, only smiling in some strange way.

Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

– Ivan Ivanych and Father Christopher have come! – Moisei Moiseich said to him in a tone as though he feared his brother would not believe him. – Ai, vai, what a marvel, such good people up and came! Well, take the things, Solomon! This way, dear guests!

– Иван Иваныч и отец Христофор приехали! – сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. – Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

A little while later Kuzmichov, Father Christopher, and Yegorushka were already sitting in a large, gloomy, and empty room at an old oak table. This table stood almost alone, for besides it the large room held only a wide sofa with torn oilcloth and three chairs, and no other furniture at all. And not everyone would have agreed to call the chairs chairs. They were some pitiful semblance of furniture, with oilcloth that had outlived its time and with backs bent unnaturally far backward, which gave the chairs a strong resemblance to children’s sleds. It was hard to understand what convenience the unknown carpenter had had in mind in bending the backs so mercilessly, and one wanted to think that it was not the carpenter who was to blame but some passing strongman, who, wishing to show off his strength, had bent the chairs’ backs, then set about straightening them and bent them worse still. The room seemed gloomy. The walls were gray, the ceiling and cornices smoke-blackened, cracks ran along the floor and gaping holes of obscure origin yawned there (one thought it must have been that same strongman who had punched them through with his heel), and it seemed that even if a dozen lamps were hung in the room, it would not cease to be dark. There was nothing on the walls or windows resembling decoration. On one wall, though, in a gray wooden frame hung some regulations with a two-headed eagle, and on another, in a similar frame, some engraving inscribed: "The Indifference of Men." To what the men were indifferent it was impossible to make out, since the engraving had faded badly with time and was generously fly-specked. The room smelled of something musty and sour.

Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: "Равнодушие человеков". К чему человеки были равнодушны – понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

Having brought the guests into the room, Moisei Moiseich went on bending himself double, flinging up his hands, hunching his shoulders, and joyfully exclaiming – all of which he considered necessary in order to seem extraordinarily polite and gracious.

Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать – всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

– When did our wagons pass through here? – Kuzmichov asked him.

– Когда проехали тут наши подводы? – спросил его Кузьмичов.

– One party passed this very morning, and the other, Ivan Ivanych, rested here at midday and left before evening.

– Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

– Ah... Did Varlamov pass through here or not?

– А... Проезжал тут Варламов или нет?

– No, Ivan Ivanych. Yesterday morning his steward Grigory Yegorych passed through and said that he, Varlamov, must be at the Molokan’s farmstead just now.

– Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

– Excellent. That means we’ll catch up with the wagon trains presently, and then on to the Molokan’s.

– Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

– God be with you, Ivan Ivanych! – Moisei Moiseich exclaimed in horror, flinging up his hands. – Where would you go for the night? Have supper, to your health, and stay the night, and tomorrow, God willing, you’ll set off in the morning and catch up with whoever you need!

– Да бог с вами, Иван Иваныч! – ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. – Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

– No time, no time... Excuse me, Moisei Moiseich, some other time perhaps, but not now. We’ll sit a quarter of an hour and be off, and we can spend the night at the Molokan’s just as well.

– Некогда, некогда... Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

– A quarter of an hour! – Moisei Moiseich shrieked. – Fear God, Ivan Ivanych! You’ll drive me to hide your caps and lock the door! At least have a bite and a cup of tea!

– Четверть часика! – взвизгнул Мойсей Мойсеич. – Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

– We’ve no time for teas and sugars, – said Kuzmichov.

– Некогда нам с чаями да с сахарами, – сказал Кузьмичов.

Moisei Moiseich inclined his head to one side, bent his knees, and thrust his palms forward, as though warding off blows, and with an agonizingly sweet smile began to entreat:

Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

– Ivan Ivanych! Father Christopher! Be so kind, do have a little tea with me! Am I really such a wicked man that one can’t even drink tea in my house? Ivan Ivanych!

– Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

– Well, we might have a spot of tea, – Father Christopher sighed sympathetically. – That won’t delay us.

– Что ж, чайку можно попить, – сочувственно вздохнул отец Христофор. – Это не задержит.

– Well, all right! – Kuzmichov agreed.

– Ну, ладно! – согласился Кузьмичов.

Moisei Moiseich started, gasped with joy, and, hunching his shoulders as though he had just leapt out of cold water into warmth, ran to the door and shouted in the same wild, choked voice with which he had called Solomon before:

Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

– Roza! Roza! Bring the samovar!

– Роза! Роза! Давай самовар!

A minute later the door opened and Solomon came into the room carrying a large tray. Setting the tray on the table, he looked mockingly off to one side and smiled his strange smile as before. Now, by the light of the lamp, one could make out his smile properly; it was very complex and expressed many feelings, but the dominant one in it was plain contempt. He seemed to be thinking of something funny and stupid, to detest and despise someone, to be delighted about something and waiting for a suitable moment to sting with a jibe and burst out laughing. His long nose, fat lips, and cunning, bulging eyes seemed strained with the desire to burst into laughter. Glancing at his face, Kuzmichov smiled mockingly and asked:

Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно – явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

– Solomon, how is it you didn’t come to us this summer at the fair in N. to play the Jews?

– Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

Some two years before – which Yegorushka remembered perfectly well too – Solomon had performed scenes from Jewish life in one of the fairground booths at N. and had enjoyed great success. The reminder made no impression whatever on Solomon. Without answering, he went out and a little while later came back with the samovar.

Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

Having done his business at the table, he went off to one side and, folding his arms across his chest and thrusting one leg forward, fixed his mocking eyes on Father Christopher. There was something defiant, haughty, and contemptuous in his pose, and at the same time something in the highest degree pitiful and comic, because the more imposing his pose became, the more sharply into relief came his short little trousers, his stubby jacket, his caricature of a nose, and his whole plucked, birdlike little figure.

Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

Moisei Moiseich brought a stool from another room and sat down some distance from the table.

Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

– A good appetite to you! Tea and sugar! – he began to entertain the guests. – Eat, to your health. Such rare guests, such rare ones, and Father Christopher I haven’t seen in five years now. And no one will tell me whose is this such a fine little gentleman? – he asked, glancing tenderly at Yegorushka.

– Приятного аппетиту! Чай да сахар! – начал он занимать гостей. – Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? – спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

– This is the son of my sister Olga Ivanovna, – answered Kuzmichov.

– Это сынок сестры Ольги Ивановны, – ответил Кузьмичов.

– And where is he going?

– А куда же он едет?

– To study. We’re taking him to the gymnasium.

– Учиться. В гимназию его везем.

Out of politeness Moisei Moiseich put an expression of astonishment on his face and shook his head meaningfully.

Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

– Oh, that’s good! – he said, shaking a finger at the samovar. – That’s good! Out of the gymnasium you’ll come out such a gentleman that all of us will be taking off our caps to you. You’ll be clever, rich, ambitious, and your mama will rejoice. Oh, that’s good!

– О, это хорошо! – сказал он, грозя самовару пальцем. – Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

He was silent for a moment, stroked his knees, and began to speak in a respectfully jesting tone:

Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

– You must forgive me, Father Christopher, but I mean to write a paper to the bishop, that you’re taking the bread out of the merchants’ mouths. I’ll take a stamped sheet and write that Father Christopher, it seems, has too few pennies of his own, that he’s gone into commerce and taken to selling wool.

– Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

– Yes, took it into my head in my old age... – said Father Christopher, and laughed. – Signed myself out of priests into merchants, brother. Now I ought to be sitting at home praying to God, and here I go galloping about like Pharaoh in his chariot... Vanity!

– Да, вздумал вот на старости лет... – сказал о. Христофор и засмеялся. – Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице... Суета!

– But then there’ll be plenty of pennies!

– Зато грошей будет много!

– Oh yes! A fig under my nose, not pennies. The goods aren’t mine at all, but my son-in-law Mikhailo’s!

– Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

– Then why didn’t he go himself?

– Отчего же он сам не поехал?

– Well, because... His mother’s milk hasn’t dried on his lips yet. He was clever enough to buy the wool, but as for selling it – no wits for that, too young still. He spent all his own money, wanted to make a fortune and cut a fine figure, but he tried this way and that, and no one would give him even his own price. So the fellow knocked about for about a year, then comes to me and – "Papa, sell the wool, do me the favor! I don’t understand a thing about this business!" That’s just how it is. The moment something goes wrong, it’s papa this and papa that, but before, he managed fine without any papa. When he was buying, he didn’t ask, but now that it’s come to a pinch, it’s papa again. And what is papa? If it weren’t for Ivan Ivanych, papa wouldn’t have managed a thing either. Nothing but trouble with them!

– А оттого... Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать – ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и – "Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!" То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

– Yes, children are a lot of trouble, I’ll tell you that! – sighed Moisei Moiseich. – I’ve six of my own. Teach one, doctor another, carry a third in your arms, and when they grow up there’s even more trouble. Not only nowadays – it was so even in Holy Scripture. When Jacob’s children were little, he wept, and when they grew up, he wept still worse!

– Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! – вздохнул Мойсей Мойсеич. – У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

– M-yes... – Father Christopher agreed, gazing thoughtfully at his glass. – As for me, I’ve really nothing to anger God about, I’ve reached the limit of my life, as God grant to everyone... Married off my daughters to good people, set my sons up in the world, and now I’m free, my work is done, I could go off to all four corners of the earth if I liked. I live quietly with my old wife, I eat, I drink, I sleep, I rejoice over my grandchildren and pray to God, and I need nothing more. I live like cheese in butter and want to know no one. Never in my life have I had any grief, and now if, say, the tsar were to ask me: "What do you need? What do you want?" Why, I need nothing at all! I have everything and thank God for it all. There isn’t a happier man in the whole town than I am. Only there are a good many sins, but then, as they say, only God is without sin. Isn’t that so?

– М-да... – согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. – Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому... Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: "Что тебе надобно? Чего хочешь?" Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

– So it must be.

– Стало быть, верно.

– Well, of course, no teeth left, my back aches with old age, this and that... shortness of breath and all sorts of things. I’m ailing, the flesh is weak, but then, judge for yourself, I’ve lived my life! Going on eighty! One can’t live forever, one must know when to give way.

– Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се... одышка и всякое там... Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

Father Christopher suddenly remembered something, snorted into his glass, and fell to coughing with laughter. Moisei Moiseich, out of politeness, laughed and coughed too.

О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

– What a joke! – said Father Christopher, waving his hand. – My eldest son Gavrila comes to visit me. He’s in the medical line, serves as a zemstvo doctor in Chernigov province... Very well... I say to him: "Here now," I say, "shortness of breath, this and that... You’re a doctor, cure your father!" He undressed me right then, tapped me, listened to me, did all sorts of things... felt my stomach, and then says: "What you need, Papa," he says, "is treatment by compressed air."

– Потеха! – сказал о. Христофор и махнул рукой. – Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах... Хорошо-с... Я ему и говорю: "Вот, говорю, одышка, то да се... Ты доктор, лечи отца!" Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки... живот помял, потом и говорит: "Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом".

Father Christopher burst into convulsive laughter, to the point of tears, and got up.

О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

– And I say to him: "God be with it, this compressed air!" – he got out through his laughter, waving both hands. – God be with it, this compressed air!

– А я ему и говорю: "Бог с ним, с этим сжатым воздухом!" – выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. – Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

Moisei Moiseich got up too and, clutching his stomach, dissolved into a thin laugh that sounded like a lapdog’s bark.

Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

– God be with it, this compressed air! – Father Christopher repeated, roaring with laughter.

– Бог с ним, с этим сжатым воздухом! – повторил о. Христофор, хохоча.

Moisei Moiseich pitched two notes higher and broke into such a convulsive fit of laughter that he could hardly keep his feet.

Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

– Oh, my God... – he moaned amid his laughter. – Let me catch my breath... You’ve made me laugh so that... oh!.. – it’s the death of me.

– О, боже мой... – стонал он среди смеха. – Дайте вздохнуть... Так насмешили, что... ох!.. – смерть моя.

He laughed and talked, but all the while he kept glancing at Solomon fearfully and suspiciously. Solomon stood in his same pose, smiling. Judging by his eyes and his smile, he despised and hated in earnest, but this went so ill with his plucked little figure that it seemed to Yegorushka he had put on the defiant pose and the biting, contemptuous expression on purpose, to play the fool and make the dear guests laugh.

Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

Having silently drunk some six glasses, Kuzmichov cleared a space before himself on the table, took the sack – the very one that had lain under his head when he slept beneath the britzka – untied the string on it, and shook it out. Bundles of banknotes spilled out onto the table.

Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

– While there’s time, let’s count up, Father Christopher, – said Kuzmichov.

– Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, – сказал Кузьмичов.

Seeing the money, Moisei Moiseich grew embarrassed, rose, and, like a tactful man who did not wish to know other people’s secrets, went out of the room on tiptoe, balancing with his hands. Solomon remained where he was.

Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

– How many to a bundle in the ruble notes? – Father Christopher began.

– В рублевых пачках по скольку? – начал о. Христофор.

– Fifty to a bundle... Ninety in the three-ruble notes... The twenty-fives and hundreds are done up by the thousand. You count out seven thousand eight hundred for Varlamov, and I’ll count for Gusevich. And mind you don’t miscount...

– По пятьдесят... В трехрублевых по девяносто... Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте...

Never in his life had Yegorushka seen such a heap of money as now lay on the table. There must have been a very great deal of money, since the bundle of seven thousand eight hundred that Father Christopher had set aside for Varlamov looked quite small beside the whole heap. At another time such a mass of money might perhaps have struck Yegorushka and set him wondering how many bread rings, knucklebones, and poppyseed cakes could be bought with such a heap; but now he looked at it indifferently and felt only the disagreeable smell of rotten apples and kerosene that rose from the pile. He was worn out by the jolting ride in the britzka, tired, and wanted to sleep. His head kept sinking, his eyes kept sticking together, and his thoughts grew tangled like threads. If it had been possible, he would gladly have laid his head down on the table, closed his eyes so as not to see the lamp flame and the fingers moving over the heap, and let his sluggish, drowsy thoughts tangle themselves still further. When he forced himself not to doze, the lamp flame, the cups, and the fingers doubled before his eyes, the samovar swayed, and the smell of rotten apples seemed even sharper and more disagreeable.

Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

– Ah, money, money! – sighed Father Christopher, smiling. – What a trial you are! Now my Mikhailo, I daresay, is asleep and dreaming that I’ll bring him such a heap.

– Ах, деньги, деньги! – вздыхал о. Христофор, улыбаясь. – Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

– Your Mikhailo Timofeich is a man who doesn’t understand the business, – Kuzmichov said in an undertone, – he’s taken on something not his own line, but you understand things and can judge for yourself. Give me your wool, as I’ve said, and go on back home, and I – so be it – I’ll give you fifty kopecks over my own price, and that only out of respect...

– Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, – говорил вполголоса Кузьмичов, – не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения...

– No, Ivan Ivanovich, – Father Christopher sighed. – Thank you for the thought... Of course, if it were my own will, I wouldn’t even be discussing it, but you know yourself, the goods aren’t mine...

– Нет, Иван Иванович, – вздыхал о. Христофор. – Благодарим вас за внимание... Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой...

Moisei Moiseich came in on tiptoe. Trying out of delicacy not to look at the heap of money, he crept up to Yegorushka and tugged him from behind by the shirt.

Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

– Come along, little gentleman, – he said in an undertone, – I’ll show you what a little bear I have! Such a fierce, angry one! U-u!

– А пойдем-ка, паничок, – сказал он вполголоса, – какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

The drowsy Yegorushka got up and trailed lazily after Moisei Moiseich to look at the bear. He went into a small room where, before he could make anything out, his breath was taken by a smell of something sour and musty, far thicker here than in the large room, and evidently spreading from here through the whole house. Half the little room was taken up by a large bed covered with a greasy quilt, and the other half by a chest of drawers and mounds of every kind of rag imaginable, from stiffly starched petticoats to children’s little trousers and suspenders. A tallow candle burned on the chest of drawers.

Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

Instead of the promised bear, Yegorushka saw a large, very fat Jewish woman with loose hair, in a red flannel dress with black speckles; she was turning heavily in the narrow passage between the bed and the chest of drawers and giving long, groaning sighs, as though her teeth ached. Seeing Yegorushka, she made a tearful face, sighed at length, and, before he had time to look about him, held out to his mouth a slice of bread smeared with honey.

Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

– Eat, child, eat! – she said. – You’re here without your mamenka, and there’s no one to feed you. Eat.

– Кушай, детка, кушай! – сказала она. – Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

Yegorushka began to eat, though after the sugar candies and poppyseed cakes he ate every day at home, he found nothing good in honey half mixed with wax and bees’ wings. He ate, while Moisei Moiseich and the Jewish woman looked on and sighed.

Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

– Where are you going, child? – asked the Jewish woman.

– Ты куда едешь, детка? – спросила еврейка.

– To study, – answered Yegorushka.

– Учиться, – ответил Егорушка.

– And how many are you at your mamenka’s?

– А сколько вас у маменьке?

– I’m the only one. There’s no one else.

– Я один. Больше нету никого.

– A-okh! – sighed the Jewish woman and rolled her eyes upward. – Poor mamenka, poor mamenka! How she’ll miss you and weep! In a year we too will be taking our Naum off to study! Okh!

– А-ох! – вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. – Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

– Ah, Naum, Naum! – sighed Moisei Moiseich, and the skin on his pale face twitched nervously. – And he’s such a sickly one.

– Ах, Наум, Наум! – вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. – А он такой больной.

The greasy quilt stirred, and from beneath it a curly child’s head appeared on a very thin neck; two black eyes flashed and fixed themselves curiously on Yegorushka. Moisei Moiseich and the Jewish woman, sighing without pause, went over to the chest of drawers and began saying something in Yiddish. Moisei Moiseich spoke in an undertone, in a low bass, and on the whole his Yiddish speech sounded like an unbroken "gal-gal-gal-gal...", while his wife answered him in a thin, turkey-hen voice, and hers came out something like "tu-tu-tu-tu...". While they conferred, from beneath the greasy quilt peeped another curly little head on a thin neck, then a third, then a fourth... If Yegorushka had had a rich imagination, he might have thought that a hundred-headed hydra lay beneath the quilt.

Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное "гал-гал-гал-гал...", а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде "ту-ту-ту-ту...". Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая... Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

– Gal-gal-gal-gal... – said Moisei Moiseich.

– Гал-гал-гал-гал... – говорил Мойсей Мойсеич.

– Tu-tu-tu-tu... – the Jewish woman answered him.

– Ту-ту-ту-ту... – отвечала ему еврейка.

The conference ended with the Jewish woman, sighing deeply, reaching into the chest of drawers, unwrapping some green rag there, and taking out a large rye gingerbread cake shaped like a heart.

Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

– Take it, child, – she said, holding the gingerbread out to Yegorushka. – You have no mamenka now, there’s no one to give you a treat.

– Возьми, детка, – сказала она, подавая Егорушке пряник. – У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

Yegorushka slipped the gingerbread into his pocket and backed toward the door, for he no longer had the strength to breathe the musty, sour air in which his hosts lived. Returning to the large room, he settled himself more comfortably on the sofa and no longer kept himself from thinking.

Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

Kuzmichov had just finished counting the money and was putting it back into the sack. He handled it without any particular respect, tumbling it into the dirty sack with no ceremony whatever, with the same indifference as though it were not money but so much waste paper.

Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

Father Christopher was talking with Solomon.

О. Христофор беседовал с Соломоном.

– Well now, Solomon the Wise, – he asked, yawning and crossing his mouth. – How are things?

– Ну, что, Соломон премудрый? – спрашивал он, зевая и крестя рот. – Как дела?

– What things do you mean? – asked Solomon, and looked at him as slyly as if he had been hinted at some crime.

– Это вы про какие дела говорите? – спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

– In general... What are you up to?

– Вообще... Что поделываешь?

– What am I up to? – Solomon repeated, and shrugged his shoulders. – The same as everyone else... You see: I’m a lackey. I’m a lackey to my brother, my brother’s a lackey to the travelers, the travelers are lackeys to Varlamov, and if I had ten million, Varlamov would be a lackey to me.

– Что я поделываю? – переспросил Соломон и пожал плечами. – То же, что и все... Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

– That is, why exactly would he be a lackey to you?

– То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

– Why? Because there’s no gentleman or millionaire alive who, for the sake of an extra kopeck, wouldn’t lick the hands of a mangy Jew. I’m a mangy Jew and a pauper now, everyone looks at me like a dog, but if I had money, Varlamov would play the fool in front of me the way Moisei plays it in front of you.

– Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

Father Christopher and Kuzmichov exchanged glances. Neither one nor the other understood Solomon. Kuzmichov gave him a stern, dry look and asked:

О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

– How is it you, you fool, put yourself on a level with Varlamov?

– Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

– I’m not yet so much of a fool as to put myself on a level with Varlamov, – answered Solomon, looking mockingly round at his companions. – Varlamov, though he’s Russian, is a mangy Jew at heart; his whole life is in money and profit, but I burned my money in the stove. I need no money, no land, no sheep, and I’ve no need for people to be afraid of me and take off their caps when I drive by. Which means I’m cleverer than your Varlamov and more like a human being!

– Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, – ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. – Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

A little later Yegorushka, half asleep, heard how Solomon, in a voice made hoarse and thick by the hatred choking him, lisping and hurrying, began to speak about Jews; at first he spoke correctly, in Russian, but then fell into the tone of the fairground storytellers of Jewish life and began to speak, as he once had in the booth, with an exaggerated Jewish accent.

Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

– Now wait... – Father Christopher interrupted him. – If you don’t like your own faith, then change it, but it’s a sin to mock it; the lowest of men is he who jeers at his own faith.

– Постой... – перебил его о. Христофор. – Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

– You don’t understand anything! – Solomon cut him off rudely. – I tell you one thing, and you say another...

– Вы ничего не понимаете! – грубо оборвал его Соломон. – Я вам говорю одно, а вы другое...

– Now that just shows you’re a foolish man, – sighed Father Christopher. – I’m instructing you as best I know how, and you get angry. I speak to you gently, in the old man’s way, and you’re like a turkey-cock: bla-bla-bla! A strange fellow, really...

– Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, – вздохнул о. Христофор. – Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право...

Moisei Moiseich came in. He glanced uneasily at Solomon and at his guests, and again the skin on his face twitched nervously. Yegorushka shook his head and looked about him; in passing he caught sight of Solomon’s face just at the moment when it was turned toward him at three-quarter view and when the shadow of his long nose crossed his whole left cheek; the contemptuous smile, blended with that shadow, the glittering, mocking eyes, the haughty expression, and his whole plucked little figure, doubling and flickering before Yegorushka’s eyes, made him now look not like a buffoon but like something one sometimes sees in dreams – an unclean spirit, most likely.

Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, – вероятно, на нечистого духа.

– He’s a bit possessed, that one of yours, Moisei Moiseich, God help him! – said Father Christopher with a smile. – You ought to find him some place, or marry him off, or something... He’s not like a human being at all...

– Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! – сказал с улыбкой о. Христофор. – Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли... На человека не похож...

Kuzmichov frowned angrily. Moisei Moiseich again glanced uneasily and searchingly at his brother and at the guests.

Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

– Solomon, get out of here! – he said sternly. – Get out!

– Соломон, выйди отсюда! – строго сказал он. – Выйди!

And he added something more in Yiddish. Solomon gave a short laugh and went out.

И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

– What is it, then? – Moisei Moiseich asked Father Christopher in alarm.

– А что такое? – испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

– He forgets himself, – answered Kuzmichov. – Rude, and thinks too much of himself.

– Забывается, – ответил Кузьмичов. – Грубитель и много о себе понимает.

– I knew it! – Moisei Moiseich exclaimed in horror, flinging up his hands. – Ah, my God! My God! – he muttered under his breath. – Do be so kind, forgive him and don’t be angry. He’s such a man, such a man! Ah, my God! My God! He’s my own brother, but I’ve had nothing from him but grief. You see, he...

– Так и знал! – ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. – Ах, боже мой! Боже мой! – забормотал он вполголоса. – Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете...

Moisei Moiseich twirled a finger near his forehead and went on:

Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

– Not right in the head... a lost man. And what am I to do with him, I don’t know! He loves no one, honors no one, fears no one... You know, he laughs at everyone, talks foolishness, pokes it in everybody’s eyes. You wouldn’t believe it, once Varlamov came here, and Solomon said such a thing to him that he struck out with his whip, both him and me... And what was it to me? Am I to blame? God took away his wits, that means it’s God’s will, and am I to blame for that?

– Не в своем уме... пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится... Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене... А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

Some ten minutes passed, and Moisei Moiseich still went on muttering under his breath and sighing:

Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

– At night he doesn’t sleep and keeps thinking, thinking, thinking, and what he thinks about, God only knows. You go up to him at night, and he gets angry and laughs. He doesn’t love me either... And he wants nothing at all! When Papa was dying, he left him and me six thousand roubles each. I bought myself an inn, married, and now I have my little ones, but he burned his money in the stove. Such a pity, such a pity! Why burn it? If you don’t need it, give it to me, but why burn it?

– Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит... И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

Suddenly the door on its pulley gave a screech, and the floor trembled under someone’s footsteps. A light breath of wind blew over Yegorushka, and it seemed to him that some large black bird had swept past and brushed his very face with its wings. He opened his eyes... His uncle, sack in hand, ready for the road, stood by the sofa. Father Christopher, holding his broad-brimmed top hat, was bowing to someone and smiling, not gently and tenderly as always, but respectfully and stiffly, which did not suit his face at all. And Moisei Moiseich, as though his body had broken into three pieces, kept his balance and did everything he could not to fall to pieces. Solomon alone, as though nothing had happened, stood in the corner, arms folded, smiling contemptuously as before.

Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза... Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

"Your excellency, forgive us, we’re not tidy!" moaned Moisei Moiseich with a painfully sweet smile, no longer noticing either Kuzmichov or Father Christopher, but only balancing his whole body so as not to fall to pieces. "We are simple people, your excellency!"

– Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! – стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. – Мы люди простые, ваше сиятельство!

Yegorushka rubbed his eyes. In the middle of the room there stood, indeed, an excellency, in the form of a young, very beautiful, and plump woman in a black dress and a straw hat. Before Yegorushka managed to make out her features, for some reason he recalled that solitary, slender poplar he had seen that day on the hill.

Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

"Has Varlamov passed by here today?" asked a woman’s voice.

– Проезжал здесь сегодня Варламов? – спросил женский голос.

"No, your excellency!" answered Moisei Moiseich.

– Нет, ваше сиятельство! – ответил Мойсей Мойсеич.

"If you see him tomorrow, ask him to call on me for a moment."

– Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

Suddenly, quite unexpectedly, half an inch from his own eyes, Yegorushka saw black, velvety eyebrows, big brown eyes, and well-groomed woman’s cheeks with dimples, from which, like rays from the sun, a smile spread over the whole face. Something smelled magnificent.

Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

"What a pretty boy!" said the lady. "Whose is he? Kazimir Mikhailovich, look, isn’t he a darling! My God, he’s asleep! You sweet little chubby-cheeks..."

– Какой хорошенький мальчик! – сказала дама. – Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый...

And the lady kissed Yegorushka firmly on both cheeks, and he smiled and, thinking he was asleep, closed his eyes. The door pulley shrieked, and hurried footsteps were heard: someone was coming in and going out.

И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

"Yegorushka! Yegorushka!" came a thick whisper of two voices. "Get up, we’re going!"

– Егорушка! Егорушка! – раздался густой шёпот двух голосов. – Вставай, ехать!

Someone – Deniska, it seemed – stood Yegorushka on his feet and led him by the hand; on the way he half-opened his eyes and once more saw the beautiful woman in the black dress, who had kissed him. She was standing in the middle of the room and, watching him go, was smiling and nodding to him amiably. Approaching the door, he saw a handsome, stout, dark-haired man in a bowler hat and gaiters. This must have been the lady’s escort.

Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

"Whoa!" came from the yard.

– Тпрр! – донеслось со двора.

At the threshold of the house Yegorushka saw a new, sumptuous carriage and a pair of black horses. On the box sat a footman in livery, with a long whip in his hands. Only Solomon came out to see off the departing guests. His face was strained with the effort not to burst out laughing; he looked as though he were waiting with great impatience for the guests to leave, so as to laugh his fill at them afterward.

У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

"Countess Dranitskaya," whispered Father Christopher, climbing into the britzka.

– Графиня Драницкая, – прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

"Yes, Countess Dranitskaya," repeated Kuzmichov, also in a whisper.

– Да, графиня Драницкая, – повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

The impression made by the countess’s arrival must have been very strong, for even Deniska spoke in a whisper, and only ventured to whip the bays and shout once the britzka had gone a quarter of a verst and, far behind, in place of the inn, only a single dim light remained visible.

Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

Who, then, was this elusive, mysterious Varlamov, of whom so much was said, whom Solomon despised, and whom even the beautiful countess had need of? Sitting on the box beside Deniska, the half-asleep Yegorushka was thinking of this very man. He had never seen him, but had very often heard of him and not infrequently pictured him in his imagination. He knew that Varlamov owned several tens of thousands of desyatinas of land, some hundred thousand sheep, and a great deal of money; of his way of life and occupations, Yegorushka knew only that he was forever "circling about these parts" and that he was always being sought.

Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда "кружился в этих местах" и что его всегда ищут.

Yegorushka had also heard a great deal at home about Countess Dranitskaya. She too owned several tens of thousands of desyatinas, many sheep, a stud farm, and a great deal of money, but she did not "circle about" – she lived at her own rich estate, about which acquaintances, and Ivan Ivanych, who had been to see the countess on business more than once, told many marvelous things; so, it was said, that in the countess’s drawing room, where portraits of all the Polish kings hung, there stood a large table clock in the shape of a cliff; on the cliff a golden horse reared up with diamond eyes, and on the horse sat a golden rider who, every time the clock struck, waved a saber to right and left. It was said, too, that twice a year the countess gave a ball, to which gentry and officials from the whole province were invited, and to which even Varlamov came; all the guests drank tea from silver samovars, ate every manner of extraordinary thing (for instance, in winter, at Christmas, raspberries and strawberries were served), and danced to music that played day and night...

Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не "кружилась", а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь...

"And how beautiful she is!" thought Yegorushka, recalling her face and her smile.

"А какая она красивая!" – думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

Kuzmichov, too, was probably thinking about the countess, for when the britzka had gone some two versts, he said:

Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

"And doesn’t that Kazimir Mikhailych fleece her nicely! The year before last, when I was buying wool from her, remember, he made some three thousand off my purchase alone."

– Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

"What else is to be expected of a Pole," said Father Christopher.

– От ляха иного и ждать нельзя, – сказал о. Христофор.

"And she hardly grieves over it. Say what you like, she’s young and foolish. There’s nothing but wind in her head!"

– А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

For some reason Yegorushka wanted to think only of Varlamov and the countess, and especially of the latter. His sleepy mind had given up entirely on ordinary thoughts, grew hazy, and retained only fabulous, fantastic images – which have this convenience, that of themselves, without any effort on the part of the one thinking them, they are born in the mind, and themselves vanish without a trace, if one only gives the head a good shake; and besides, everything around did not dispose one to ordinary thoughts. To the right the hills grew dark, seeming to screen off something unknown and terrible; to the left the whole sky above the horizon was flooded with a crimson glow, and it was hard to tell whether a fire was burning somewhere or the moon was about to rise. The distance was visible, as by day, but its tender lilac coloring, dimmed by the evening haze, had vanished, and the whole steppe hid itself in mist, like Moisei Moiseich’s children under the blanket.

Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами – стоит только хорошенько встряхнуть головой – исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

On July evenings and nights the quails and corncrakes no longer call, the nightingales no longer sing in the wooded gullies, there is no scent of flowers, and yet the steppe is still beautiful and full of life. No sooner has the sun set and mist wrapped the earth than the day’s anguish is forgotten, all is forgiven, and the steppe breathes easily with its broad chest. As though, because the grass cannot see its own old age in the darkness, a merry, youthful chirring rises up in it such as never happens by day: crackling, whistling, scraping, steppe basses, tenors, and trebles – all mingling into one continuous, monotonous drone, under which it is good to remember things, and to grieve. The monotonous chirring lulls one like a cradle song; you drive along and feel yourself falling asleep, but then from somewhere comes the abrupt, anxious cry of a sleepless bird, or some indefinite sound is heard, like a voice, something like a surprised "a-a!", and drowsiness weighs down the eyelids again. Or, it might happen, you drive past a little gully where there are bushes, and hear how a bird that the steppe folk call the sleep-owl cries out to someone: "Sleep! sleep! sleep!" – while another laughs, or dissolves in hysterical weeping: that is an owl. For whom they cry, and who listens to them on this plain, God knows, but there is much sorrow and complaint in their cry... There is a scent of hay, of dried grass, and of belated flowers, but the smell is thick, cloyingly sweet, and tender.

В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты – всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного "а-а!", и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: "Сплю! сплю! сплю!", а другая хохочет или заливается истерическим плачем – это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы... Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

Through the haze everything can be seen, but it is hard to make out the color and the outline of things. Nothing appears to be what it is. You drive along and suddenly see, ahead, right by the road, a silhouette standing, like a monk; it does not stir, it waits, and seems to be holding something in its hands... Is it not a robber? The figure draws nearer, grows larger, now it is level with the britzka, and you see that it is not a person at all, but a solitary bush or a large stone. Such motionless figures, as though lying in wait for someone, stand upon the hills, hide behind the burial mounds, peer out from the wild grass, and all of them resemble people, and arouse suspicion.

Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках... Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

But when the moon rises, the night grows pale and languid. The haze is as if it had never been. The air is transparent, fresh, and warm; everything is clearly visible on every side, and one can even make out the separate stalks of wild grass beside the road. Skulls and stones are visible far off. The suspicious figures resembling monks look blacker still against the bright background of the night, and seem grimmer. More and more often, amid the monotonous chirring, disturbing the still air, someone’s surprised "a-a!" is heard, and the cry of a sleepless or delirious bird. Broad shadows pass over the plain as clouds pass over the sky, and in the incomprehensible distance, if one gazes into it long enough, misty, fantastic shapes rise up and pile one upon another... It is a little uncanny. But then one glances at the pale green sky strewn with stars, on which there is not a cloud, not a blemish, and understands why the warm air stands motionless, why nature is on her guard and afraid to stir: she is fearful, and grudges losing even a single instant of life. It is only at sea, and on the steppe at night when the moon is shining, that one can judge the unbounded depth and boundlessness of the sky. It is fearsome, beautiful, and caressing; it gazes languorously and beckons to itself, and from its caress the head grows dizzy.

А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное "а-а!" и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы... Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

You drive on for an hour, two hours... Along the way a silent old burial mound comes into view, or a stone woman, set up God knows by whom or when; a night bird flies noiselessly over the earth, and little by little steppe legends come to mind, tales told by people met along the road, the stories of the nanny from the steppe, and all that one has managed oneself to see and to grasp with one’s own soul. And then, in the chirring of the insects, in the suspicious figures and the burial mounds, in the deep sky, in the moonlight, in the flight of the night bird – in everything one sees and hears, there begins to be sensed a triumph of beauty, of youth, the flowering of strength and a passionate thirst for life; the soul gives its answer to the beautiful, stern homeland, and one longs to fly over the steppe together with the night bird. And in that triumph of beauty, in that excess of happiness, one feels a tension and an anguish, as though the steppe were aware that she is solitary, that her riches and her inspiration perish uselessly for the world, unsung by anyone and needed by no one, and through the joyful drone one hears her wistful, hopeless call: a singer! a singer!

Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

"Whoa! Greetings, Panteley! All well?"

– Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

"Thank God, Ivan Ivanych!"

– Слава богу, Иван Иваныч!

"You haven’t seen Varlamov, lads?"

– Не видали, ребята, Варламова?

"No, we haven’t."

– Нет, не видали.

Yegorushka woke and opened his eyes. The britzka stood still. To the right, far ahead along the road, stretched a wagon-train, with people moving about it. All the carts, loaded as they were with great bales of wool, looked very tall and swollen, while the horses looked small and short-legged.

Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади – маленькими и коротконогими.

"So it seems we’re off to the Molokan’s now!" Kuzmichov was saying loudly. "The Jew said Varlamov’s spending the night at the Molokan’s. In that case, farewell, lads! God be with you!"

– Так мы, значит, теперь к молокану поедем! – громко говорил Кузьмичов. – Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

"Farewell, Ivan Ivanych!" several voices answered.

– Прощайте, Иван Иваныч! – ответило несколько голосов.

"Here’s what, lads," Kuzmichov said briskly, "why don’t you take my boy along with you! What use is it, him knocking about with us for nothing? Sit him on a bale, Panteley, and let him ride along at his ease, and we’ll catch up. Off you go, Yegor! Go on, it’s nothing!.."

– Вот что, ребята, – живо сказал Кузьмичов, – вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

Yegorushka climbed down from the box. Several hands caught him up, lifted him high, and he found himself on something big, soft, and slightly damp with dew. Now it seemed to him that the sky was close to him, and the earth far away.

Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

"Hey, take your little coat!" Deniska shouted from somewhere far below.

– Эй, возьми свою пальтишку! – крикнул где-то далеко внизу Дениска.

The coat and a little bundle, tossed up from below, fell down beside Yegorushka. Not wanting to think of anything, he quickly put the bundle under his head, covered himself with the coat, and, stretching his legs out to their full length, shivering from the dew, laughed with pleasure.

Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

"Sleep, sleep, sleep..." he thought.

"Спать, спать, спать..." – думал он.

"Now mind you devils don’t go hurting him!" came Deniska’s voice from below.

– Вы же, черти, его не забижайте! – послышался снизу голос Дениски.

"Farewell, lads! God be with you!" shouted Kuzmichov. "I’m counting on you!"

– Прощайте, братцы! С богом! – крикнул Кузьмичов. – Я на вас надеюсь!

"Don’t you worry, Ivan Ivanych!"

– Будьте покойны, Иван Иваныч!

Deniska clicked at the horses, the britzka gave a squeal and rolled off, but no longer along the road – off to one side somewhere. For two minutes it was quiet, as though the wagon-train had fallen asleep, and only the clanging of the bucket tied to the back of the britzka could be heard, dying away little by little in the distance. But then someone at the head of the train shouted:

Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

"Kiryukha, get mo-o-ving!"

– Кирюха, тро-о-гай!

The foremost cart creaked, then the next, then a third... Yegorushka felt the cart beneath him sway and creak as well. The train had started. Yegorushka took a firmer hold with his hand of the rope that bound the bale, laughed once more with pleasure, felt in his pocket to be sure the gingerbread was there, and began falling asleep just as he usually fell asleep at home in his bed...

Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий... Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели...

When he woke, the sun was already rising; a burial mound screened it from view, but the sun, straining to splash its light over the world, drove its rays intently in every direction and flooded the horizon with gold. It seemed to Yegorushka that it was not in its proper place, since yesterday it had risen behind his back, while today it was much farther to the left... And the whole countryside was unlike yesterday’s. There were no more hills; everywhere one looked stretched an endless, brown, cheerless plain; here and there small burial mounds rose upon it, and yesterday’s rooks were flying about. Far ahead the belfries and huts of some village showed white; it being Sunday, the Khokhols were sitting at home, baking and boiling – this was plain from the smoke that rose from every chimney and hung over the village in a bluish, transparent veil. Between the huts, and beyond the church, a river showed blue, and past it the distance grew hazy. But nothing was so unlike yesterday as the road. Something extraordinarily wide, sweeping, and heroic stretched across the steppe in place of a road: a grey band, well worn and thick with dust like any road, but many dozens of sazhens across. Its sheer expanse aroused bewilderment in Yegorushka and set him on fabulous thoughts. Who travels upon it? Who has need of such a breadth? It made no sense, and seemed strange. One might well think that on Russian soil there still survived huge, wide-striding men, like Ilya Muromets and Nightingale the Robber, and that heroic steeds had not yet died out. Yegorushka, looking at the road, pictured some half-dozen tall chariots racing abreast, of the kind he had seen in pictures in his sacred history book; these chariots, each harnessed to six wild, frenzied horses, raised clouds of dust to the sky with their tall wheels, and were driven by men such as one might only dream of, or conjure up in fabulous thoughts. And how well such figures would have suited the steppe and the road, had they only existed!

Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее... Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили – это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

Along the right side of the road, the whole way, stood telegraph poles strung with two wires. Growing smaller and smaller, they vanished behind the huts and greenery near the village, then reappeared in the lilac distance as tiny, slender little sticks, like pencils stuck in the ground. On the wires sat hawks, kestrels, and crows, gazing indifferently at the moving wagon-train.

По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

Yegorushka lay on the very last cart, and so could see the whole train. There were some twenty carts in the train in all, with one driver to every three carts. Near the last cart, where Yegorushka lay, walked an old man with a grey beard, as thin and short as Father Christopher, but with a face bronzed by the sun, stern, and pensive. It may well be that this old man was neither stern nor pensive, but his red eyelids and long, sharp nose gave his face a stern, dry expression, of the kind found in people accustomed to thinking always of serious matters, and alone. Like Father Christopher, he wore a wide-brimmed hat, though not a gentleman’s – his was of felt, brown, and more like a truncated cone than a proper hat. His feet were bare. Probably from a habit acquired in cold winters, when more than once, no doubt, he had had to freeze beside the wagon-train, he kept slapping his thighs as he walked and stamping his feet. Noticing that Yegorushka had woken, he glanced at him and said, shrugging as if from cold:

Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

"Ah, awake, young fellow! You’d be Ivan Ivanych’s son, then?"

– А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

"No, his nephew..."

– Нет, племянник...

"Ivan Ivanych’s? And here I’ve gone and taken off my boots, hopping about barefoot. My legs ache, chilled through, and without boots it’s freer... Freer, young fellow... That is, without the boots... So, his nephew, then? He’s a good man, no harm in him... God give him health... No harm at all... I’m speaking of Ivan Ivanych, that is... Off to the Molokan’s... Oh Lord, have mercy!"

– Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее... Слободнее, молодчик... То есть без сапогов-то... Значит, племянник? А он хороший человек, ничего... Дай бог здоровья... Ничего... Я про Ивана Иваныча-то... К молокану поехал... О, господи, помилуй!

The old man spoke as though it were very cold, with pauses, and without quite opening his mouth; and his labial consonants came out poorly, as though he stumbled over them, his lips seeming frozen. Addressing Yegorushka, he did not smile once, and seemed stern.

Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

Farther on, past two carts, walked a man with a whip in his hand, in a long reddish coat, a cap, and boots with their tops fallen down. This one was not old, some forty years of age. When he turned his head, Yegorushka saw a long red face with a sparse, goatish little beard and a spongy lump beneath the right eye. Besides this quite unsightly lump, he had another distinguishing mark that caught the eye at once: he held the whip in his left hand, while with his right he waved about as though conducting an invisible choir; now and again he tucked the whip under his arm and conducted with both hands, humming something to himself under his breath.

Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока. Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

The driver walking behind him made up a long, straight-lined figure, with strongly sloping shoulders and a back flat as a board. He held himself upright, as though marching, or as though he had swallowed a ramrod; his arms did not swing but hung down like straight sticks, and he walked in some wooden fashion, after the manner of toy soldiers, scarcely bending his knees and striving to make each step as wide as he could; so that when the old man, or the owner of the spongy lump, took two steps, he managed only one, and it seemed as though he walked slower than all the rest and fell behind. His face was bound up with a rag, and something like a monk’s skullcap perched on his head; he wore a short Ukrainian jacket, patched all over, and wide blue trousers tucked into bast shoes.

Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

Those who walked farther off Yegorushka no longer examined. He lay face down, picked a little hole in the bale, and, for want of anything better to do, began twisting little threads out of the wool. The old man walking below turned out not to be so stern and serious as one might have judged from his face. Once he had begun talking, he did not leave off.

Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

"Where might you be off to?" he asked, stamping his feet.

– Ты куда же едешь? – спросил он, притопывая ногами.

"To study," answered Yegorushka.

– Учиться, – ответил Егорушка.

"To study? Aha... Well, may the Heavenly Queen help you. Just so. One mind is good, but two are better. To one man God gives one mind, to another two minds, and to some even three... To some even three, that’s the truth... One mind, the one his mother bore him with, another from learning, and a third from a good life. So then, brother, it’s a fine thing if a man has three minds. Such a one finds it easier not only to live, but even to die. Dying, that is... And die we all shall, every one of us."

– Учиться? Ага... Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то... А помрем все как есть.

The old man scratched his forehead, glanced up at Yegorushka with his red eyes, and went on:

Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

"Maxim Nikolaich, a squire from near Slavyanoserbsk, last year sent his boy off to school too. I don’t know how he’s getting on with his studies, but the boy’s a good one, no harm in him... God give them health, fine people. Yes, he too sent him off to school... In Slavyanoserbsk there’s no such institution, that is, to bring a body up to real learning. There isn’t... And the town’s a good one, no harm to it... There’s an ordinary school there, for common folk, but for the higher sort of learning, there’s nothing of that... Nothing, that’s the truth. What’s your name, then?"

– Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший... Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье... В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету... А город ничего, хороший... Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету... Нету, это верно. Тебя как звать?

"Yegorushka."

– Егорушка.

"So, Yegory, then... Of the Holy Great Martyr Yegory the Victory-Bearer, the twenty-third of April. And my own holy name is Panteley... Panteley, son of Zakhar, Kholodov... We’re Kholodovs, we are. I myself am a native, you might have heard, of Tim, in Kursk province. My brothers went and registered as townsmen and work at a trade in the city, but I stayed a peasant... Remained a peasant. Some seven years back I went back there... home, that is. I was in the village, and in the town too... In Tim, I mean, I was. Then, thank God, everyone was alive and well, but now I don’t know... Maybe some have died... And it’s about time to die, seeing as everyone’s old, some even older than myself. Death’s nothing, it’s a good thing really, only, of course, one oughtn’t to die without repentance. There’s no worse evil than a sudden death. A sudden death’s a joy to the devil. And if you want to die with repentance, so that, that is, there’ll be no bar against you at the gates of God’s mansions, pray to the Holy Great Martyr Varvara. She’s an intercessor. That she is, that’s the truth... Because God in the heavens gave her just that station, so that, that is, every soul should have the full right to entreat her about repentance."

– Стало быть, Егорий... Святого великомученика Егория Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей... Пантелей Захаров Холодов... Мы Холодовы будем... Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик... Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда... домой то есть. И в деревне был, и в городе... В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю... Может, кто и помер... А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуще лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно... Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

Panteley muttered on, seemingly untroubled as to whether Yegorushka was listening or not. He spoke listlessly, to himself, neither raising nor lowering his voice, but in a short space managed to tell a great deal. All he told consisted of scraps with very little connection between them, and quite uninteresting to Yegorushka. Perhaps he spoke only in order, now in the morning, after a night spent in silence, to make a spoken check of his own thoughts – whether they were all still at home. Having finished with repentance, he fell again to talking of some Maxim Nikolaevich from near Slavyanoserbsk:

Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

"Yes, sent his boy off... Sent him, that’s the truth..."

– Да, повез парнишку... Повез, это верно...

One of the drivers walking far ahead suddenly darted from his place, ran off to the side, and began lashing at the ground with his whip. He was a tall, broad-shouldered man of about thirty, fair-haired, curly, and, by the look of him, very strong and healthy. Judging by the movement of his shoulders and his whip, and by the greed his whole posture betrayed, he was beating something living. Another driver ran up to him, a short, thickset fellow with a bushy black beard, dressed in a waistcoat and a shirt worn loose over his trousers. This one burst into a bass, coughing laugh and shouted:

Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

"Lads, Dymov’s killed a snake! God’s truth!"

– Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

There are people whose intelligence one can judge accurately from their voice and their laugh. The black-bearded one belonged precisely to such fortunate souls: in his voice and his laugh one sensed an impenetrable stupidity. Having finished his thrashing, fair-haired Dymov hooked something off the ground with his whip and, laughing, flung it toward the carts – something that looked like a rope.

Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

"That’s no snake, that’s a grass snake," someone shouted.

– Это не змея, а уж, – крикнул кто-то.

The man walking woodenly, his face bound up in a rag, strode quickly to the dead snake, glanced at it, and threw up his stick-like arms.

Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

"You convict!" he cried out in a dull, tearful voice. "What did you kill the grass snake for? What did it ever do to you, damn you? There, he’s gone and killed the grass snake! And what if someone did the same to you?"

– Каторжный! – закричал он глухим, плачущим голосом. – За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

"A grass snake oughtn’t to be killed, that’s the truth..." Panteley muttered placidly. "Oughtn’t to be... It’s no viper. It may look like a snake, but it’s a quiet, harmless creature... Fond of people, it is... The grass snake..."

– Ужа нельзя убивать, это верно... – покойно забормотал Пантелей. – Нельзя... Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная... Человека любит... Уж-то...

Dymov and the black-bearded one probably felt some shame at this, for they burst out laughing and, without answering the murmur of protest, ambled off lazily to their carts. As the last cart drew level with the place where the dead grass snake lay, the man with the bound-up face, standing over the snake, turned to Panteley and asked in a tearful voice:

Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

"Grandad, now, what did he kill the grass snake for?"

– Дед, ну за что он убил ужика?

His eyes, as Yegorushka now made out, were small and dull, his face grey, sickly, and somehow dull as well, while his chin was red and looked badly swollen.

Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

"Grandad, now, what did he kill it for?" he repeated, walking along beside Panteley.

– Дед, ну за что убил? – повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

"A foolish man, his hands itch, that’s why he killed it," the old man answered. "And a grass snake oughtn’t to be beaten... That’s the truth... Dymov, it’s well known, is a mischief-maker, kills whatever comes to hand, and Kiryukha didn’t stand up for it. He ought to have stood up for it, but there he goes – ha-ha-ha, ho-ho-ho... And you, Vasya, don’t take it to heart... Why take it to heart? They’ve killed it, well, God be with them... Dymov’s a mischief-maker, and Kiryukha’s a fool, and there’s nothing to be done... Foolish people, they don’t understand, well, God be with them. Now Emelyan, he’d never touch what he oughtn’t. Never, that’s the truth... Because he’s an educated man, and they’re fools... Emelyan, that is... He wouldn’t touch it."

– Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, – ответил старик. – А ужа бить нельзя... Это верно... Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он – ха-ха-ха, да хо-хо-хо... А ты, Вася, не серчай... Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними... Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума... Ничего... Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно... Потому человек образованный, а они глупые... Емельян-то... Он не тронет.

The driver in the reddish coat with the spongy lump, who had been conducting his invisible choir, hearing his name, stopped, and, waiting until Panteley and Vasya drew level with him, walked on alongside them.

Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

"What’s the talk about?" he asked in a hoarse, choked voice.

– О чем разговор? – спросил он сиплым, придушенным голосом.

"Why, Vasya here’s taking it to heart," said Panteley. "I’m telling him this and that, so he won’t take it to heart, that is... Eh, my legs, aching, chilled through! E-eh! They’ve taken to itching, in honor of Sunday, the Lord’s own holiday!"

– Да вот Вася серчает, – сказал Пантелей. – Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит... Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

"That’s from the walking," Vasya remarked.

– Это от ходьбы, – заметил Вася.

"No, lad, no... Not from the walking. When I walk, it seems easier; but when I lie down and warm up – that’s my death. Walking’s easier on me."

– Не, паря, не... Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь – смерть моя. Ходить мне вольготней.

Emelyan, in his reddish coat, came in between Panteley and Vasya and took to waving his hand about, as though the two of them were about to sing. Having waved a little, he dropped his hand and gave a hopeless grunt.

Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

"I’ve no voice left!" he said. "A downright calamity! All night and all morning I keep hearing that triple ’Lord, have mercy’ that we sang at the Marinovsky wedding; it sits there in my head and in my throat... I feel as though I could sing it, and yet I can’t! No voice!"

– Нету у меня голосу! – сказал он. – Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное "Господи, помилуй", что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке... так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

He was silent a moment, thinking something over, and went on:

Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

"Fifteen years I was in the choir, in the whole of the Lugansk works there was maybe no one had such a voice as mine, but ever since – devil take it – I took a dip in the Donets three years back, I haven’t been able to hold a single note clean. Chilled my throat through. And for me, without a voice, it’s the same as for a working man without a hand."

– Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

"That’s the truth," Panteley agreed.

– Это верно, – согласился Пантелей.

"As I see it about myself, I’m a lost man and nothing more."

– Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

At that moment Vasya happened to catch sight of Yegorushka. His eyes grew moist and even smaller.

В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

"And here’s a young gentleman riding along with us too!" he said, and covered his nose with his sleeve, as if suddenly bashful. "What a fine coachman he’ll make! Stay on with us, you can ride with the train, hauling wool."

– И паничек с нами едет! – сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. – Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

The notion of a young gentleman and a coachman being combined in one body evidently struck him as very curious and witty, for he giggled loudly and went on developing the thought. Emelyan too glanced up at Yegorushka, but only in passing and coldly. He was occupied with his own thoughts, and had it not been for Vasya, he would not have noticed Yegorushka’s presence at all. Not five minutes had passed before he was waving his hand again, and then, describing to his companions the beauties of the wedding "Lord, have mercy," which had come back to him in the night, tucked the whip under his arm and waved with both hands.

Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального "Господи, помилуй", которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

A verst from the village the train stopped by a well with a crane. Lowering his bucket into the well, black-bearded Kiryukha lay belly-down on the well-frame and thrust his shaggy head, shoulders, and part of his chest into the dark opening, so that Yegorushka could see only his short legs, barely touching the ground; catching sight far below, at the bottom of the well, of the reflection of his own head, he was delighted, and burst into a foolish, bass laugh, and the well’s echo answered him in kind; when he stood up, his face and neck were red as calico. Dymov ran up first to drink. He drank laughing, often breaking off from the bucket to tell Kiryukha something funny, then choked, and, loudly, for the whole steppe to hear, uttered some five foul words. Yegorushka did not understand the meaning of such words, but that they were bad ones he knew very well. He knew of the aversion which his family and acquaintances silently felt for them, and, without himself knowing why, shared this feeling, having grown used to thinking that only drunk and unruly people enjoyed the privilege of uttering such words aloud. He recalled the killing of the grass snake, listened to Dymov’s laugh, and felt something like hatred for the man. And as if on purpose, Dymov at that very moment caught sight of Yegorushka, who had climbed down from the cart and was walking toward the well; he laughed loudly and shouted:

За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

"Lads, the old man’s given birth to a boy in the night!"

– Братцы, старик ночью мальчишку родил!

Kiryukha choked with his bass laugh. Someone else laughed too, and Yegorushka flushed and decided once and for all that Dymov was a very wicked man.

Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

Fair-haired, curly-headed, bareheaded, his shirt unbuttoned at the chest, Dymov looked handsome and extraordinarily strong; in his every movement one saw the mischief-maker and strongman who knew his own worth. He worked his shoulders, set his hands on his hips, talked and laughed louder than anyone, and carried himself as though about to lift something very heavy with one hand and astonish the whole world by it. His reckless, mocking gaze slid over the road, over the train, and over the sky, settling nowhere, and seemed to be searching for someone else to kill out of sheer idleness, and something to laugh at. By all appearances he feared no one, constrained himself in nothing, and very likely cared not in the least what Yegorushka thought of him... But Yegorushka already hated with his whole soul that fair head, that clean face, that strength; he listened to his laugh with disgust and fear, and cast about for some abusive word to fling at him in revenge.

Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки... А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

Panteley too went up to the bucket. He took out of his pocket a small green lamp-glass, wiped it with a rag, dipped it into the bucket and drank, then dipped it once more, wrapped the glass back in the rag, and put it away in his pocket again.

Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

"Grandad, why do you drink out of a lamp-glass?" Yegorushka wondered.

– Дед, зачем ты пьешь из лампадки? – удивился Егорушка.

"Some drink from the bucket, and some from the lamp-glass," the old man answered evasively. "Each in his own way... You drink from the bucket, well, and drink to your health..."

– Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, – ответил уклончиво старик. – Каждый по-своему... Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье...

"My little dove, my darling beauty," Vasya suddenly began, in a tender, tearful voice. "My little dove!"

– Голубушка моя, матушка-красавица, – заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. – Голубушка моя!

His eyes were fixed on the distance, grown moist and smiling, and his face took on the same expression it had worn earlier, when he had looked at Yegorushka.

Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

"Who’s that meant for?" asked Kiryukha.

– Кому это ты? – спросил Кирюха.

"The little vixen, mother dear... lying on her back and playing, just like a little dog..."

– Лисичка-матушка... легла на спину и играет, словно собачка...

Everyone began peering into the distance, searching with their eyes for the fox, but found nothing. Only Vasya saw something with his dim, grey little eyes, and was delighted by it. His eyesight, as Yegorushka became convinced later on, was strikingly sharp. He saw so well that the bare, brown steppe was for him always full of life and meaning. He needed only to peer into the distance to make out a fox, a hare, a bustard, or some other creature keeping itself well away from people. It is no great feat to see a fleeing hare or a flying bustard – that much anyone crossing the steppe might see – but not everyone is granted to see wild creatures in their own home life, when they are not running, not hiding, and not glancing anxiously about them. Vasya, though, saw foxes at play, hares washing themselves with their paws, bustards preening their wings, little bustards drumming out their mating calls. Thanks to such sharpness of sight, besides the world that everyone saw, Vasya had another world of his own, closed to everyone else, and probably a very fine one, for when he looked and marveled at it, it was hard not to envy him.

Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву – это видел всякий, проезжавший степью, – но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои "точки". Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

When the train moved on again, the church bells began ringing for the liturgy.

Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

The train made camp apart from the village, on the riverbank. The sun blazed as fiercely as the day before, the air stood still and dreary. On the bank stood several willows, but their shade fell not on the land but on the water, where it was wasted, while beneath the carts it was stifling and dull. The water, blue because the sky was reflected in it, beckoned enticingly.

Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила к себе.

The driver Stepka, whom Yegorushka only now noticed, an eighteen-year-old Ukrainian boy in a long shirt, beltless, and in wide trousers loose at the ankle that flapped as he walked like flags, quickly undressed, ran down the steep little bank, and plunged into the water. He dived three times, then swam on his back and closed his eyes with pleasure. His face smiled and puckered, as though it were ticklish, and painful, and funny, all at once.

Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

On a hot day, when there is nowhere to escape the heat and the closeness, the splash of water and the loud breathing of a bathing man strike the ear like fine music. Dymov and Kiryukha, watching Stepka, quickly undressed and, one after the other, with loud laughter and in eager anticipation of the pleasure, tumbled into the water. And the quiet, modest little river rang with snorting, splashing, and shouting. Kiryukha coughed, laughed, and shouted as though someone were trying to drown him, while Dymov chased after him, trying to catch him by the leg.

В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

"Heh-heh-heh!" he shouted. "Catch him, hold him!"

– Ге-ге-ге! – кричал он. – Лови, держи его!

Kiryukha laughed and reveled in it, but the expression on his face was just what it had been on dry land: foolish, dumbfounded, as though someone had crept up on him unseen from behind and struck him on the head with the blunt side of an axe. Yegorushka undressed too, but instead of going down the little bank, took a run and flew off from a height of a sazhen and a half. Describing an arc through the air, he fell into the water, sank deep, but did not touch the bottom; some force, cold and pleasant to the touch, caught him up and carried him back to the surface. He came up and, snorting, blowing bubbles, opened his eyes; but the sun lay reflected on the river right by his face. First blinding sparks, then rainbows and dark spots swam before his eyes; he hurried to dive again, opened his eyes underwater, and saw something murky green, like the sky on a moonlit night. Again the same force, allowing him neither to touch bottom nor to linger in the cool, carried him up; he surfaced and drew such a deep breath that it grew roomy and fresh not only in his chest but even in his stomach. Then, meaning to get everything he possibly could out of the water, he allowed himself every luxury: he lay on his back and luxuriated, splashed, tumbled about, swam on his stomach, and on his side, and on his back, and treading water – as he pleased, until he tired himself out. The far bank was thickly overgrown with reeds, golden in the sun, and the reed-flowers, in lovely clusters, bent down toward the water. In one spot the reeds trembled, bowed under their flowers, and gave off a crackling sound – that was Stepka and Kiryukha "tearing" for crayfish.

Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная на ощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую – как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск – то Степка и Кирюха "драли" раков.

"A crayfish! Look, lads, a crayfish!" Kiryukha shouted triumphantly, and indeed showed a crayfish.

– Рак! Гляди, братцы: рак! – закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

Yegorushka swam toward the reeds, dived, and began groping about among the reed roots. Fumbling in the thin, slimy mud, he felt something sharp and unpleasant – a crayfish too, perhaps – but at that moment someone caught him by the leg and pulled him up. Choking and coughing, Yegorushka opened his eyes and saw before him the wet, laughing face of the mischief-maker Dymov. The mischief-maker was breathing hard and, to judge by his eyes, wanted to go on with his pranks. He held Yegorushka fast by the leg and had already raised his other hand to seize him by the neck, but Yegorushka, with disgust and fear, as though squeamish, and afraid the strongman would drown him, tore himself free and cried out:

Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

"Fool! I’ll give it to you in the face!"

– Дурак! Я тебе в морду дам!

Feeling that this was not enough to express his hatred, he thought a moment and added:

Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

"Scoundrel! Son of a bitch!"

– Мерзавец! Сукин сын!

But Dymov, as though nothing had happened, no longer paid Yegorushka any mind, and swam toward Kiryukha, shouting:

А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

– Hey-hey-hey! Let’s catch fish! Boys, let’s catch fish!

– Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

– Why not? – agreed Kiryukha. – There must be plenty of fish here...

– А что ж? – согласился Кирюха. – Должно, тут много рыбы...

– Styopka, run to the village, ask the peasants for a seine net!

– Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

– They won’t give one!

– Не дадут!

– They will! Just ask them! Tell them, for Christ’s sake, since we’re pilgrims, after all.

– Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно – странники.

– That’s true!

– Это верно!

Styopka climbed out of the water, dressed quickly, and without his cap, his wide baggy trousers flapping, ran off to the village. After the collision with Dymov, the water had lost all its charm for Yegorushka. He climbed out and began to dress. Panteley and Vasya sat on the steep bank with their feet hanging down, watching the bathers. Emelyan stood naked knee-deep in the water right by the bank, holding on to the grass with one hand so as not to fall, and stroking himself with the other. With his bony shoulder blades, the bruise under his eye, hunched over and plainly afraid of the water, he made a comical figure. His face was serious, stern; he looked at the water angrily, as though about to scold it for having once given him a chill in the Donets and taken away his voice.

Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

– Why don’t you bathe? – Yegorushka asked Vasya.

– А ты отчего не купаешься? – спросил Егорушка у Васи.

– Oh, just... don’t care for it... – answered Vasya.

– А так... Не люблю... – ответил Вася.

– Why is your chin so swollen?

– Отчего это у тебя подбородок распух?

– It hurts... I worked at a match factory, young master... The doctor said that’s what makes my jaw swell up like this. The air there is bad. Three other lads besides me had their jaws swell up too, and one of them had his rot clean away.

– Болит... Я, паничек, на спичечной фабрике работал... Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

Styopka soon came back with the seine. Dymov and Kiryukha, from their long time in the water, had turned purple and grown hoarse, but they set about the fishing eagerly all the same. First they went along the deep part, by the reeds; there the water came up to Dymov’s neck, and over the short Kiryukha’s head entirely; the latter kept choking and blowing bubbles, while Dymov, snagging on the prickly roots, kept falling and tangling himself in the net, and the two of them floundered and made a great commotion, so that their fishing came to nothing but mischief.

Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

– Too deep, – wheezed Kiryukha. – You won’t catch a thing!

– Глыбоко, – хрипел Кирюха. – Ничего не поймаешь!

– Don’t yank it, damn you! – shouted Dymov, trying to get the net into proper position. – Hold it with your hands!

– Не дергай, чёрт! – кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. – Держи руками!

– You won’t catch anything there! – Panteley shouted to them from the bank. – You’re only scaring off the fish, fools! Move over to the left! It’s shallower there!

– Тут вы не поймаете! – кричал им с берега Пантелей. – Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

Once a big fish flashed above the net; everyone gasped, and Dymov struck the water with his fist at the spot where it had vanished, and his face showed vexation.

Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

– Ah! – cried Panteley, stamping his feet. – Missed the chikamas! Got away!

– Эх! – крикнул Пантелей и притопнул ногами. – Прозевали чикамаса! Ушел!

Moving to the left, Dymov and Kiryukha gradually made their way into the shallows, and there the real fishing began. They waded some three hundred paces from the wagons; one could see them, silent, barely moving their legs, trying to keep as deep as possible and as close to the reeds, hauling the net along, and how, to frighten the fish and drive it into the net, they beat the water with their fists and rustled about in the reeds. From the reeds they would go toward the other bank, drag the net there, and then, looking disappointed, lifting their knees high, walk back to the reeds again. They talked about something, but it was impossible to hear what. The sun scorched their backs, the flies bit, and their bodies went from purple to crimson. Behind them, bucket in hand, his shirt tucked up under his arms and held in his teeth by the hem, walked Styopka. After every successful catch he would lift some fish up, flashing it in the sun, and shout:

Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем – не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

– Look at this chikamas! There’s five of them like this already!

– Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

One could see how, each time they pulled the net out, Dymov, Kiryukha, and Styopka rummaged for a long while in the mud, putting some things into the bucket, throwing others away; now and then, when something flopped about in the net, they would pass it from hand to hand, examine it curiously, and then throw it away too...

Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь лопавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали...

– What’s there? – they shouted to them from the bank.

– Что там? – кричали им с берега.

Styopka answered something, but his words were hard to make out. Now he climbed out of the water and, holding the bucket in both hands, forgetting to let down his shirt, ran toward the wagons.

Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

– It’s full already! – he shouted, breathing hard. – Bring another one!

– Уже полное! – кричал он, тяжело дыша. – Давайте другое!

Yegorushka peered into the bucket: it was full; out of the water poked the ugly snout of a young pike, and around it crayfish and small fish squirmed. Yegorushka thrust his hand to the bottom and stirred up the water; the pike disappeared beneath the crayfish, and in its place a perch and a tench floated up. Vasya peered into the bucket too. His eyes turned oily and his face grew tender, just as it had when he saw the fox. He took something out of the bucket, brought it to his mouth, and began to chew. A crunching sound was heard.

Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

– Brothers, – marveled Styopka, – Vaska’s eating a gudgeon alive! Ugh!

– Братцы, – удивился Степка, – Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

– It’s not a gudgeon, it’s a bobyrik, – Vasya answered placidly, continuing to chew.

– Это не пискарь, а бобырик, – покойно ответил Вася, продолжая жевать.

He took a little fish tail out of his mouth, looked at it tenderly, and put it back in again. While he chewed and crunched with his teeth, it seemed to Yegorushka that he was looking not at a person but at something else. Vasya’s puffy chin, his dull eyes, his uncommonly sharp sight, the fish tail in his mouth, and the tenderness with which he chewed the gudgeon, made him look like an animal.

Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

Yegorushka grew bored near him. And besides, the fishing was over now. He walked around by the wagons, thought a while, and out of boredom trudged off toward the village.

Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

A little while later he was already standing in the church, and, resting his forehead on someone’s back that smelled of hemp, listening to the singing in the choir. The liturgy was already drawing to a close. Yegorushka understood nothing of the church singing and was indifferent to it. He listened a little, yawned, and began studying the backs of heads and necks. In one head, red-haired and wet from a recent bathe, he recognized Emelyan. The back of his head was cropped close, higher than was usual, and the temples too were shaved higher than they should have been, and Emelyan’s red ears stuck out like two burdock leaves, and seemed to feel out of place. Looking at that head and those ears, Yegorushka thought, for some reason, that Emelyan was probably very unhappy. He remembered his conducting, his hoarse voice, his timid look while bathing, and felt a strong pity for him. He wanted to say something kind.

Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

– I’m here! – he said, tugging at his sleeve.

– А я здесь! – сказал он, дернув его за рукав.

People who sing tenor or bass in a choir, especially those who have had occasion even once in their lives to conduct, grow used to looking at boys sternly and unsociably. They do not lose this habit even later, when they cease to be choristers. Turning to Yegorushka, Emelyan looked at him from under his brows and said:

Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо. Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

– Don’t play the fool in church!

– Не балуйся в церкви!

Yegorushka then made his way forward, closer to the iconostasis. There he saw some interesting people. In front of everyone, on the right side, on a carpet, stood a certain gentleman and lady. Behind them stood a chair each. The gentleman was dressed in a freshly pressed suit of tussore silk, stood motionless like a soldier saluting, and held his blue, clean-shaven chin high. His stiff collars, the blueness of his chin, his small bald patch, and his cane all conveyed a great sense of dignity. From an excess of dignity his neck was strained, and his chin was pulled upward with such force that his head seemed ready, at any moment, to tear loose and fly upward. The lady, stout and elderly, in a white silk shawl, held her head tilted to one side and looked as though she had just done someone a favor and wanted to say: "Oh, please don’t trouble yourself to thank me! I don’t care for that..." Around the carpet stood a dense wall of Khokhols.

Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: "Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю..." Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

Yegorushka went up to the iconostasis and began kissing the local icons. Before each image he unhurriedly made a full prostration, and without getting up from the ground, glanced back at the people, then rose and kissed the icon. Touching his forehead to the cold floor gave him great pleasure. When the watchman came out of the altar with long snuffers to put out the candles, Yegorushka jumped quickly up from the ground and ran to him.

Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

– Have they already given out the communion bread? – he asked.

– Раздавали уж просфору? – спросил он.

– No, no... – the watchman muttered sullenly. – Nothing here for you...

– Нету, нету... – угрюмо забормотал сторож. – Нечего тут...

The liturgy was over. Yegorushka walked unhurriedly out of the church and went wandering about the square. In his time he had seen no small number of villages, squares, and peasants, and everything that now met his eye held no interest for him whatever. For want of anything else to do, if only to kill some time, he went into a shop over whose doors hung a wide strip of red calico. The shop consisted of two spacious, poorly lit halves: in one, dry goods and groceries were sold, while in the other stood barrels of tar and harnesses hung from the ceiling; from that second half came the pleasant smell of leather and tar. The floor of the shop had been sprinkled with water; whoever had sprinkled it was, no doubt, a great dreamer and freethinker, for it was all covered over with patterns and cabalistic signs. Behind the counter, leaning his belly against the desk, stood a well-fed shopkeeper with a broad face and a round beard, apparently a Great Russian. He was drinking tea with his sugar held between his teeth, and after every sip let out a deep sigh. His face expressed complete indifference, but in every sigh one could hear: "Just you wait, I’ll show you!"

Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: "Ужо погоди, задам я тебе!"

– Give me a kopeck’s worth of sunflower seeds! – Yegorushka addressed him.

– Дай мне на копейку подсолнухов! – обратился к нему Егорушка.

The shopkeeper raised his eyebrows, came out from behind the counter, and poured a kopeck’s worth of sunflower seeds into Yegorushka’s pocket, using an empty pomade jar for a measure. Yegorushka did not want to leave. He spent a long time examining the boxes of gingerbread, thought a while, and asked, pointing at the small Vyazma gingerbreads, on which rust had come out from long standing:

Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

– How much for these gingerbreads?

– Почем эти пряники?

– A kopeck the pair.

– Копейка пара.

Yegorushka took out of his pocket the gingerbread the Jewish woman had given him the day before, and asked:

Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

– And how much would these be, then?

– А такие пряники у тебя почем?

The shopkeeper took the gingerbread in his hand, looked it over on all sides, and raised one eyebrow.

Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

– These? – he asked.

– Такие? – спросил он.

Then he raised the other eyebrow, thought a moment, and answered:

Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

– Three kopecks the pair...

– Три копейки пара...

A silence fell.

Наступило молчание.

– Whose are you? – asked the shopkeeper, pouring himself more tea from a red copper teapot.

– Вы чьи? – спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

– Ivan Ivanych’s nephew.

– Племянник Ивана Иваныча.

– There are all sorts of Ivan Ivanyches, – the shopkeeper sighed; he looked past Yegorushka’s head toward the door, was silent a moment, and asked: – Care for some tea?

– Иваны Иванычи разные бывают, – вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: – Чайку не желаете ли?

– If you like... – Yegorushka agreed, with some reluctance, though he felt a strong longing for his morning tea.

– Пожалуй... – согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

The shopkeeper poured him a glass and handed it to him along with a nibbled lump of sugar. Yegorushka sat down on a folding stool and began to drink. He wanted to ask, besides, how much a pound of sugared almonds cost, and had just begun on the subject when a customer came in, and the proprietor, setting his glass aside, turned to business. He led the customer into the half that smelled of tar, and talked with him at length about something. The customer, a man evidently very stubborn and close-mouthed, kept shaking his head the whole time in a sign of disagreement, and backing toward the door. The shopkeeper won him over to something and began pouring oats for him into a large sack.

Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

– Is that oats? – the customer said sorrowfully. – That’s not oats, that’s chaff, fit for the hens to laugh at... No, I’ll go to Bondarenko!

– Хиба це овес? – сказал печально покупатель. – Це не овес, а полова, курам на смих... Ни, пиду к Бондаренку!

When Yegorushka got back to the river, a small fire was smoking on the bank. The wagoners were cooking themselves dinner. Standing in the smoke was Styopka, stirring the pot with a large notched spoon. A little way off, their eyes red from the smoke, sat Kiryukha and Vasya, cleaning fish. Before them lay the net, covered in mud and weeds, on which fish glittered and crayfish crawled about.

Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

Emelyan, lately back from church, sat beside Panteley, waving his hand and humming, barely audibly, in his hoarse little voice: "To Thee we sing..." Dymov was wandering about among the horses.

Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: "Тебе поем..." Дымов бродил около лошадей.

Having finished cleaning the fish, Kiryukha and Vasya gathered the fish and the live crayfish into the bucket, rinsed them, and tipped the whole lot out of the bucket into the boiling water.

Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

– Put in some fat? – asked Styopka, skimming off the foam with his spoon.

– Класть сала? – спросил Степка, снимая ложкой пену.

– What for? The fish will give off its own juice, – answered Kiryukha.

– Зачем? Рыба свой сок пустит, – ответил Кирюха.

Before taking the pot off the fire, Styopka poured in three handfuls of millet and a spoonful of salt; finally, he tasted it, smacked his lips, licked the spoon, and gave a satisfied grunt – meaning the porridge was ready.

Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул – это значило, что каша уже готова.

Everyone except Panteley sat down around the pot and set to work with their spoons.

Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

– Here! Give the lad a spoon! – Panteley remarked sternly. – I dare say he wants to eat too!

– Вы! Дайте парнишке ложку! – строго заметил Пантелей. – Чай, небось, тоже есть хочет!

– Our food’s peasant food!.. – sighed Kiryukha.

– Наша еда мужицкая!.. – вздохнул Кирюха.

– And peasant food will do him good, so long as he has the appetite for it.

– И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

Yegorushka was given a spoon. He began to eat, not sitting down but standing right by the pot, looking into it as into a pit. The porridge smelled of fishy dampness, and now and then a fish scale turned up among the millet; the crayfish could not be caught with a spoon, and the diners fished them straight out of the pot with their hands; Vasya in particular made no bones about it, dipping into the porridge not only his hands but his sleeves as well. Still, the porridge seemed very tasty to Yegorushka, and reminded him of the crayfish soup his mother used to make at home on fasting days. Panteley sat off to one side, chewing bread.

Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

– Grandfather, why aren’t you eating? – Emelyan asked him.

– Дед, а ты чего не ешь? – спросил его Емельян.

– I don’t eat crayfish... Nasty things! – said the old man, and turned away with disgust.

– Не ем я раков... Ну их! – сказал старик и брезгливо отвернулся.

While they ate, a general conversation went on. From it Yegorushka gathered that all his new acquaintances, for all the difference in their ages and characters, had one thing in common that made them alike: they were all people with a splendid past and a very poor present; of their past they all, to a man, spoke with rapture, while toward the present they were nearly contemptuous. A Russian loves to remember but does not love to live; Yegorushka did not yet know this, but before the porridge was finished he had come to believe firmly that the people sitting around the pot were people wronged and slighted by fate. Panteley told how in the old days, before the railways, he used to go with the wagon trains to Moscow and to Nizhny, and earned so much that he did not know where to put the money. And what merchants there had been in those days, what fish, how cheap everything had been! Now, though, the roads had grown shorter, the merchants stingier, the people poorer, bread dearer, everything had shrunk and grown petty in the extreme. Emelyan said that he had once sung in the choir at the Lugansk works, had had a remarkable voice and read music beautifully, but now he had turned into a peasant and lived off his brother’s charity, who sent him out with his horses and took half his earnings for it. Vasya had once worked at a match factory; Kiryukha had lived as a coachman with good people and was reckoned the best driver of a three-horse team in the whole district. Dymov, the son of a well-to-do peasant, had lived for his own pleasure, caroused, and known no grief, but no sooner had he turned twenty than his strict, stern father, wishing to accustom him to work and fearing he would grow spoiled at home, began sending him off carting as a hired hand. Only Styopka said nothing, but even from his beardless face one could see that he too had once lived far better than now.

Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

Recalling his father, Dymov stopped eating and frowned. He looked round at his companions from under his brows and let his gaze rest on Yegorushka.

Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

– You there, heathen, take off your cap! – he said roughly. – Is it right to eat with your cap on? And calling yourself a gentleman, too!

– Ты, нехристь, сними шапку! – сказал он грубо. – Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

Yegorushka took off his hat and said not a word, but he no longer tasted the porridge and did not hear how Panteley and Vasya spoke up for him. In his breast a heavy anger stirred against the bully, and he resolved that, come what may, he would do him some harm.

Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

After dinner everyone trudged off to the wagons and dropped down into the shade.

После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

– Grandfather, will we set off soon? – Yegorushka asked Panteley.

– Дед, скоро мы поедем? – спросил Егорушка у Пантелея.

– When God grants it, then we’ll go... Can’t go now, it’s hot... Ah, Lord, Thy will be done, Mistress of Heaven... Lie down, lad!

– Когда бог даст, тогда и поедем... Сейчас не поедешь, жарко... Ох, господи твоя воля, владычица... Ложись, парнишка!

Soon snoring could be heard from under the wagons. Yegorushka thought of going back to the village again, but thought better of it, yawned, and lay down beside the old man.

Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

The wagon train stood by the river the whole day and set off again as the sun was going down.

Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

Once more Yegorushka lay on the bale, the wagon creaked and swayed softly, below him Panteley walked along, stamping his feet, slapping his thighs, and muttering; in the air, just as the day before, the music of the steppe chirred.

Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

Yegorushka lay on his back and, his hands under his head, gazed up at the sky. He saw the evening glow catch fire, and then fade away; the guardian angels, screening the horizon with their golden wings, were settling in for the night; the day had passed safely, and now a quiet, peaceful night had come, and they could sit at ease in their homes in heaven... Yegorushka saw how, little by little, the sky darkened and a haze settled over the earth, and how the stars lit up, one after another.

Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе... Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

When you gaze for a long time at the deep sky without taking your eyes away, your thoughts and your soul somehow merge into a sense of loneliness. You begin to feel yourself irreparably alone, and everything you had once thought near and dear becomes infinitely distant and worthless. The stars that have looked down from the sky for thousands of years already, the incomprehensible sky itself and the haze, indifferent to the brief life of man, when you are left with them face to face and try to grasp their meaning, weigh upon the soul with their silence; there comes to mind that loneliness which awaits each of us in the grave, and the essence of life seems desperate, terrible...

Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной...

Yegorushka thought of his grandmother, who now slept in the cemetery under the cherry trees; he remembered how she had lain in her coffin with copper coins on her eyes, how they had then covered her with the lid and lowered her into the grave; he recalled too the muffled thud of clods of earth against the lid... He pictured his grandmother in the narrow, dark coffin, abandoned by everyone and helpless. His imagination painted how his grandmother suddenly wakes and, not understanding where she is, knocks on the lid, calls for help, and, at last, worn out with terror, dies again. He imagined dead his mother, Father Christopher, Countess Dranitskaya, Solomon. But however he tried to imagine himself in the dark grave, far from home, abandoned, helpless, and dead, he could not manage it; for himself personally he could not allow the possibility of dying, and felt that he would never die...

Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку... Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет...

And Panteley, whose time to die was already near, walked below and held a roll call of his own thoughts.

А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

– Nothing to it... good masters... – he muttered. – Took the lad off to be schooled, and how he’s getting on there, nobody hears... In Slavyanoserbsk, I tell you, there’s no such institution as brings a boy to great learning... None, that’s the truth... But the lad’s a good one, nothing wrong with him... He’ll grow up, he’ll help his father. You, Yegory, are little now, but when you’re big you’ll feed your father and mother. That’s how God ordained it... Honor thy father and thy mother... I had children of my own once, but they burned up... And my wife burned, and the children... That’s true, the hut caught fire one night around Epiphany... I wasn’t home myself, I’d gone to Oryol. To Oryol... Marya ran out into the street, but remembered the children were asleep in the hut, ran back, and burned with the children... Yes... The next day they found nothing but little bones.

– Ничего... хорошие господа... – бормотал он. – Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то... В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить... Нету, это верно... А парнишка хороший, ничего... Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено... Чти отца твоего и матерь твою... У меня у самого были детки, да погорели... И жена сгорела, и детки... Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба... Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел... Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками... Да... На другой день одни только косточки нашли.

Around midnight the wagoners and Yegorushka were again sitting around a small fire. While the weeds were catching, Kiryukha and Vasya went off for water somewhere down in a little gully; they vanished into the darkness, but the whole time one could hear them clanking their buckets and talking, so the gully could not have been far off. The light from the fire lay on the ground in a big flickering patch; though the moon was shining too, beyond the red patch everything seemed impenetrably black. The light struck the wagoners full in the eyes, and they could see only a part of the high road; in the darkness, barely visible, in the shape of hills of indeterminate form, the wagons with their bales and the horses showed dimly. Twenty paces from the fire, at the edge of the road by the field, stood a wooden grave cross, leaning to one side. Yegorushka, back before the fire was lit, when one could still see far off, had noticed that just such an old, leaning cross stood on the other side of the high road.

Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

Having come back with the water, Kiryukha and Vasya filled the pot to the brim and set it on the fire. Styopka, with the notched spoon in hand, took his place in the smoke by the pot and, gazing thoughtfully at the water, began waiting for the foam to appear. Panteley and Emelyan sat side by side, silent, thinking about something. Dymov lay on his belly, his head propped on his fists, looking at the fire; Styopka’s shadow leapt across him, so that his handsome face was now covered in darkness, now suddenly flared up... Kiryukha and Vasya wandered off a little way, gathering weeds and bark for the fire. Yegorushka, his hands in his pockets, stood near Panteley and watched the fire eating the grass.

Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало... Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

Everyone was resting, thinking about something, glancing now and then at the cross, over which red patches leapt. There is something sad, dreamlike, and in the highest degree poetic about a lone grave in the steppe... One can hear how it keeps silent, and in that silence one senses the presence of the soul of the unknown man lying beneath the cross. Is that soul at peace in the steppe? Does it not grieve on a moonlit night? And the steppe around the grave seems sad, dreary, and pensive, the grass more sorrowful, and it seems the crickets cry more subdued... And there is no passerby who does not remember the lonely soul and look back at the grave, until it is left far behind and covered over by the haze...

Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое... Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней... И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою...

– Grandfather, why does that cross stand there? – asked Yegorushka.

– Дед, зачем это крест стоит? – спросил Егорушка.

Panteley looked at the cross, then at Dymov, and asked:

Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

– Mikola, isn’t this, by chance, the place where the mowers killed the merchants?

– Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

Dymov reluctantly raised himself on one elbow, looked at the road, and answered:

Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

– That’s the very place...

– Оно самое...

A silence fell. Kiryukha crackled some dry grass, crushed it into a lump, and thrust it under the pot. The fire flared up brighter; Styopka was enveloped in black smoke, and in the darkness the shadow of the cross ran along the road past the wagons.

Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

– Yes, they killed them... – Dymov said reluctantly. – Merchants, father and son, were driving along selling icons. They stopped not far from here at an inn, the one Ignat Fomin keeps now. The old man drank a bit too much and began boasting that he had a great deal of money on him. Merchants, as everyone knows, are a boastful lot, God forgive them... Can’t help but show off in front of the likes of us. And at that time some mowers happened to be spending the night at the inn. Well, they heard the merchant boasting, and they took note of it.

– Да, убили... – сказал нехотя Дымов. – Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог... Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

– Oh, Lord... Mistress of Heaven! – sighed Panteley.

– О, господи... владычица! – вздохнул Пантелей.

– The next day, at first light, – Dymov went on, – the merchants got ready for the road, and the mowers tagged along with them. "Let’s go together, your honor. More cheerful, and safer too, since it’s a lonely stretch here..." The merchants, so as not to damage the icons, drove at a walk, and that suited the mowers just fine...

– На другой день чуть свет, – продолжал Дымов, – купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. "Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое..." Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку...

Dymov got up on his knees and stretched.

Дымов стал на колени и потянулся.

– Yes, – he went on, yawning. – All was well enough, but as soon as the merchants reached this spot, the mowers set to cutting them down with their scythes. The son, a fine strapping fellow, snatched a scythe from one of them and set to cutting back... Well, of course, the mowers got the better of it, since there were eight of them. They cut the merchants up so there wasn’t a whole place left on their bodies; finished the job and dragged the two of them off the road, the father to one side, the son to the other. Opposite this cross, on the other side, there’s another cross... Whether it’s still standing, I don’t know... Can’t see it from here.

– Да, – продолжал он, зевая. – Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить... Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть... Цел ли – не знаю... Отсюда не видать.

– It’s standing, – said Kiryukha.

– Цел, – сказал Кирюха.

– They say afterward they found little money on them.

– Сказывают, денег потом нашли мало.

– Little, – confirmed Panteley. – Found about a hundred rubles.

– Мало, – подтвердил Пантелей. – Рублей сто нашли.

– Yes, and three of them died afterward too, because the merchant cut them up pretty badly with the scythe himself. Bled to death. One of them had his hand cut clean off by the merchant, and they say he ran some four versts without the hand, and they found him right by Kurikovo on a little hillock. Sitting on his haunches, head on his knees, as if lost in thought, and when they looked – there was no life in him, he’d died...

– Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал... Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели – в нем души нет, помер...

– They found him by the trail of blood... – said Panteley.

– По кровяному следу его нашли... – сказал Пантелей.

Everyone looked at the cross, and again a silence fell. From somewhere, probably from the gully, came the mournful cry of a bird: "Sleep! sleep! sleep!.."

Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: "Сплю! сплю! сплю!.."

– There are many wicked people in the world, – said Emelyan.

– Злых людей много на свете, – сказал Емельян.

– Many, many! – Panteley confirmed, and drew closer to the fire, with an expression as though he were growing uneasy. – Many, – he went on, in a lowered voice. – I’ve seen more of them in my time than I could count... Wicked people, that is... I’ve seen many holy and righteous folk, but the sinful ones you couldn’t number... Save us and have mercy, Queen of Heaven... I remember once, some thirty years back, maybe more, I was driving a merchant from Morshansk. A fine merchant he was, a handsome-looking man, and well off... the merchant, that is... A good man, nothing wrong with him... So, we were on our way and stopped for the night at an inn. Now, inns in Russia aren’t what they are in these parts. There the yards are roofed over, something like cattle pens, or, say, like the threshing barns on the good estates. Only the barns are a bit taller. Well, we stopped, and all was well enough. My merchant was in a little room, I was with the horses, and everything as it should be. So, brothers, I said my prayers to God, meaning to go to sleep, and went to take a walk about the yard. And the night was dark, couldn’t see your hand before your face, might as well not look at all. I walked on a little, about as far as to the wagons here, say, and I see – a light glimmering. What’s this, I think? Seems the hosts had long since gone to bed, and besides me and the merchant there were no other lodgers... Where could a light come from? Doubt took hold of me... I went in closer... to the light, that is... Lord have mercy and save us, Queen of Heaven! I look, and there, right at ground level, is a little barred window... in the house, that is... I lay down on the ground and looked; and as I looked, a chill ran right through my whole body...

– Много, много! – подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. – Много, – продолжал он вполголоса. – Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо... Злых-то людей... Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть... Спаси и помилуй, царица небесная... Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах... купец-то... Хороший человек, ничего... Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу – огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было... Откуда огню быть? Взяло меня сумнение... Подошел я поближе... к огню-то... Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой... в доме-то... Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз...

Kiryukha, trying not to make a noise, thrust a handful of weeds into the fire. When the weeds stopped crackling and hissing, the old man went on.

Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

– I looked in there, and there was a cellar, a big one, dark and gloomy... A little lantern burning on a barrel. In the middle of the cellar stand some ten men in red shirts, sleeves rolled up, sharpening long knives... Aha! So, I think, we’ve fallen in with a gang, with robbers... What’s to be done? I ran to the merchant, woke him up quiet and said: "Now, merchant, don’t be frightened, but our business is bad... We’ve fallen, I say, into a den of robbers." His face changed and he asked: "Well, what are we to do now, Panteley? I’ve got a lot of orphans’ money on me... As for my soul, he says, that’s God’s affair, I’m not afraid to die, but, he says, it’s a terrible thing to lose the orphans’ money..." What’s a man to do? The gates were locked, nowhere to drive out, nowhere to go... If there’d been a fence, one could climb over a fence, but the yard was roofed over!.. – "Now, merchant, I say, don’t be afraid, but pray to God. Maybe the Lord won’t want to see the orphans wronged. You stay here, I say, and don’t let on, and meanwhile maybe I’ll think of something..."All right... I prayed to God, and God put an idea in my head... I climbed up onto my cart and quietly... quietly, so no one would hear, started pulling the straw off the thatch, made a hole, and climbed out. Out, that is... Then I jumped down off the roof and ran down the road as fast as I could go. I ran and ran, wore myself half to death... Maybe I ran some five versts at one go, maybe more... Thank God, I see – there’s a village. I ran up to a hut, started knocking at the window. "Good Christian folk, I say, such and such, don’t let a Christian soul be destroyed..." Woke everyone up... The peasants gathered and came with me... Some with rope, some with clubs, some with pitchforks... We broke down the gates of the inn and straight into the cellar... And the robbers had already sharpened their knives and were all set to cut the merchant’s throat. The peasants seized the whole lot of them, tied them up, and led them off to the authorities. The merchant, out of joy, gave them three hundred rubles, and gave me five gold pieces, and had my name written down in his prayer book. They say afterward they found no end of human bones in that cellar. Bones, that is... They’d been robbing folk, you see, and burying them, so there’d be no trace... Well, and after that they had them punished by the executioners at Morshansk.

– Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный... На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат... Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам... Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: "Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо... Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали". Он сменился с лица и спрашивает: "Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много... Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить..." Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти... Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. – "Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что..."Ладно... Помолился я богу, и наставил меня бог на ум... Взлез я на свой тарантас и тихонько... тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то... Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти... Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше... Благодарить бога, вижу – стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. "Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить..." Побудил всех... Собрались мужики и пошли со мной... Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами... Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал... А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-невидимо. Костей-то... Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было... Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

Panteley finished his story and looked round at his listeners. They were silent and looked at him. The water was already boiling, and Styopka was skimming off the foam.

Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

– Is the fat ready? – Kiryukha asked him in a whisper.

– Сало-то готово? – спросил его шепотом Кирюха.

– Wait a bit... Just a moment.

– Погоди маленько... Сейчас.

Styopka, not taking his eyes off Panteley, as though afraid the old man might start telling his story without him, ran off to the wagons; he soon came back with a small wooden bowl and began grinding up pig fat in it.

Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

– Another time I was driving with a merchant too... – Panteley went on, still in the same low voice, not blinking his eyes. – I remember his name to this day, Pyotr Grigoryich. A good man he was... the merchant, that is... We stopped the same way at an inn... He in a little room, I with the horses... The hosts, husband and wife, seemed like decent people, kindly enough, the workers too seemed all right, only, brothers, I couldn’t sleep, my heart felt something! It just felt it, and that’s that. And the gates were unlocked, and plenty of people about, but somehow it all felt frightening, ill at ease. Everyone had long since gone to sleep, it was already deep night, soon time to get up, and I lie there alone in my cart, not closing an eye, like some kind of owl. Only, brothers, this is it, I hear: tap! tap! tap! Someone creeping up to the cart. I put my head out, I look – there stands a peasant woman in nothing but her shift, barefoot... – "What is it, woman?" I say. And she’s trembling all over, this is it, there’s no face left on her... – "Get up, she says, good man! Trouble... Our hosts have thought up something wicked... They mean to do away with your merchant. I heard it myself, she says, how the master and mistress were whispering..." Well, no wonder my heart ached! – "And who are you, then?" I ask. – "I’m their cook, she says..." All right... I climbed out of the cart and went to the merchant. Woke him up and said: "Such and such, I say, Pyotr Grigoryich, things aren’t quite clean here... You’ll have time to sleep, your honor, but now, while there’s time, get dressed, I say, and away from harm while the going’s good..." He’d only just begun to dress when the door opened, and there you are... I look – Mother, Queen of Heaven! – in come the host and hostess and three of the workers... So the workers had been talked into it too... The merchant’s got plenty of money, so let’s divide it up, that was the idea... All five of them with long knives in their hands... Knives, that is... The host locked the door and said: "Pray, travelers, to God... And if, he says, you start shouting, we won’t even let you pray before you die..." Where’s the use in shouting? Our throats were so choked with fear there was no shouting in us... The merchant burst into tears and said: "Good Christian people! You, he says, have decided to kill me, because you’ve taken a fancy to my money. So be it, then, I’m not the first nor the last; many of us merchants have been done in at wayside inns before now. But why, he says, brothers, Christian folk, kill my driver too? What need has he to suffer for my money?" And he said it so pitifully! And the host says to him: "If, he says, we leave him alive, he’ll be the first to inform on us. It’s all the same, he says, whether we kill one or two. In for a penny, in for a pound... Pray to God, that’s all there is to it, no use talking!" The merchant and I knelt down side by side and set to praying to God. He remembered his children, and I, young as I still was then, wanted to live... We look at the icons, we pray, and so pitifully that even now it brings tears to my eyes... And the hostess, the woman, looks at us and says: "You, she says, are good people, don’t remember us ill in the next world and don’t pray to God against us, because we’re doing this out of want." We prayed and prayed, wept and wept, and God, it seems, heard us. Took pity, that is... Just as the host took the merchant by the beard, to draw the knife across his throat, all of a sudden someone knocks – bang! – on the window from the yard! We all just about jumped out of our skins, and the host’s hands dropped... Someone knocked on the window and shouted: "Pyotr Grigoryich, he shouts, are you here? Get ready, we’re going!" The hosts saw that someone had come for the merchant, got frightened, and off they bolted... And we, quick, out to the yard, harnessed up and – that was the last they saw of us...

– Ехал я в другой раз тоже с купцом... – продолжал Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. – Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек... купец-то... Остановились мы таким же манером на постоялом дворе... Он в комнатке, я при лошадях... Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу – стоит баба в одной рубахе, босая... – "Что тебе, говорю, бабочка?" А она вся трясется, это самое, лица на ей нет... – "Вставай, говорит, добрый человек! Беда... Хозяева лихо задумали... Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались..." Ну, недаром сердце болело! – "Кто же ты сама?" – спрашиваю. – "А я, говорит, ихняя стряпуха..." Ладно... Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: "Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто... Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха..." Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте... гляжу – мать царица! – входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника... Значит, и работников подговорили... Денег у купца много, так вот, мол, поделим... У всех у пятерых в руках по ножику длинному... По ножику-то... Запер хозяин на замок двери и говорит: "Молитесь, проезжие, богу... А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью..." Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут... Купец заплакал и говорит: "Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?" И так это жалостно говорит! А хозяин ему: "Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ... Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!" Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел... Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет... А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: "Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды". Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит... В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились... Постучал кто-то по окошку да как закричит: "Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!" Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги... А мы скорей на двор, запрягли и – только нас и видели...

– And who was it knocking at the window? – asked Dymov.

– Кто же это в окошко стучал? – спросил Дымов.

– At the window? Must have been God’s own angel or a saint. Because there was no one else it could’ve been... When we drove out of the yard, there wasn’t a single person on the street... God’s own doing!

– В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому... Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было... Божье дело!

Panteley told a bit more, and in all his stories the "long knives" played an equal role, and equally one felt invention in them. Whether he had heard these stories from someone else, or had made them up himself in the distant past and then, when his memory weakened, had mixed up what he had lived through with what he had invented and lost the ability to tell one from the other, who could say; but strange is this one thing, that now, and all the way along the road, whenever he had occasion to tell a story, he gave clear preference to inventions and never spoke of what he had actually lived through. Now Yegorushka took it all at face value and believed every word; afterward it would seem strange to him that a man who had traveled the length of Russia in his time, who had seen and known so much, a man whose wife and children had burned to death, should so devalue his own rich life that every time, sitting by the campfire, he either kept silent or spoke of things that had never happened.

Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль "длинные ножики" и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

Everyone was silent over the porridge, thinking about what they had just heard. Life is both terrible and wonderful, and so no matter what terrible tale is told across Russia, however much it is dressed up with robbers’ dens, long knives, and marvels, it will always echo in the listener’s soul as the plain truth, and only a man deeply versed in letters will glance at it with distrust – and even he will hold his tongue. The cross by the roadside, the dark bales, the open expanse, and the fate of the people gathered round the fire – all this in itself was so wondrous and terrible that the fantastical quality of the tall tale or fairy story grew pale and merged with life.

За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, – всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

They all ate from the pot, but Panteley sat apart by himself and ate his porridge from a little wooden bowl. His spoon, too, was not like the others’ – a cypress-wood spoon with a little cross on it. Yegorushka, looking at him, remembered the little glass of the icon-lamp and asked Styopka quietly:

Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

"Why does grandfather sit apart?"

– Зачем это дед особо сидит?

"He’s of the old faith," Styopka and Vasya answered in a whisper, and as they said it they had such a look on their faces as if they were speaking of some weakness or secret vice.

– Он старой веры, – ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

Everyone fell silent and thought. After the terrible stories no one wanted to talk of ordinary things any more. Suddenly, in the midst of the stillness, Vasya sat up straight and, fixing his dull eyes on one point, pricked up his ears.

Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

"What is it?" Dymov asked him.

– Что такое? – спросил его Дымов.

"Someone’s coming," Vasya answered.

– Человек какой-то идет, – ответил Вася.

"Where do you see him?"

– Где ты его видишь?

"There he is! You can just make him out, white..."

– Во-он он! Чуть-чуть белеется...

In the direction Vasya was looking nothing could be seen but darkness; everyone listened, but no footsteps could be heard.

Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

"Is he on the road?" asked Dymov.

– По шляху он идет? – спросил Дымов.

"No, across the field... Coming this way."

– Не, полем... Сюда идет.

A minute passed in silence.

Прошла минута в молчании.

"Maybe it’s the merchant buried here, out walking the steppe," said Dymov.

– А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, – сказал Дымов.

Everyone glanced at the cross, exchanged looks, and suddenly burst out laughing; they felt ashamed of their fright.

Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

"Why would he walk?" said Panteley. "It’s only those the earth won’t take who walk at night. But merchants, they’re all right... Merchants have taken the martyr’s crown..."

– Зачем ему гулять? – сказал Пантелей. – Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего... Купцы мученический венец приняли...

But now footsteps could be heard. Someone was walking hurriedly.

Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

"He’s carrying something," said Vasya.

– Что-то несет, – сказал Вася.

One could hear the grass rustling and the dry weeds crackling under the walker’s feet, but beyond the firelight no one could be seen. At last the footsteps sounded close by, someone coughed; the flickering light seemed to part, a veil fell from their eyes, and the carters suddenly saw a man before them.

Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

Whether it was the play of the fire, or because everyone wanted above all to make out this man’s face, but somehow it happened strangely that at their first glance at him everyone saw, before his face, before his clothes, his smile. It was a smile of extraordinary kindness, broad and soft, like that of a child just woken, one of those infectious smiles it is hard not to answer with a smile of one’s own. The stranger, once they made him out, proved to be a man of about thirty, plain-looking and in no way remarkable. He was a tall Ukrainian, long-nosed, long-armed, and long-legged; everything about him, in fact, seemed long, and only his neck was so short that it made him stoop. He was dressed in a clean white shirt with an embroidered collar, in white wide trousers and new boots, and beside the carters he looked quite the dandy. In his hands he held something large and white and, at first glance, strange, while over his shoulder peeped the muzzle of a gun, long as well.

Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

Stepping out of the darkness into the circle of light, he stopped dead and for half a minute looked at the carters as though he wanted to say: "Just look what a smile I have!" Then he stepped up to the fire, smiled more brightly still, and said:

Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: "Поглядите, какая у меня улыбка!" Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

"Bread and salt, brothers!"

– Хлеб да соль, братцы!

"Welcome, and kindly!" Panteley answered for all of them.

– Милости просим! – отвечал за всех Пантелей.

The stranger laid down by the fire what he had been carrying – it was a dead bustard – and greeted them once more.

Незнакомец положил около костра то, что держал в руках – это была убитая дрохва, – и еще раз поздоровался.

They all went up to the bustard and began examining it.

Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

"That’s a fine bird! What did you get it with?" asked Dymov.

– Важная птица! Чем это ты ее? – спросил Дымов.

"Buckshot... Birdshot won’t do, it won’t let you close... Buy it, brothers! I’ll let you have it for twenty kopecks."

– Картечью... Дробью не достанешь, не подпустит... Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

"And what use is it to us? Roasted it’s all right, but boiled it’s sure to be tough – you couldn’t bite it..."

– А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая – не укусишь...

"Ah, what a pity! Should’ve carried it to the gentry at the estate, they’d have given fifty kopecks – but it’s far, fifteen versts!"

– Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече – пятнадцать верст!

The stranger sat down, took off his gun, and laid it beside him. He seemed drowsy, languid, smiling, screwing up his eyes at the fire, and evidently thinking of something very pleasant. They gave him a spoon. He began to eat.

Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

"Who are you, then?" Dymov asked him.

– Ты кто сам? – спросил его Дымов.

The stranger did not hear the question; he did not answer and did not even glance at Dymov. Most likely this smiling man did not even taste the porridge, for he chewed somehow mechanically, lazily, raising the spoon to his mouth now quite full, now quite empty. He was not drunk, but something wild and reckless was stirring in his head.

Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

"I’m asking you: who are you?" Dymov repeated.

– Я тебя спрашиваю: ты кто? – повторил Дымов.

"Me?" the stranger roused himself. "Konstantin Zvonyk, from Rovnoye. Four versts from here."

– Я-то? – встрепенулся неизвестный. – Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

And, wishing from the very first to show that he was not a peasant like the rest, but something better, Konstantin hastened to add:

И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

"We keep a bee-yard and raise pigs."

– Мы пасеку держим и свиней кормим.

"Living with your father, or on your own?"

– При отце живешь, али сам?

"No, on my own now. Split off. This month, after Peter’s Day, I got married. A married man now!.. Eighteen days now since I was made lawful."

– Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

"That’s a fine thing!" said Panteley. "A wife’s no bad thing... That’s God’s blessing..."

– Хорошее дело! – сказал Пантелей. – Жена ничего... Это бог благословил...

"His young wife’s asleep at home, and here he is roaming the steppe," Kiryukha laughed. "What a fool!"

– Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, – засмеялся Кирюха. – Чудак!

Konstantin gave a start, as though someone had pinched him in the tenderest spot, laughed, and flushed...

Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул...

"But Lord, she’s not even home!" he said, quickly pulling the spoon from his mouth and looking round at everyone, joyful and astonished. "Not home! She’s gone to her mother’s for two days! I swear it, she’s gone, and here I am like an unmarried man..."

– Да господи, нету ее дома! – сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. – Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый...

Konstantin waved his hand and shook his head; he wanted to go on thinking, but the joy that lit up his face got in his way. As though it were uncomfortable to sit, he shifted into another position, laughed, and again waved his hand. It was shameful to bare his pleasant thoughts before strangers, but at the same time he could not help wanting to share his joy.

Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

"Gone to Demidovo, to her mother!" he said, blushing and shifting the gun to another spot. "Back tomorrow... Said she’d be home by dinner."

– Поехала в Демидово к матери! – сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. – Завтра вернется... Сказала, что к обеду назад будет.

"And you’re lonesome?" asked Dymov.

– А тебе скучно? – спросил Дымов.

"Lord, how could I not be? Not even a week married, and off she goes... Ah, and what a rascal she is, God strike me! She’s so good and fine there, such a laugher and a singer, a regular firecracker! With her my head just spins, and without her it’s as if I’d lost something, I wander the steppe like a fool. Since dinner I’ve been walking, I could cry out for help."

– Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала... А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

Konstantin rubbed his eyes, looked at the fire, and laughed.

Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

"You’re in love, then..." said Panteley.

– Любишь, значит... – сказал Пантелей.

"She’s so good and fine there," Konstantin repeated, not listening, "such a housekeeper, clever and sensible, you couldn’t find her like among simple folk in the whole province. Gone away... But she’s missing me too, I know it! I know that magpie! Said she’d be back tomorrow by dinner... And what a story it is!" Konstantin almost shouted, suddenly raising his voice and shifting his position, "now she loves me and misses me, but she didn’t want to marry me at all!"

– Там такая хорошая да славная, – повторил Константин, не слушая, – такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала... А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется... А ведь какая история! – почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, – теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

"Eat, why don’t you!" said Kiryukha.

– Да ты ешь! – сказал Кирюха.

"Didn’t want to marry me!" Konstantin went on, not listening. "Three years I struggled with her! I saw her at the fair in Kalachik, fell in love to the death, ready to climb the gallows... I’m in Rovnoye, she’s in Demidovo, twenty-five versts apart, and no way at all for me. I sent matchmakers to her, and she says: I don’t want to! Ah, you magpie! I tried this way and that, earrings, and gingerbread, and half a pood of honey – won’t have it! Now go argue with that. And if you think about it, what kind of match am I for her? She’s young, pretty, full of fire, and I’m old, going on thirty soon, and handsome too, I must say: a full spade beard, a face all over lumps. How could I match her! Except that we live well off, but then again the Vakhramenkos live well too. They keep three pairs of oxen and two hired men. I fell in love, brothers, and went out of my mind... Couldn’t sleep, couldn’t eat, my head full of thoughts, such a fog, God forbid! I wanted to see her, and she’s in Demidovo... And what do you think? God strike me, I’m not lying, three times a week I walked there on foot just to get a look at her. Dropped my work! Such a blindness came over me that I even wanted to hire myself out as a laborer in Demidovo, just to be nearer her. Wore myself out! My mother called in a wise-woman, my father took to beating me a good ten times. Well, three years I suffered, and I’d made up my mind: to the devil with it three times over, I’ll go to town and be a cabman... So, not fate! At Easter I went to Demidovo one last time, to have a look at her..."

– Не хотела за меня выходить! – продолжал Константин, не слушая. – Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай... Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хочу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда – не хочу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая – гвоздем, лицо чистое – всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел... Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове... И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики... Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть...

Konstantin threw back his head and burst into such a fine, merry laugh, as if he had just very cleverly played a trick on someone.

Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

"I look, and there she is by the river with the lads," he went on. "It made me angry... I called her aside and, maybe for a whole hour, said all sorts of words to her... She fell in love! Three years she didn’t love me, and for some words she fell in love!"

– Гляжу, она с парубками около речки, – продолжал он. – Взяло меня зло... Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова... Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

"What words?" asked Dymov.

– А какие слова? – спросил Дымов.

"Words? I don’t even remember... How could you remember? At the time it was like water out of a trough, without stopping to breathe: rat-a-tat-tat! But now I couldn’t get out a single word like that... Well, and she married me... Gone off now, the magpie, to her mother, and here I am without her on the steppe. Can’t sit at home. No strength for it!"

– Слова? И не помню... Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю... Ну, и пошла за меня... Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

Konstantin awkwardly freed his legs from under himself, stretched out on the ground and propped his head on his fists, then sat up again. Everyone now understood perfectly that this was a man in love and happy, happy to the point of anguish; his smile, his eyes, every movement expressed a languorous happiness. He could not find a place for himself and did not know what position to take or what to do so as not to be overwhelmed by the abundance of pleasant thoughts. Having poured out his soul before strangers, he at last settled down quietly and, gazing at the fire, fell to thinking.

Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

At the sight of a happy man everyone grew sad and wanted happiness too. Everyone fell to thinking. Dymov got up, paced quietly around the fire, and by his walk, by the movement of his shoulder blades, one could see that he was weary and out of sorts. He stood a while, looked at Konstantin, and sat down.

При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

The fire was already dying down. The light no longer flickered, and the red patch had narrowed and grown dim... And the faster the fire burned out, the more clearly the moonlit night showed itself. Now one could see the road in its full width, the bales, the shafts, the horses chewing; on the other side another cross stood out dimly...

А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело... И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест...

Dymov propped his cheek on his hand and quietly began to sing some mournful song. Konstantin smiled sleepily and joined in, in a thin little voice. They sang together for half a minute and fell silent... Yemelyan roused himself, moved his elbows, and stirred his fingers.

Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли... Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

"Brothers," he said imploringly. "Let’s sing something sacred!"

– Братцы, – сказал он умоляюще. – Давайте споем что-нибудь божественное!

Tears came to his eyes.

Слезы выступили у него на глазах.

"Brothers!" he repeated, pressing his hand to his heart. "Let’s sing something sacred!"

– Братцы! – повторил он, прижимая руку к сердцу. – Давайте споем что-нибудь божественное!

"I don’t know how," said Konstantin.

– Я не умею, – сказал Константин.

Everyone refused; then Yemelyan began to sing alone. He waved both arms, nodded his head, opened his mouth, but from his throat came only a hoarse, soundless breath. He sang with his hands, his head, his eyes, and even with his swollen cheek, sang passionately and with pain, and the harder he strained his chest to wrest out even one note, the more soundless his breathing became...

Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание...

Boredom took hold of Yegorushka too, as it had of everyone else. He went to his own cart, climbed up onto a bale, and lay down. He looked at the sky and thought about the happy Konstantin and his wife. Why do people marry? What are women for, in this world? Yegorushka asked himself vague questions and thought that a man must surely be happy if a gentle, cheerful, beautiful woman lived beside him always. For some reason Countess Dranitskaya came to his mind, and he thought that it would probably be very pleasant to live with such a woman; he might even, with pleasure, have married her, had it not been so shameful. He remembered her eyebrows, her pupils, her carriage, her watch with the little horseman on it... The quiet, warm night was descending on him and whispering something in his ear, and it seemed to him that it was that beautiful woman bending over him, looking at him with a smile and wanting to kiss him...

Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на атом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником... Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать...

Of the fire there remained only two small red eyes, growing smaller and smaller. The carters and Konstantin sat around them, dark and motionless, and it seemed there were now far more of them than before. Both crosses were equally visible, and far, far away, somewhere on the high road, a red light glowed – someone else, too, most likely, was cooking porridge.

От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек – тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

"Our Mother Russia is head of all the world!" Kiryukha suddenly sang out in a wild voice, choked, and fell silent. The steppe echo caught up his voice and carried it on, and it seemed as if sheer foolishness itself went rolling across the steppe on heavy wheels.

"Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!" – запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

"Time to go!" said Panteley. "Get up, lads."

– Время ехать! – сказал Пантелей. – Вставай, ребята.

While they harnessed the horses, Konstantin walked among the carts, marveling at his wife.

Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

"Farewell, brothers!" he cried, as the train moved off. "Thank you for the bread and salt! And now I’ll go back to my fire. No strength to stay away!"

– Прощайте, братцы! – крикнул он, когда обоз тронулся. – Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

And soon he vanished into the murk, and for a long time one could hear him walking off toward where the light glowed, to tell strangers of his happiness.

И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

When Yegorushka woke the next day, it was early morning; the sun had not yet risen. The train stood still. Some man in a white cap and a suit of cheap gray cloth, sitting on a Cossack pony beside the very foremost cart, was talking about something with Dymov and Kiryukha. Ahead, some two versts from the train, long, low barns and houses with tiled roofs showed white; near the houses no yards or trees could be seen.

Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

"Grandfather, what village is that?" asked Yegorushka.

– Дед, какая это деревня? – спросил Егорушка.

"That, young fellow, is the Armenian farmsteads," answered Panteley. "Armenians live there. Decent people... the Armenians."

– Это, молодчик, армянские хутора, – отвечал Пантелей. – Тут армяшки живут. Народ ничего... армяшки-то.

The man in gray finished talking with Dymov and Kiryukha, reined in his pony, and looked at the farmsteads.

Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

"What things one sees, just think!" sighed Panteley, also looking at the farmsteads and shivering in the morning chill. "He sent a man to the farm for some paper or other, and he doesn’t come back... Should’ve sent Styopka!"

– Экие дела, подумаешь! – вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. – Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет... Степку послать бы!

"Grandfather, who is that?" asked Yegorushka.

– Дед, а кто это? – спросил Егорушка.

"Varlamov."

– Варламов.

Good Lord! Yegorushka jumped up quickly, got up on his knees, and stared at the white cap. In the small, gray little man, shod in big boots, sitting on an unremarkable-looking horse and talking with the peasants at an hour when all decent people were still asleep, it was hard to recognize the mysterious, elusive Varlamov, whom everyone was seeking, who was always "circling about" and who had far more money than Countess Dranitskaya.

Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда "кружится" и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

"It’s nothing, a good man..." Panteley was saying, looking at the farmsteads. "God grant him health, a fine gentleman... Varlamov, that is, Semyon Alexandrych... Men like that, brother, are what the earth stands on. That’s the truth... The cocks haven’t even crowed yet, and he’s already up... Another man would still be asleep, or sitting at home chattering with guests, and here he is, the whole day out on the steppe... Circling about... That one won’t let a thing slip past him... No, indeed! A fine fellow..."

– Ничего, хороший человек... – говорил Пантелей, глядя на хутора. – Дай бог здоровья, славный господин... Варламов-то, Семен Александрыч... На таких людях, брат, земля держится. Это верно... Петухи еще не поют, а он уж на ногах... Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу... Кружится... Этот уж не упустит дела... Не-ет! Это молодчина...

Varlamov did not take his eyes off the farmstead and was saying something; the pony shifted impatiently from foot to foot.

Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

"Semyon Alexandrych," Panteley called out, taking off his hat, "let me send Styopka! Yemelyan, shout to him to send Styopka!"

– Семен Александрыч, – крикнул Пантелей, снимая шляпу, – дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

But now, at last, a rider broke away from the farmstead. Leaning hard to one side and waving his whip above his head, as if trick-riding and wanting to astonish everyone with his bold horsemanship, he flew toward the train swift as a bird.

Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

"That’ll be one of his overseers," said Panteley. "He’s got them, overseers, maybe a hundred of them, or even more."

– Это, должно, его объездчик, – сказал Пантелей. – У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

Drawing level with the foremost cart, the rider reined in his horse and, taking off his cap, handed Varlamov some little book. Varlamov took several papers out of the book, read them, and called out:

Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

"And where’s Ivanchuk’s note?"

– А где же записка Иванчука?

The rider took the book back, looked over the papers, and shrugged; he began saying something, evidently making excuses and asking leave to ride back to the farmstead once more. The pony suddenly began to shift about, as though Varlamov had grown heavier. Varlamov shifted too.

Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

"Get out of here!" he shouted angrily, and swung his whip at the rider.

– Пошел вон! – крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

Then he turned his horse back and, examining the papers in the book, rode at a walk along the train. As he was drawing near the last cart, Yegorushka strained his eyes to get a better look at him. Varlamov was already old. His face, with its small gray beard, a plain, Russian, sunburnt face, was red, wet with dew, and covered with fine blue veins; it expressed the same businesslike dryness as Ivan Ivanych’s face, the same businesslike fanaticism. And yet what a difference one felt between him and Ivan Ivanych! On Uncle Kuzmichov’s face, alongside the businesslike dryness, there was always worry and fear that he would not find Varlamov, would be late, would miss a good price; nothing of the kind, nothing proper to small and dependent people, could be seen either on Varlamov’s face or in his figure. This man made prices himself, sought no one out, and depended on no one; however ordinary his appearance, in everything about him, even in the way he held his whip, one felt a consciousness of strength and habitual power over the steppe.

Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

Riding past Yegorushka, he did not glance at him; only the pony deigned to notice Yegorushka, looking at him with big, foolish eyes, and even that indifferently. Panteley bowed to Varlamov; he noticed it and, without taking his eyes off the papers, said with a lisp:

Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

"Good day to you, old fellow."

– Здгаствуй, стагик!

Varlamov’s conversation with the rider and the swing of his whip evidently made a crushing impression on the whole train. Everyone’s face grew serious. The rider, disconcerted by the powerful man’s anger, stood bareheaded by the foremost cart, the reins hanging loose, silent, as if he could not believe the day had begun so badly for him.

Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

"A harsh old man..." Panteley muttered. "Lord, how harsh! But he’s all right, a good man... Won’t wrong you for nothing... All right..."

– Крутой старик... – бормотал Пантелей. – Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек... Не обидит задаром... Ничего...

Having looked over the papers, Varlamov thrust the book into his pocket; the pony, as though it had read his thoughts, without waiting for a command, started and dashed off along the high road.

Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

VII

And on the following night as well the carters made camp and cooked porridge. This time, from the very start, a vague melancholy hung over everything. It was close and stifling; everyone drank a great deal and could not quench their thirst. The moon rose deep red and sullen, as though sick; the stars, too, seemed to frown, the haze was thicker, the distance murkier. Nature seemed to sense something and to be in torment.

И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

By the fire there was none of the previous evening’s liveliness and talk. Everyone was bored and spoke listlessly, unwillingly. Panteley only sighed, complained of his legs, and kept bringing up the subject of a sudden death.

У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

Dymov lay on his stomach, silent, chewing a straw; his face wore a look of disgust, as though the straw had a foul smell, angry and weary... Vasya complained that his jaw ached, and foretold bad weather; Yemelyan did not wave his arms but sat motionless, staring gloomily at the fire. Yegorushka, too, was in torment. Riding at a walking pace had worn him out, and his head ached from the heat of the day.

Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное... Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

When the porridge was ready, Dymov, out of boredom, began picking at his companions.

Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

"Sprawled out there, hotshot, first to grab the spoon!" he said, looking with spite at Yemelyan. "Greedy! Always the first to squeeze up to the pot. Was a choir singer, so now he thinks he’s a gentleman! There’s plenty of your kind of singer begging for alms along the high road!"

– Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! – сказал он, глядя со злобой на Емельяна. – Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает – барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

"What are you picking at me for?" asked Yemelyan, looking at him with spite too.

– Да ты что пристал? – спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

"For not shoving in first at the pot. Don’t think so much of yourself!"

– А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

"Fool, that’s all," Yemelyan wheezed. Knowing from experience how such talk usually ended, Panteley and Vasya stepped in and began urging Dymov not to quarrel for nothing.

– Дурак, вот и всё, – просипел Емельян. Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

"A singer..." the troublemaker would not let up, sneering contemptuously. "Anybody can sing like that. Sit yourself down on the church porch and sing: ’Give alms, for Christ’s sake!’ Ah, you lot!"

– Певчий... – не унимался озорник, презрительно усмехаясь. – Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: "Подайте милостыньки Христа ради!" Эх, вы!

Yemelyan said nothing. His silence had an irritating effect on Dymov. He looked at the former singer with even greater hatred and said:

Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

"I just don’t feel like tangling with you, or I’d show you how to think so much of yourself!"

– Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

"What are you pestering me for, you scoundrel?" Yemelyan flared up. "Am I touching you?"

– Да что ты ко мне пристал, мазепа? – вспыхнул Емельян. – Я тебя трогаю?

"What did you call me?" asked Dymov, straightening up, his eyes filling with blood. "What? I’m a scoundrel? Is that it? Well, then, take that! Go and look for it!"

– Как ты меня обозвал? – спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. – Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

Dymov snatched the spoon out of Yemelyan’s hands and flung it far off to one side. Kiryukha, Vasya, and Styopka jumped up and ran to look for it, while Yemelyan stared at Panteley, pleading and questioning. His face suddenly grew small, wrinkled, blinking, and the former singer began to cry like a child.

Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

Yegorushka, who had long since come to hate Dymov, felt the air suddenly grow unbearably close, felt the fire burning hot on his face; he wanted to run at once to the train, into the darkness, but the bully’s angry, bored eyes drew him in. Passionately wanting to say something deeply offensive, he stepped up to Dymov and said, choking:

Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

"You’re worse than any of them! I can’t stand you!"

– Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

After this he ought to have run back to the train, but he could not budge from the spot and went on:

После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

"In the next world you’ll burn in hell! I’ll complain to Ivan Ivanych! You mustn’t dare hurt Yemelyan!"

– На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

"Well, look at that!" Dymov grinned. "Every little piglet, milk not even dry on his lips yet, wants to lay down the law. What if I box your ear?"

– Тоже, скажи пожалуйста! – усмехнулся Дымов. – Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

Yegorushka felt that there was no longer any air to breathe; he – something that had never happened to him before – suddenly began shaking all over, stamped his feet, and cried out shrilly:

Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он – никогда с ним этого не было раньше – вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

"Beat him! Beat him!"

– Бейте его! Бейте его!

Tears spurted from his eyes; he felt ashamed, and, staggering, ran to the wagon train. What impression his cry had made he did not see. Lying on a bale and crying, he jerked his arms and legs and whispered:

Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

"Mama! Mama!"

– Мама! Мама!

And these people, and the shadows around the campfire, and the dark bales, and the distant lightning flashing every minute far off – all of it now seemed to him unfriendly and terrible. He was seized with dread and in despair asked himself how and why he had come to be in this unknown land, in the company of frightening peasants. Where were his uncle, Father Christopher, and Deniska now? Why were they so long in coming? Had they forgotten about him? At the thought that he was forgotten and abandoned to the mercy of fate, he grew cold and so uneasy that several times he was on the point of jumping down from the bale and running headlong, without looking back, along the road; but the memory of the dark, sullen crosses he would be sure to meet on the way, and the lightning flashing in the distance, held him back... And only when he whispered "Mama! Mama!" did it seem to grow a little easier...

И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, – всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его... И только когда он шептал: "мама! мама!" ему становилось как будто легче...

The wagoners, too, must have felt uneasy. After Yegorushka ran from the fire, they were silent for a long while at first, then began talking in low, muffled voices about something – that it was coming, and that they had better hurry and pack up and get away from it... They finished supper quickly, put out the fire, and silently began harnessing the horses. From their bustle and their clipped phrases one could tell they foresaw some misfortune.

Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него... Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

Before setting off, Dymov went up to Panteley and asked quietly:

Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

"What’s his name?"

– Как его звать?

"Yegory..." answered Panteley.

– Егорий... – ответил Пантелей.

Dymov set one foot on the wheel, took hold of the rope with which the bale was tied, and climbed up. Yegorushka saw his face and curly head. His face was pale, worn, and serious, but no longer showed any malice.

Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

"Yora!" he said quietly. "Here, hit me!"

– Ёра! – сказал он тихо. – На, бей!

Yegorushka looked at him in surprise; at that moment lightning flashed.

Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

"Go on, hit me!" Dymov repeated.

– Ничего, бей! – повторил Дымов.

And without waiting for Yegorushka to hit him or say anything to him, he jumped down and said:

И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

"I’m so bored!"

– Скушно мне!

Then, rolling from foot to foot and working his shoulder blades, he trudged lazily along the wagon train, repeating in a voice that was half tearful, half aggrieved:

Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

"I’m so bored! Lord! But don’t take offense, Yemelyan," he said, passing Yemelyan. "Our life is a wretched, savage thing!"

– Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, – сказал он, проходя мимо Емельяна. – Жизнь наша пропащая, лютая!

To the right lightning flashed, and, as though reflected in a mirror, it flashed again at once, far off.

Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

"Yegory, take this!" cried Panteley, holding up something big and dark from below.

– Егорий, возьми! – крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

"What is it?" asked Yegorushka.

– Что это? – спросил Егорушка.

"A mat! If it rains, you can cover yourself with it."

– Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

Yegorushka raised himself up and looked around. The distance had noticeably blackened and now blinked with a pale light more often than once a minute, like eyelids. Its blackness leaned to the right, as though under some weight.

Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

"Grandpa, will there be a storm?" asked Yegorushka.

– Дед, гроза будет? – спросил Егорушка.

"Ah, my poor legs, chilled through!" Panteley sang out, not hearing him, stamping his feet.

– Ах, ножки мои больные, стуженые! – говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

To the left, as though someone had struck a match against the sky, a pale, phosphorescent streak flickered and went out. It sounded as if, somewhere very far away, someone were walking across an iron roof. They must have been walking barefoot, for the iron gave only a dull growl.

Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

"It’s going to be a steady one!" cried Kiryukha.

– А он обложной! – крикнул Кирюха.

Between the distance and the right horizon lightning flashed, so brightly that it lit up part of the steppe and the place where the clear sky bordered on the blackness. The terrible cloud came on unhurried, in one solid mass; at its edge hung great black tatters; and just such tatters, crowding one upon another, were piling up on the right and on the left horizon. This ragged, tousled look gave the cloud a certain drunken, mischievous air. Thunder growled distinctly, not muffled at all. Yegorushka crossed himself and hurriedly began putting on his coat.

Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

"I’m so bored!" came Dymov’s cry from the front wagons, and by his voice one could tell he was starting to grow angry again. "So bored!"

– Скушно мне! – донесся с передних возов крик Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. – Скушно!

Suddenly the wind gusted, with such force that it very nearly tore the bundle and the mat out of Yegorushka’s hands; startled, the mat flapped in every direction and beat against the bale and against Yegorushka’s face. The wind went whistling across the steppe, whirling about in disorder and raising such a noise in the grass that neither the thunder nor the creak of the wheels could be heard over it. It blew from the black cloud, carrying with it clouds of dust and the smell of rain and wet earth. The moonlight grew hazy, as though soiled, the stars frowned still darker, and one could see clouds of dust and their shadows hurrying back along the edge of the road. Now, in all likelihood, whirlwinds, spinning and sweeping up dust, dry grass, and feathers from the earth, were rising to the very sky; probably, close by the black cloud itself, tumbleweeds were flying, and how frightened they must have been! But through the dust that clogged the eyes nothing could be seen except the flash of lightning.

Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

Yegorushka, thinking the rain would pour down that very minute, got on his knees and covered himself with the mat.

Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

"Pante-ley!" someone shouted up ahead. "A... a... va!"

– Пантелле-ей! – крикнул кто-то впереди. – А... а... ва!

"Can’t hea-ar!" Panteley answered loudly, in a singsong voice.

– Не слыха-ать! – ответил громко и нараспев Пантелей.

"A... a... va! Arya... a!"

– А... а... ва! Аря... а!

Thunder crashed angrily, rolled across the sky from right to left, then back again, and died away near the front wagons.

Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

"Holy, holy, holy, Lord God of Sabaoth," Yegorushka whispered, crossing himself, "heaven and earth are full of thy glory..."

– Свят, свят, свят, господь Саваоф, – прошептал Егорушка, крестясь, – исполнь небо и земля славы твоея...

The blackness in the sky opened its mouth and breathed out white fire; at once thunder crashed again; it had scarcely died away when lightning flashed so wide that Yegorushka, through the gaps in the mat, suddenly saw the whole highway all the way to the horizon, all the wagoners, and even Kiryukha’s waistcoat. The black tatters on the left were already rising upward, and one of them, coarse and clumsy, like a paw with fingers, stretched toward the moon. Yegorushka decided to shut his eyes tight, pay no attention, and wait for it all to end.

Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

For some reason the rain was long in starting. Yegorushka, hoping the cloud might perhaps be passing by, peeked out from under the mat. It was frightfully dark. Yegorushka could see neither Panteley, nor the bale, nor himself; he glanced sidelong toward where the moon had recently been, but there too the same darkness blackened as on the wagon. And in the darkness the lightning seemed whiter and more blinding, so that it hurt the eyes.

Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

"Panteley!" Yegorushka called.

– Пантелей! – позвал Егорушка.

There was no answer. But then, at last, the wind gave the mat one final tug and ran off somewhere. An even, calm noise was heard. A large cold drop fell on Yegorushka’s knee, another crept down his arm. He noticed that his knees were uncovered and was about to fix the mat, but at that moment something began pattering and drumming on the road, then on the shafts, then on the bale. It was the rain. It and the mat seemed to understand one another, and began talking about something, quickly, merrily, and most disagreeably, like two magpies.

Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

Yegorushka knelt, or rather, sat on his boots. When the rain began drumming on the mat, he leaned his body forward to shield his knees, which had suddenly gone wet; he managed to cover his knees, but less than a minute later a sharp, unpleasant dampness made itself felt behind, below his back and on his calves. He resumed his former posture, exposed his knees to the rain, and began wondering what to do, how to fix the mat, invisible in the dark. But his hands were already wet, water was running into his sleeves and down his collar, his shoulder blades were freezing. And he decided to do nothing, but to sit still and wait for it all to end.

Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю лозу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

"Holy, holy, holy..." he whispered.

– Свят, свят, свят... – шептал он.

Suddenly, right over his head, the sky split apart with a terrible, deafening crack; he bent down and held his breath, waiting for fragments to come showering down on the back of his head and his back. His eyes opened involuntarily, and he saw, on his fingers, on his wet sleeves and the little streams running off the mat, on the bale and on the ground below, a blindingly sharp light flash and flicker some five times. A new crash followed, just as strong and terrible. The sky no longer thundered or rumbled, but gave out dry, crackling sounds, like the crack of dry wood.

Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

"Trrakh! takh, takh! takh!" the thunder distinctly hammered out, rolled across the sky, stumbled, and came crashing down somewhere near the front wagons or far behind with an angry, abrupt "Trra!.."

"Тррах! тах, тах! тах!" – явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым – "трра!.."

Before, the lightning had only been frightening; now, with such thunder, it seemed ominous. Its bewitched light pierced through his closed eyelids and spread cold through his whole body. What could he do so as not to see it? Yegorushka decided to turn and face backward. Carefully, as though afraid someone were watching him, he got onto his hands and knees and, sliding his palms over the wet bale, turned himself around.

Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

"Trakh! takh! takh!" rushed over his head, fell beneath the wagon, and burst – "Rrra!"

"Трах! тах! тах!" – понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось – "Ррра!"

His eyes opened again involuntarily, and Yegorushka saw a new danger: behind the wagon walked three enormous giants with long pikes. Lightning flashed on the points of their pikes and lit their figures very distinctly. They were people of monstrous size, with covered faces, drooping heads, and a heavy tread. They seemed sorrowful and dejected, sunk in thought. Perhaps they were walking behind the wagon train not to do any harm, but still there was something terrible in their nearness.

Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

Yegorushka quickly turned back to face forward and, trembling all over, cried out:

Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

"Panteley! Grandpa!"

– Пантелей! Дед!

"Trakh! takh! takh!" the sky answered him.

"Трах! тах! тах!" – ответило ему небо.

He opened his eyes to see whether the wagoners were still there. Lightning flashed in two places and lit up the road all the way to the horizon, the whole wagon train, and all the wagoners. Rivulets ran along the road and bubbles leapt up. Panteley walked beside the wagon, his tall hat and shoulders covered by a small piece of matting; his figure showed neither fear nor unease, as though he had gone deaf from the thunder and blind from the lightning.

Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около поза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

"Grandpa, giants!" Yegorushka shouted to him, crying. But Grandpa did not hear. Further on walked Yemelyan. He was covered from head to foot with a large mat and now had the shape of a triangle. Vasya, covered by nothing, walked along as woodenly as ever, lifting his legs high and not bending his knees. In the flash of the lightning it seemed the wagon train was not moving at all and the wagoners had frozen still, that Vasya’s raised leg had gone numb...

– Дед, великаны! – крикнул ему Егорушка, плача. Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога...

Yegorushka called out to Grandpa once more. Getting no answer, he sat still and no longer waited for it all to end. He was certain that at any moment the thunder would kill him, that his eyes would open involuntarily and he would see the terrible giants. And he no longer crossed himself, no longer called for Grandpa, no longer thought of his mother, but only grew numb with cold and with the certainty that the storm would never end.

Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов. И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

But suddenly voices were heard.

Но вдруг послышались голоса.

"Yegory, are you asleep, or what?" Panteley shouted from below. "Get down! Deaf, you little fool!.."

– Егоргий, да ты спишь, что ли? – крикнул внизу Пантелей. – Слезай! Оглох, дурачок!..

"Now that’s a storm!" said some unfamiliar bass voice, grunting as though he had just drunk down a good glass of vodka.

– Вот так гроза! – сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

Yegorushka opened his eyes. Below, by the wagon, stood Panteley, the triangle that was Yemelyan, and the giants. The latter were now much shorter, and when Yegorushka peered closely at them, they turned out to be ordinary peasants, carrying not pikes but iron pitchforks on their shoulders. In the gap between Panteley and the triangle a window glowed in a low hut. So the wagon train was standing in a village. Yegorushka threw off the mat, took his bundle, and hurried down from the wagon. Now, with people talking nearby and a window glowing, he was no longer afraid, though the thunder still crackled as before and lightning striped the whole sky.

Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

"A good storm, nothing to it..." Panteley muttered. "Thank God... My poor legs got a bit soaked from the rain, but it’s nothing... Got down, Yegory? Well, go on into the hut... It’s nothing..."

– Гроза хорошая, ничего... – бормотал Пантелей. – Слава богу... Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего... Слез, Егоргий? Ну, иди в избу... Ничего...

"Holy, holy, holy..." Yemelyan wheezed. "It’s struck somewhere for certain... Are you local folk?" he asked the giants.

– Свят, свят, свят... – просипел Емельян. – Беспременно где-нибудь ударило... Вы тутошние? – спросил он великанов.

"No, from Glinovo... We’re Glinovo men. We work for the Platers, the gentry."

– Не, из Глинова... Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

"Threshing, are you?"

– Молотите, что ли?

"This and that. For now we’re still bringing in the wheat. And the lightning, oh, the lightning! Haven’t seen a storm like this in a long while..."

– Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было...

Yegorushka went into the hut. He was met by a thin, hunchbacked old woman with a sharp chin. She held a tallow candle in her hands, squinted, and sighed at length.

Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

"What a storm the Lord has sent!" she said. "And our men are spending the night out on the steppe – how they’ll suffer, poor souls! Undress, dear, undress..."

– Грозу-то какую бог послал! – говорила она. – А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся...

Shivering with cold and squeamishly hunching himself, Yegorushka pulled off his soaked coat, then spread his arms and legs wide and stood a long while without moving. His least movement brought on an unpleasant sensation of wetness and cold. The sleeves and back of his shirt were wet, his trousers clung to his legs, water trickled from his head...

Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло...

"Well, boy, why are you standing there all spraddled out?" said the old woman. "Come, sit down!"

– Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? – сказала старуха. – Иди, садись!

With his legs spread wide, Yegorushka went up to the table and sat on the bench near someone’s head. The head stirred, blew a puff of air through its nose, chewed, and grew still. From the head a mound stretched along the bench, covered by a sheepskin coat. It was some peasant woman, asleep.

Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

The old woman, sighing, went out and soon came back with a watermelon and a melon.

Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

"Eat, dear! There’s nothing else to offer you..." she said, yawning, then rummaged in the table and drew out a long, sharp knife, very like the ones robbers use at wayside inns to cut down merchants. "Eat, dear!"

– Кушай, батюшка! Больше угощать нечем... – сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. – Кушай, батюшка!

Yegorushka, shivering as if in a fever, ate a slice of melon with black bread, then a slice of watermelon, and from this he felt colder still.

Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

"Our men are spending the night on the steppe..." the old woman sighed as he ate. "Lord have mercy... I ought to light a candle before the icon, but I don’t know where Stepanida’s put it. Eat, dear, eat..."

– Наши в степу ночуют... – вздыхала старуха, пока он ел. – Страсти господни... Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай...

The old woman yawned and, reaching her right hand behind her back, scratched her left shoulder with it.

Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

"It must be about two o’clock now," she said. "Soon it’ll be time to get up. Our men are out on the steppe... They must be soaked through, all of them..."

– Должно, часа два теперь, – сказала она. – Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют... Небось, вымокли все...

"Granny," said Yegorushka, "I want to sleep."

– Бабушка, – сказал Егорушка, – я спать хочу.

"Lie down, dear, lie down..." the old woman sighed, yawning. "Lord Jesus Christ! I fall asleep myself, and hear something knocking, as it were. I woke up, looked, and it was the storm God had sent... I ought to light a candle, but I couldn’t find it."

– Ложись, батюшка, ложись... – вздохнула старуха, зевая. – Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал... Свечечку бы засветить, да не нашла.

Talking to herself, she pulled some rags off the bench – her own bedding, evidently – took two sheepskin coats down from a nail by the stove, and began making up a bed for Yegorushka.

Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

"The storm’s not letting up," she muttered. "Lord forbid something gets struck and burns. Our men are out on the steppe... Lie down, dear, sleep... Christ be with you, grandson... I won’t clear away the melon, maybe you’ll want some when you wake."

– Гроза-то не унимается, – бормотала она. – Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют... Ложись, батюшка, спи... Христос с тобой, внучек... Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

The old woman’s sighs and yawning, the even breathing of the sleeping peasant woman, the dimness of the hut, and the sound of rain outside the window inclined one to sleep. Yegorushka felt ashamed to undress in front of the old woman. He took off only his boots, lay down, and covered himself with the sheepskin coat.

Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

"Has the boy lain down?" Panteley’s whisper was heard a minute later.

– Парнишка лег? – послышался через минуту шёпот Пантелея.

"He has!" the old woman answered in a whisper. "Such terrors, Lord have mercy! It thunders and thunders, and there’s no end to be heard..."

– Лег! – ответила шёпотом старуха. – Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать...

"It’ll pass soon..." Panteley whispered, sitting down. "It’s grown quieter... The lads have gone off to the huts, two stayed with the horses... The lads... Can’t help it... Or they’ll steal the horses... I’ll just sit a bit and go relieve them... Can’t help it, they’ll steal them..."

– Сейчас пройдет... – прошипел Пантелей, садясь. – Потише стало... Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались... Ребята-то... Нельзя... Уведут лошадей... Вот посижу маленько и пойду на смену... Нельзя, уведут...

Panteley and the old woman sat side by side at Yegorushka’s feet and talked in a hissing whisper, breaking off their speech with sighs and yawns. But Yegorushka could not get warm no matter what. A warm, heavy sheepskin coat lay on him, but his whole body shook, his arms and legs were seized with cramps, his insides trembled... He undressed under the coat, but even that did not help. The chill grew stronger and stronger.

Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали... Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

Panteley went off to relieve the watch and then came back again, and still Yegorushka lay awake, shaking all over. Something was pressing on his head and chest, weighing on him, and he did not know what it was: the old people’s whisper, or the heavy smell of sheepskin? From the watermelon and melon he had eaten there was an unpleasant, metallic taste in his mouth. And on top of it all the fleas were biting.

Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

"Grandpa, I’m cold!" he said, and did not recognize his own voice.

– Дед, мне холодно! – сказал он и не узнал своего голоса.

"Sleep, grandson, sleep..." the old woman sighed.

– Спи, внучек, спи... – вздохнула старуха.

Tit, on thin little legs, came up to the bed and waved his arms, then grew up to the ceiling and turned into a windmill. Father Christopher, not as he had sat in the britzka, but in full vestments and with an aspergillum in his hand, walked around the mill, sprinkled it with holy water, and it stopped waving. Yegorushka, knowing this was delirium, opened his eyes.

Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

"Grandpa!" he called. "Give me water!"

– Дед! – позвал он. – Дай воды!

No one answered. Yegorushka found it unbearably stifling and uncomfortable to lie there. He got up, dressed, and went out of the hut. Morning had already come. The sky was overcast, but the rain had stopped. Shivering and wrapping himself in his wet coat, Yegorushka walked across the muddy yard, listened to the silence; his eye fell on a small shed with a reed door, half open. He looked into this shed, went in, and sat down in a dark corner on a dung-cake.

Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

In his heavy head thoughts grew tangled, his mouth was dry and unpleasant from the metallic taste. He looked over his hat, straightened the peacock feather on it, and remembered how he had gone with his mama to buy this hat. He put his hand in his pocket and drew out a lump of brown, sticky putty. How had this putty gotten into his pocket? He thought about it, sniffed it: it smelled of honey. Ah, it was the Jewish gingerbread! How soggy the poor thing had gotten!

В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

Yegorushka looked over his coat. His coat was gray, with big bone buttons, cut in the style of a frock coat. As a new and expensive thing, at home it hung not in the entryway but in the bedroom, next to his mama’s dresses; he was allowed to wear it only on holidays. Looking at it, Yegorushka felt pity for it, remembered that he and the coat had both been abandoned to the mercy of fate, that neither of them would ever go home again, and burst into sobs so hard he nearly fell off the dung-cake.

Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто – оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

A big white dog, drenched by the rain, with tufts of fur on its muzzle like curling papers, came into the shed and stared at Yegorushka with curiosity. It seemed to be wondering whether to bark or not. Deciding there was no need to bark, it cautiously came up to Yegorushka, ate the putty, and went out.

Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

"Those are Varlamov’s!" someone shouted out in the street.

– Это варламовские! – крикнул кто-то на улице.

Having cried himself out, Yegorushka came out of the shed and, skirting a puddle, trudged out into the street. Right in front of the gate, on the road, stood the wagons. The wet wagoners, with muddy legs, listless and drowsy as autumn flies, wandered about nearby or sat on the shafts. Yegorushka looked at them and thought: "How dreary and uncomfortable it is to be a peasant!" He went up to Panteley and sat down beside him on a shaft.

Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: "Как скучно и неудобно быть мужиком!" Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

"Grandpa, I’m cold!" he said, shivering and pushing his hands into his sleeves.

– Дед, мне холодно! – сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

"Never mind, we’ll soon reach the place," Panteley yawned. "It’s nothing, you’ll warm up."

– Ничего, скоро до места доедем, – зевнул Пантелей. – Оно ничего, согреешься.

The wagon train set off early, since it was not hot. Yegorushka lay on the bale and shivered with cold, though the sun soon appeared in the sky and dried his clothes, the bale, and the earth. No sooner had he shut his eyes than he again saw Tit and the windmill. Feeling nausea and heaviness in his whole body, he strained to drive these images away, but no sooner did they vanish than the mischief-maker Dymov, with red eyes and raised fists, came rushing at him with a roar, or else he heard him grieving: "I’m so bored!" Varlamov rode by on his Cossack pony; Konstantin passed with his smile and his happy bustard. And how burdensome, unbearable, and tiresome all these people were!

Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: "Скушно мне!" Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

Once – it was already toward evening – he raised his head to ask for something to drink. The wagon train was standing on a great bridge stretching across a wide river. Below, over the river, smoke darkened the air, and through it could be seen a steamer towing a barge. Ahead, beyond the river, a huge hill showed bright, dotted with houses and churches; at the foot of the hill, near some freight cars, a locomotive ran back and forth...

Раз – это было уже перед вечером – он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив...

Yegorushka had never before seen steamers, or locomotives, or wide rivers. Looking at them now, he was not frightened, not surprised; his face showed nothing that even resembled curiosity. He only felt sick, and hurried to lie down with his chest against the edge of the bale. He was sick. Panteley, seeing this, grunted and shook his head.

Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

"Our lad’s fallen ill!" he said. "Must have chilled his stomach... the lad... In a strange land... A bad business!"

– Захворал наш парнишка! – сказал он. – Должно, живот застудил... парнишка-то... На чужой стороне... Плохо дело!

VIII

The wagon train stopped not far from the landing, in a large trading inn-yard. Getting down from the wagon, Yegorushka heard a very familiar voice. Someone was helping him down and saying:

Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

"We got here just yesterday evening... We’ve been waiting for you the whole day today. We wanted to catch up with you yesterday, but it wasn’t convenient, so we went another way. Look how you’ve crumpled your little coat! You’ll catch it from your uncle!"

– А мы еще вчера вечером приехали... Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

Yegorushka peered into the marble-pale face of the speaker and remembered that this was Deniska.

Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

"Uncle and Father Christopher are in their room now," Deniska went on, "having tea. Let’s go!"

– Дяденька и о. Христофор теперь в номере, – продолжал Дениска, – чай пьют. Пойдем!

And he led Yegorushka to a large two-storey building, dark and gloomy, resembling the N—— almshouse. Passing through the entryway, a dark staircase, and a long, narrow corridor, Yegorushka and Deniska went into a small room where, indeed, Ivan Ivanych and Father Christopher were sitting at the tea table. Seeing the boy, both old men showed surprise and joy on their faces.

И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N-ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

"Ah-h, Yegor Nikola-aich!" Father Christopher sang out. "Mister Lomonosov!"

– А-а, Егор Никола-аич! – пропел о. Христофор. – Господин Ломоносов!

"Ah, the gentlefolk!" said Kuzmichov. "Welcome, welcome."

– А, господа дворяне! – сказал Кузьмичов. – Милости просим.

Yegorushka took off his coat, kissed his uncle’s hand and Father Christopher’s, and sat down at the table.

Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

"Well, how was the journey, puer bonea good boy? (Lat.).?" Father Christopher showered him with questions, pouring him tea and, as usual, beaming radiantly. "Bored of it, I daresay? God forbid one should ever travel by wagon train, or by oxen! You go and go, Lord forgive me, you look ahead, and the steppe is still just as vast and unbroken as it was: no end or edge in sight! It’s not travel, it’s plain torment. Why aren’t you drinking your tea? Drink up! And while you were dragging along with the wagon train, we here settled all our business down to the last detail. Thank God! We sold the wool to Cherepakhin, and made as good a profit as one could wish anyone... We did very well for ourselves."

– Ну, как доехал, puer bone добрый мальчик? (лат.).? – засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. – Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому... Хорошо попользовались.

At the first sight of his own people, Yegorushka felt an irresistible urge to complain. He was not listening to Father Christopher, and was trying to think where to begin and what especially to complain about. But Father Christopher’s voice, which now seemed unpleasant and harsh, kept him from concentrating and confused his thoughts. Without sitting even five minutes, he got up from the table, went to the sofa, and lay down.

При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

"Well, now!" Father Christopher was astonished. "What about your tea?"

– Вот-те на! – удивился о. Христофор. – А как же чай?

Trying to think what he might complain of, Yegorushka pressed his forehead to the back of the sofa and suddenly burst into sobs.

Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

"Well, now!" Father Christopher repeated, getting up and going to the sofa. "Georgy, what’s wrong with you? Why are you crying?"

– Вот-те на! – повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. – Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

"I... I’m ill!" Yegorushka brought out.

– Я... я болен! – проговорил Егорушка.

"Ill?" Father Christopher was taken aback. "Well, that’s bad, brother... How can one fall ill on the road? Ay, ay, what a boy you are... eh?"

– Болен? – смутился о. Христофор. – Вот это уж и нехорошо, брат... Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат... а?

He laid his hand on Yegorushka’s head, touched his cheek, and said:

Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

“Yes, your head’s hot... You must have caught cold, or eaten something... Call upon God.”

– Да, голова горячая... Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал... Ты бога призывай.

“Give him some quinine...” Ivan Ivanych said, embarrassed.

– Хинины ему дать... – сказал смущенно Иван Иваныч.

“No, he ought to eat something hot... Georgy, do you want some soup? Eh?”

– Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать... Георгий, хочешь супчику? А?

“N-no... I don’t want any...” answered Yegorushka.

– Не... не хочу... – ответил Егорушка.

“Are you chilled, then?”

– Тебя знобит, что ли?

“Before I was chilled, but now... now I’m hot. My whole body aches...”

– Прежде знобило, а теперь... теперь жар. У меня всё тело болит...

Ivan Ivanych went up to the sofa, touched Yegorushka’s head, grunted in embarrassment, and went back to the table.

Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

“Here’s what: undress and go to sleep,” said Father Christopher. “You need to get your sleep out.”

– Вот что, ты раздевайся и ложись спать, – сказал о. Христофор, – тебе выспаться надо.

He helped Yegorushka undress, gave him a pillow, and covered him with a blanket, and over the blanket with Ivan Ivanych’s overcoat, then withdrew on tiptoe and sat down at the table. Yegorushka closed his eyes, and at once it seemed to him that he was not in the hotel room but on the high road by a campfire; Emelyan waved his hand, and Dymov, red-eyed, lay on his stomach and looked at Yegorushka mockingly.

Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

“Beat him! Beat him!” cried Yegorushka.

– Бейте его! Бейте его! – крикнул Егорушка.

“He’s raving...” Father Christopher said under his breath.

– Бредит... – проговорил вполголоса о. Христофор.

“What a bother!” sighed Ivan Ivanych.

– Хлопоты! – вздохнул Иван Иваныч.

“We’ll have to rub him down with oil and vinegar. God willing, he’ll be well by tomorrow.”

– Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

To rid himself of oppressive dreams, Yegorushka opened his eyes and began looking at the fire. Father Christopher and Ivan Ivanych had already finished their tea and were talking about something in whispers. The former smiled happily and evidently could not get over having made a good profit on the wool; what delighted him was not so much the profit itself as the thought that, once home, he would gather his whole big family together, wink slyly, and burst out laughing; first he would deceive them all and say he had sold the wool for less than it was worth, and then he would hand his son-in-law Mikhaila a fat wallet and say, “Here, take it! That’s how business is done!” Kuzmichov, however, did not look pleased. His face still wore its usual businesslike dryness and preoccupation.

Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: "На, получай! Вот как надо дела делать!" Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

“Ah, if I’d only known Cherepakhin would give such a price,” he was saying under his breath, “I wouldn’t have sold those three hundred poods to Makarov back home! What a shame! But who could have known they’d raise the price here?”

– Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, – говорил он вполголоса, – то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

The man in the white shirt cleared away the samovar and lit the little lamp in the corner before the icon. Father Christopher whispered something in his ear; the man made a mysterious face, like a conspirator – as if to say, I understand – went out, and, returning a little later, set a vessel under the sofa. Ivan Ivanych made himself a bed on the floor, yawned several times, said a lazy prayer, and lay down.

Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик – понимаю, мол, – вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

“Tomorrow I think I’ll go to the cathedral...” said Father Christopher. “I know the sacristan there. I ought to call on the bishop after the liturgy, but they say he’s ill.”

– А завтра я в собор думаю... – сказал о. Христофор. – Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

He yawned and put out the lamp. Now only the little icon-lamp gave light.

Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

“They say he isn’t receiving anyone,” Father Christopher went on, undressing. “So I’ll leave without having seen him.”

– Говорят, не принимает, – продолжал о. Христофор, разоблачаясь. – Так и уеду, не повидавшись.

He took off his cassock, and Yegorushka saw before him Robinson Crusoe. Robinson stirred something in a little dish, went up to Yegorushka, and whispered:

Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

“Lomonosov, are you asleep? Get up! I’ll rub you with oil and vinegar. It’ll do you good, only call upon God.”

– Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

Yegorushka quickly sat up. Father Christopher pulled off his shirt and, hunching his shoulders, breathing in gasps as if he himself were ticklish, began rubbing Yegorushka’s chest.

Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

“In the name of the Father, and of the Son, and of the Holy Ghost...” he whispered. “Now lie face down!... There, that’s it. Tomorrow you’ll be well, only don’t go sinning again... Hot as fire! You were caught in the storm on the road, I’ll be bound?”

– Во имя отца и сына и святаго духа... – шептал он. – Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай... Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

“On the road.”

– В дороге.

“No wonder you fell ill! In the name of the Father, and of the Son, and of the Holy Ghost... No wonder you fell ill!”

– Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа... Еще бы не захворать!

Having rubbed Yegorushka down, Father Christopher put his shirt back on him, covered him up, crossed him, and withdrew. Then Yegorushka watched him praying to God. The old man evidently knew a great many prayers by heart, for he stood a long while before the icon, whispering. Having finished praying, he made the sign of the cross over the windows, the door, Yegorushka, and Ivan Ivanych, lay down on the little sofa without a pillow, and covered himself with his cassock. In the corridor a clock struck ten. Yegorushka remembered that there was still a long time left before morning, pressed his forehead against the back of the sofa in anguish, and no longer tried to shake off the murky, oppressive dreams. But morning came much sooner than he thought.

Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

It seemed to him that he had lain only a little while with his forehead pressed to the back of the sofa, but when he opened his eyes, slanting sunbeams were already stretching down to the floor from both windows of the little room. Father Christopher and Ivan Ivanych were gone. The room had been tidied, was bright and cozy, and smelled of Father Christopher, who always gave off a scent of cypress and dried cornflowers (at home he used to make sprinkling-brushes and decorations for the icon-cases out of cornflowers, which was why he was steeped in their smell through and through). Yegorushka looked at the pillow, at the slanting sunbeams, at his boots, which now stood cleaned side by side near the sofa, and laughed. It seemed strange to him that he was not lying on a bale of wool, that everything around was dry, and that there was no lightning or thunder overhead.

Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

He jumped off the sofa and began to dress. He felt splendid; of yesterday’s illness only a slight weakness remained in his legs and neck. So the oil and vinegar had helped. He remembered the steamer, the locomotive, and the broad river that he had dimly glimpsed the day before, and now he hurried to dress quickly so as to run down to the wharf and have a look at them. As he was washing and putting on his red cotton shirt, the lock suddenly clicked in the door, and Father Christopher appeared on the threshold in his top hat, with his staff, and in a brown silk cassock over his canvas coat. Smiling and beaming (old men just back from church always give off a radiance), he set a prosphora and some sort of parcel on the table, said a prayer, and said:

Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

“God has sent his mercy! Well, how’s your health?”

– Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

“Good now,” answered Yegorushka, kissing his hand.

– Теперь хорошо, – ответил Егорушка, целуя ему руку.

“Thank God... I’ve just come from the liturgy... I went to see the sacristan I know. He invited me in for tea, but I didn’t go. I don’t like calling on people so early. God be with them!”

– Слава богу... А я из обедни... Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

He took off his cassock, stroked his chest, and unhurriedly unwrapped the parcel. Yegorushka saw a little tin of granular caviar, a piece of balyk, and a French loaf.

Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

“There, I was passing the live-fish shop and bought it,” said Father Christopher. “On a weekday there’d be no call for such extravagance, but I thought, there’s a sick one at home, so it’s excusable, in a way. And the caviar’s good, sturgeon roe...”

– Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, – сказал о. Христофор. – В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая...

The man in the white shirt brought in the samovar and a tray of crockery.

Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

“Eat,” said Father Christopher, spreading caviar on a slice of bread and handing it to Yegorushka. “Eat now, and play, and when the time comes, you’ll study. Mind you study with attention and diligence, so there’s some sense to it. What must be learned by heart, learn by heart, and where the inner meaning must be told in your own words, without touching the outer form, tell it in your own words. And try to learn all the sciences. One man knows mathematics splendidly but has never heard of Pyotr Mogila, and another knows about Pyotr Mogila but can’t explain the moon. No, study so as to understand everything! Learn Latin, French, German... geography, of course, history, theology, philosophy, mathematics... And when you’ve learned it all, unhurried, with prayer, and with zeal, then go into the service. When you know everything, every path will be easy for you. Only study and gather grace, and God will show you what you’re to be. A doctor, maybe, or a judge, or an engineer...”

– Кушай, – сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. – Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки... географию, конечно, историю, богословие, философию, математику... А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли...

Father Christopher spread a little caviar on a small piece of bread, put it in his mouth, and said:

О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

“The Apostle Paul says: be not carried about with divers and strange doctrines. Of course, if it’s black magic, or idle babbling, or calling up spirits from the other world like Saul did, or studying such sciences as bring no good to oneself or to others, then it’s better not to study at all. One must take in only what God has blessed. Take your measure by the saints... The holy apostles spoke in all tongues – so you learn languages; Basil the Great studied mathematics and philosophy – so you study them; holy Nestor wrote history – so you study and write history too. Take your measure by the saints...”

– Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся... Святые апостолы говорили на всех языках – и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию – и ты учи; святый Нестор писал историю – и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся...

Father Christopher took a sip from his saucer, wiped his moustache, and shook his head.

О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

“Good!” he said. “I was schooled the old way, and I’ve forgotten a great deal by now, and I live differently from the rest besides. There’s no comparing it. For instance, somewhere in fine company, at dinner, say, or at a gathering, you say a word or two in Latin, or from history, or philosophy, and people are pleased, and I’m pleased myself... Or take this too: when the circuit court comes and there’s swearing-in to be done, all the other priests are shy of it, but I’m hand in glove with the judges, the prosecutors, and the lawyers: I talk learnedly with them, drink a bit of tea, have a laugh, ask about what I don’t know... And they’re pleased. That’s how it is, brother... Learning is light, and ignorance is darkness. Study! It’s hard, of course: nowadays schooling comes dear... Your mother’s a widow, she lives on her pension, well, but even so...”

– Хорошо! – сказал он. – Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно... Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю... И им приятно. Так-то вот, брат... Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится... Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь...

Father Christopher glanced fearfully at the door and went on in a whisper:

О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

“Ivan Ivanych will help. He won’t abandon you. He has no children of his own, and he’ll help you. Don’t worry.”

– Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

He made a serious face and whispered still more softly:

Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

“Only mind, Georgy, God preserve you, don’t forget your mother and Ivan Ivanych. The commandment bids you honor your mother, and Ivan Ivanych is your benefactor and stands in place of a father to you. If you should become a learned man and, God forbid, come to be burdened by and to despise people for being less clever than you, then woe, woe unto you!”

– Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

Father Christopher raised his hand and repeated in a thin voice:

О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

“Woe! Woe!”

– Горе! Горе!

Father Christopher had gotten talking and, as they say, warmed to his subject; he would not have finished before dinner, but the door opened and Ivan Ivanych came in. His uncle greeted him hastily, sat down at the table, and began gulping his tea quickly.

О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

“Well, I’ve settled all the business,” he said. “I could go home today, but there’s still Yegor to see to. He has to be placed somewhere. My sister said a friend of hers lives here somewhere, Nastasya Petrovna, so maybe she’ll take him in to lodge with her.”

– Ну, со всеми делами справился, – сказал он. – Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

He rummaged in his wallet, took out a crumpled letter, and read:

Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

“ ‘Malaya Nizhnaya Street, to Nastasya Petrovna Toskunova, at her own house.’ We’ll have to go and look for her now. What a bother!”

– "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

Soon after tea Ivan Ivanych and Yegorushka were already leaving the inn.

Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

“What a bother!” muttered his uncle. “You’ve stuck to me like a burr, and the devil take you entirely! Learning and gentility for you, and nothing but torment for me with the lot of you...”

– Хлопоты! – бормотал дядя. – Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье Да благородство, а мне одна мука с вами...

As they crossed the yard, the wagons and the drivers were gone; they had all driven off to the wharf early that morning. In the far corner of the yard the familiar britzka showed dark; beside it the bay horses stood eating oats.

Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

“Farewell, britzka!” thought Yegorushka.

"Прощай, бричка!" – подумал Егорушка.

First they had to climb a long way uphill along the boulevard, then walk across the big market square; there Ivan Ivanych asked a policeman where Malaya Nizhnaya Street was.

Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

“Well now!” the policeman chuckled. “That’s a fair way off, out toward the common pasture!”

– Эва! – усмехнулся городовой. – Она далече, туда к выгону!

Cabs kept passing them on the way, but such an indulgence as riding in a cab was one his uncle allowed himself only on exceptional occasions and great holidays. He and Yegorushka walked a long time along paved streets, then along streets that had only sidewalks and no roadway, and at last came out onto streets that had neither roadway nor sidewalk. By the time their legs and their tongues had brought them to Malaya Nizhnaya Street, both of them were red in the face and, having taken off their hats, were wiping away the sweat.

На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

“Tell me, please,” Ivan Ivanych said, addressing a little old man sitting on a bench by a gate, “where is the house of Nastasya Petrovna Toskunova?”

– Скажите, пожалуйста, – обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, – где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

“There’s no Toskunova here at all,” the old man answered, after thinking it over. “Maybe you mean Timoshenko?”

– Никакой тут Тоскуновой нет, – ответил старик, подумав. – Может, Тимошенко?

“No, Toskunova...”

– Нет, Тоскунова...

“I’m sorry, there’s no Toskunova...”

– Извините, Тоскуновой нету...

Ivan Ivanych shrugged and trudged on.

Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

“Don’t bother looking!” the old man shouted after him. “I tell you there’s none, so there’s none!”

– Да не ищите! – крикнул ему сзади старик. – Говорю – нету, значит нету!

“Listen, auntie,” Ivan Ivanych said, addressing an old woman selling sunflower seeds and pears from a tray on the corner, “where is the house of Nastasya Petrovna Toskunova?”

– Послушай, тетенька, – обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, – где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

The old woman looked at him in surprise and laughed.

Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

“Why, does Nastasya Petrovna live in her own house now?” she asked. “Lord, it’s been a good eight years since she married off her daughter and signed her house over to her son-in-law! Her son-in-law lives there now.”

– Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? – спросила она. – Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

And her eyes said: “How is it you fools don’t know such a simple thing?”

А глаза ее говорили: "Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?"

“And where does she live now?” asked Ivan Ivanych.

– А где она теперь живет? – спросил Иван Иваныч.

“Lord!” the old woman marveled, throwing up her hands. “She’s been living in lodgings this long while! It’s been a good eight years since she signed her house over to her son-in-law. Really now!”

– Господи! – удивилась старуха, всплескивая руками. – Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

She had evidently expected Ivan Ivanych to marvel too and exclaim, “Surely not!” but he asked, quite placidly:

Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: "Да не может быть!!", но тот очень покойно спросил:

“Where’s her lodging, then?”

– Где ж ее квартира?

The tradeswoman rolled up her sleeves and, pointing with her bare arm, began shouting in a shrill, thin voice:

Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

“Keep going straight, straight, straight... Once you pass a little red house, there’ll be a lane on your left hand. Go into that lane and watch for the third gate on the right...”

– Идите всё прямо, прямо, прямо... Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа...

Ivan Ivanych and Yegorushka reached the little red house, turned left into the lane, and made for the third gate on the right. On both sides of this gray, very old gate ran a gray fence full of wide gaps; the right-hand section of the fence leaned strongly forward and threatened to fall, the left-hand section sagged backward into the yard, while the gate itself stood upright and seemed still to be choosing which way would be more convenient to topple, forward or back. Ivan Ivanych opened the little gate and, together with Yegorushka, saw a large yard overgrown with weeds and burdock. A hundred paces from the gate stood a small house with a red roof and green shutters. Some stout woman, sleeves rolled up and apron held up, was standing in the middle of the yard, scattering something on the ground and shouting just as shrilly and thinly as the tradeswoman had:

Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

“Chick!... chick, chick!”

– Цып!.. цып! цып!

Behind her sat a red dog with pricked-up ears. Seeing the visitors, it ran to the gate and barked in a tenor (all red dogs bark in tenor).

Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

“Who is it you want?” the woman called, shading her eyes from the sun with her hand.

– Кого вам? – крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

“Good day!” Ivan Ivanych called back, waving his stick at the red dog. “Tell me, please, does Nastasya Petrovna Toskunova live here?”

– Здравствуйте! – тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. – Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

“She does! And what do you want with her?”

– Здесь! А на что вам?

Ivan Ivanych and Yegorushka came up to her. She looked them over suspiciously and repeated:

Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

“What do you want with her?”

– На что она вам?

“Well, perhaps you’re Nastasya Petrovna yourself?”

– Да, может, вы сами Настасья Петровна?

“Well, I am!”

– Ну, я!

“Very pleased... You see, your old friend Olga Ivanovna Knyazeva sends her greetings. This is her boy. And I, perhaps you remember, am her own brother, Ivan Ivanych... You’re from our parts, from N., aren’t you... You were born there, and married there too...”

– Очень приятно... Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван Иваныч... Вы ведь наша N-ская... Вы у нас и родились, и замуж выходили...

A silence fell. The stout woman stared blankly at Ivan Ivanych, as though not believing or not understanding, then flushed all over and threw up her hands; oats spilled from her apron, and tears sprang from her eyes.

Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

“Olga Ivanovna!” she shrieked, breathing hard with emotion. “My own dear darling! Ah, my goodness, and here I stand like a fool! You dear little angel, you...”

– Ольга Ивановна! – взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. – Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький...

She embraced Yegorushka, wetted his face with her tears, and broke down crying altogether.

Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

“Lord!” she said, wringing her hands. “Olechka’s little son! What joy! The very image of his mother! His mother to the life! But why are you standing out in the yard? Do come inside!”

– Господи! – сказала она, ломая руки. – Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

Weeping, gasping for breath, and talking as she went, she hurried toward the house; the guests trailed after her.

Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

“I haven’t tidied up!” she said, leading her guests into a small, stuffy parlor crowded with icons and flowerpots. “Oh, Mother of God! Vasilisa, go and open the shutters at least! My little angel! My indescribable beauty! I never knew Olechka had such a son!”

– У меня не прибрано! – говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. – Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки таком сыночек!

When she had calmed down and grown used to her guests, Ivan Ivanych asked to speak with her alone. Yegorushka went out into another little room; there stood a sewing machine, a starling’s cage hung in the window, and there were just as many icons and flowers as in the parlor. By the machine stood a little girl, quite motionless, sunburned, with cheeks as round as Tit’s, in a clean little cotton dress. She stared at Yegorushka without blinking and seemed to feel very ill at ease. Yegorushka looked at her, was silent a moment, and asked:

Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

“What’s your name?”

– Как тебя звать?

The girl moved her lips, made a face as though about to cry, and answered quietly:

Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

“Atka...”

– Атька...

This meant: Katka.

Это значило: Катька.

“He’ll be living with you,” Ivan Ivanych was whispering in the parlor, “if you’ll be so kind, and we’ll pay you ten rubles a month for him. He’s not a spoiled boy, he’s a quiet one...”

– Он у вас будет жить, – шептал в зале Иван Иваныч, – ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий...

“I hardly know what to say to you, Ivan Ivanych!” Nastasya Petrovna sighed tearfully. “Ten rubles is good money, but it’s a frightening thing to take on somebody else’s child! What if he falls ill, or something...”

– Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! – плаксиво вздыхала Настасья Петровна. – Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что...

When Yegorushka was called back into the parlor, Ivan Ivanych was already standing with his hat in his hands, taking his leave.

Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

“Well then? So let him stay on with you now,” he was saying. “Good-bye! Stay here, Yegor!” he said, turning to his nephew. “Don’t be naughty here, mind Nastasya Petrovna... Good-bye! I’ll come again tomorrow.”

– Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, – говорил он. – Прощайте! Оставайся, Егор! – сказал он, обращаясь к племяннику. – Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну... Прощай! Я приду еще завтра.

And he left. Nastasya Petrovna embraced Yegorushka once more, called him her little angel, and, still tear-stained, began laying the table. Three minutes later Yegorushka was already sitting beside her, answering her endless questions and eating rich, hot cabbage soup.

И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

And in the evening he sat again at the same table and, resting his head on his hand, listened to Nastasya Petrovna. Now laughing, now crying, she told him about his mother’s youth, about her own marriage, about her children... A cricket chirped in the stove, and the burner in the lamp hummed just audibly. The mistress of the house spoke in a low voice and, from agitation, kept dropping her thimble, and Katya, her granddaughter, would crawl after it under the table and each time sit there a long while, no doubt studying Yegorushka’s legs. And Yegorushka listened, dozed, and studied the old woman’s face, the wart with hairs on it, the streaks left by her tears... And he felt sad, very sad! He was put to bed on a trunk and told that if he wanted something to eat in the night, he should go out into the little corridor himself and take the chicken lying on the windowsill, covered with a plate.

А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей... В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез... И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

The next morning Ivan Ivanych and Father Christopher came to say good-bye. Nastasya Petrovna was overjoyed and made to put on the samovar, but Ivan Ivanych, who was in a great hurry, waved his hand and said:

На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

“We’ve no time for teas and sugars! We’re leaving directly.”

– Некогда нам с чаями да с сахарами! Мы сейчас уйдем.

Before saying good-bye, they all sat down and were silent for a moment. Nastasya Petrovna sighed deeply and looked at the icons with tear-filled eyes.

Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

“Well,” began Ivan Ivanych, rising, “so you’re staying on...”

– Ну, – начал Иван Иваныч, поднимаясь, – значит, ты остаешься...

The businesslike dryness suddenly vanished from his face; he flushed a little, smiled sadly, and said:

С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

“Now mind, study hard... Don’t forget your mother, and mind Nastasya Petrovna... If you study well, Yegor, I won’t abandon you.”

– Смотри же, учись... Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну... Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

He took a purse from his pocket, turned his back to Yegorushka, rummaged for a long time among the small coins, and, finding a ten-kopeck piece, gave it to him. Father Christopher sighed and, unhurriedly, gave Yegorushka his blessing.

Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

“In the name of the Father, and of the Son, and of the Holy Ghost... Study,” he said. “Work hard, brother... If I should die, remember me in your prayers. Here, take a little ten-kopeck piece from me too...”

– Во имя отца и сына и святаго духа... Учись, – сказал он. – Трудись, брат... Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек...

Yegorushka kissed his hand and burst into tears. Something in his heart whispered to him that he would never see this old man again.

Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

“I’ve already submitted the application to the gymnasium, Nastasya Petrovna,” said Ivan Ivanych, in a voice as though there were a corpse laid out in the parlor. “On the seventh of August you’ll take him to the examination... Well, good-bye! Stay with God. Good-bye, Yegor!”

– Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, – сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. – Седьмого августа вы его на экзамен сведете... Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

“But you might at least have some tea!” Nastasya Petrovna moaned.

– Да вы бы хоть чайку покушали! – простонала Настасья Петровна.

Through the tears that filmed his eyes, Yegorushka did not see his uncle and Father Christopher go out. He rushed to the window, but they were no longer in the yard, and from the gate the red dog that had just been barking was trotting back with the air of duty done. Yegorushka, not knowing himself why, tore from his place and flew out of the rooms. When he ran out through the gate, Ivan Ivanych and Father Christopher, swinging – the one his hooked stick, the other his staff – were already turning the corner. Yegorushka felt that with these people everything he had lived through until now had vanished for him forever, like smoke; he sank down exhausted onto the bench and greeted with bitter tears the new, unknown life that was now beginning for him...

Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая – первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него...

What would this life be like?

Какова-то будет эта жизнь?

The Steppe: The Story of a Journey

Cite this passage

Support this project