I am the Moscow Hamlet. Yes. I walk about Moscow – through houses, theaters, restaurants, and editorial offices – and everywhere I say one and the same thing:

Я московский Гамлет. Да. Я в Москве хожу по домам, по театрам, ресторанам и редакциям и всюду говорю одно и то же:

– My God, what boredom! What crushing boredom!

– Боже, какая скука! Какая гнетущая скука!

And people answer me sympathetically:

И мне сочувственно отвечают:

– Yes, it’s true, terribly boring.

– Да, действительно, ужасно скучно.

That’s by day and by evening. But at night, when I come home, lie down to sleep, and in the dark ask myself why on earth it is I’m so agonizingly bored, some weight turns over restlessly in my chest – and I remember how, a week ago, in the middle of my boredom, some unfamiliar gentleman, evidently not a Muscovite, suddenly turned to me and said irritably:

Это днем и вечером. А ночью, когда я, вернувшись домой, ложусь спать и в потемках спрашиваю себя, отчего же это в самом деле мне так мучительно скучно, в груди моей беспокойно поворачивается какая-то тяжесть, – и я припоминаю, как неделю тому назад в скуки, какой-то незнакомый господин, очевидно не москвич, вдруг повернулся ко мне и сказал раздраженно:

– Ah, go get yourself a length of telephone wire and hang yourself from the first telegraph pole you come to! There’s nothing else left for you to do!

– Ах, возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать!

Yes. And every night it seems to me that I’m beginning to understand why I’m so bored. Why is it, though? Why? It seems to me it’s for this reason...

Да. И всякий раз ночью сдается мне, что я начинаю понимать, отчего мне так скучно. Отчего же? Отчего? Мне кажется, вот отчего...

To begin with, I know absolutely nothing. Once upon a time I studied something or other, but devil knows whether I’ve forgotten it all or whether my knowledge is simply no good, only it turns out that every minute I’m discovering America all over again. For instance, when I’m told that Moscow needs a sewage system, or that cranberries don’t grow on trees, I ask in astonishment:

Начать с того, что я ровно ничего не знаю. Когда-то я учился чему-то, но, чёрт его знает, забыл ли я всё или знания мои никуда не годятся, но выходит так, что каждую минуту я открываю Америку. Например, когда говорят мне, что Москве нужна канализация или что клюква растет не на дереве, то я с изумлением спрашиваю:

– Really?

– Неужели?

I’ve lived in Moscow since the day I was born, but I swear to God I don’t know where Moscow came from, what it’s for, to what end, why, what it needs. At the Duma, at the sessions, I hold forth along with everyone else about municipal affairs, but I don’t know how many versts there are in Moscow, how many people live in it, how many are born and how many die, how much we earn and how much we spend, how much we trade and with whom... Which city is richer, Moscow or London? If London is richer, then why? The devil only knows! And when some question or other comes up at the Duma, I give a start and I’m the first to shout:

С самого рождения я живу в Москве, но ей-богу не знаю, откуда пошла Москва, зачем она, к чему, почему, что ей нужно. В думе, на заседаниях, я вместе с другими толкую о городском хозяйстве, но я не знаю, сколько верст в Москве, сколько в ней народу, сколько родится и умирает, сколько мы получаем и тратим, на сколько и с кем торгуем... Какой город богаче: Москва или Лондон? Если Лондон богаче, то почему? А шут его знает! И когда в думе поднимают какой-нибудь вопрос, я вздрагиваю и первый начинаю кричать:

"Refer it to committee! To committee!"

"Передать в комиссию! В комиссию!"

With the merchants I mumble that it’s high time Moscow opened trade relations with China and Persia, but we don’t know where this China and Persia are, or whether they need anything besides rotten, damp raw material. From morning till evening I gorge myself at Testov’s tavern and don’t myself know what I’m gorging for. I take a part in some play or other and don’t know what the play is about. I go to hear The Queen of Spades, and only after the curtain has already gone up do I remember that I have, it seems, never read Pushkin’s tale, or have forgotten it. I write a play and stage it, and only when it collapses with a crash do I learn that the very same play was already written earlier by Vl. Alexandrov, and before him by Fyodotov, and before Fyodotov – by Shpazhinsky. I don’t know how to talk, or argue, or keep up a conversation. When people in company speak to me about something I don’t know, I simply start swindling. I give my face a somewhat mournful, ironic expression, take my interlocutor by the button, and say: "That, my friend, is old news," or – "You’re contradicting yourself, my dear fellow... At leisure we’ll settle this interesting question somehow and see eye to eye, but for now, tell me, for God’s sake – were you at Imogen?" In this respect I’ve learned a thing or two from the Moscow critics. When people talk in front of me, say, about the theater and contemporary drama, I understand nothing, but when someone puts a question to me directly, I’m not at a loss for an answer: "Well, yes, gentlemen... Granted, all that’s so... But where’s the idea? Where are the ideals?" or else, sighing, I exclaim: "Oh, immortal Molière, where art thou?!" and, waving my hand sorrowfully, walk out into the next room. There’s also some Lope de Vega or other, a Danish playwright, I believe. So him too I sometimes use to dumbfound the public. "I’ll tell you a secret," I whisper to my neighbor, "– that line Calderón lifted from Lope de Vega..." And they believe me... Go on, try and check!

Я с купцами бормочу о том, что пора бы Москве завести торговые сношения с Китаем и с Персией, но мы не знаем, где эти Китай и Персия и нужно ли им еще что-нибудь, кроме гнилого и подмоченного сырца. Я от утра до вечера жру в трактире Тестова и сам не знаю, для чего жру. Играю роль в какой-нибудь пьесе и не знаю содержания этой пьесы. Иду слушать "Пиковую даму" и, только когда уже подняли занавес, вспоминаю, что я, кажется, не читал пушкинской повести или забыл ее. Я пишу пьесу и ставлю ее, и только когда она проваливается с треском, я узнаю, что точно такая же пьеса была уже раньше написана Вл. Александровым, а до него Федотовым, а до Федотова – Шпажинским. Я не умею ни говорить, ни спорить, ни поддерживать разговора. Когда в обществе говорят со мной о чем-нибудь таком, чего я не знаю, я начинаю просто мошенничать. Я придаю своему лицу несколько грустное, насмешливое выражение, беру собеседника за пуговицу и говорю: "Это, мой друг, старо" или – "Вы противоречите себе, мой милый... На досуге мы как-нибудь порешим этот интересный вопрос и споемся, а теперь скажите мне бога ради: вы были на "Имогене"?" В этом отношении я кое-чему научился у московских критиков. Когда при мне говорят, например, о театре и современной драме, я ничего не понимаю, но когда ко мне обращаются с вопросом, я не затрудняюсь ответом: "Так-то так, господа... Положим, всё это так... Но идея же где? Где идеалы?" или же, вздохнув, восклицаю: "О, бессмертный Мольер, где ты?!" и, печально махнув рукой, выхожу в другую комнату. Есть еще какой-то Лопе де Вега, кажется датский драматург. Так вот я и им иногда ошарашиваю публику. "Скажу вам по секрету, – шепчу я соседу, – эту фразу Кальдерон позаимствовал у Лопе де Вега..." И мне верят... Ступай-ка, проверь!

Because I know nothing, I am thoroughly uncultured. True, I dress in fashion, get my hair cut at Théodore’s, and my rooms are done up in splendid style, but all the same I’m an Asiatic and in bad taste. My desk cost four hundred rubles, with inlay-work, I have velvet furniture, paintings, carpets, busts, a tiger skin, but look closer and the stove damper is stuffed shut with a woman’s jacket, or there’s no spittoon, and so I, along with my guests, spit on the carpet. On my staircase there’s a stink of roast goose, my footman has a sleepy mug, the kitchen is filthy and reeking, and under the bed and behind the wardrobes there’s dust, cobwebs, old boots covered in green mold, and papers that smell of cat. There’s always some scandal going on with me: either the stoves smoke, or the plumbing is cold, or the little window won’t shut, and so that snow doesn’t blow into the study from the street, I hurry to plug the window with a pillow. Or else it happens that I live in furnished rooms. You lie there on the sofa in your room thinking on the subject of boredom, while in the next room, to the right, some German woman is frying cutlets on a kerosene stove, and to the left the girls are banging beer bottles on the table. From my little room I study "life," I look at everything from the point of view of furnished rooms, and I write only about the German woman, about the girls, about dirty napkins, I play nothing but drunkards and idealists gone to seed, and I consider the most important question in the world to be the question of night shelters and the intellectual proletariat. And I feel nothing and notice nothing. I put up quite easily with low ceilings, with cockroaches, with damp, with drunken friends who lie down on my bed in their filthy boots. Neither the pavements covered in a yellow-brown slush, nor the litter-strewn corners, nor the stinking gateways, nor the illiterate signboards, nor the ragged beggars – nothing offends my aesthetic sense. On the narrow cabman’s sledges I huddle up like some little goblin, the wind cuts clean through me, the driver lashes me across the head with his whip, the wretched nag drags along at a crawl, but I don’t notice any of it. Nothing matters to me! I’m told that Moscow’s architects, instead of houses, have gone and put up a lot of soap-boxes and ruined Moscow. But I don’t find these boxes so bad. I’m told our museums are wretchedly furnished, unscientific, and useless. But I never go to museums. People complain that Moscow had only the one decent picture gallery, and even that Tretyakov has closed. Closed it, and so be it...

Оттого, что я ничего не знаю, я совсем некультурен. Правда, я одеваюсь по моде, стригусь у Теодора, и обстановка у меня шикарная, но все-таки я азиат и моветон. У меня письменный стол рублей в четыреста, с инкрустациями, бархатная мебель, картины, ковры, бюсты, тигровая шкура, но, гляди, отдушина в печке заткнута женской кофтой или нет плевальницы, и я вместе со своими гостями плюю на ковер. На лестнице у меня воняет жареным гусем, у лакея сонная рожа, в кухне грязь и смрад, а под кроватью и за шкафами пыль, паутина, старые сапоги, покрытые зеленой плесенью, и бумаги, от которых пахнет кошкой. Всегда у меня какой-нибудь скандал: или печи дымят, или удобства холодные, или форточка не затворяется, и, чтобы с улицы в кабинет не летел снег, я спешу заткнуть форточку подушкой. А то бывает, что я живу в меблированных комнатах. Лежишь себе в номере на диване и думаешь на тему о скуке, а в соседнем номере, направо, какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налево – девки стучат бутылками пива по столу. Из своего нумера изучаю я "жизнь", смотрю на всё с точки зрения меблированных комнат и пишу уже только о немке, о девках, о грязных салфетках, играю одних только пьяниц и оскотинившихся идеалистов и самым важным вопросом почитаю вопрос о ночлежных домах и умственном пролетариате. И ничего-то я не чувствую и не замечаю. Я очень легко мирюсь и с низкими потолками, и с тараканами, и с сыростью, и с пьяными приятелями, которые ложатся на мою постель прямо с грязными сапогами. Ни мостовые, покрытые желто-бурым киселем, ни сорные углы, ни вонючие ворота, ни безграмотные вывески, ни оборванные нищие – ничто не оскорбляет во мне эстетики. На узких извозчичьих санках я весь сжался, как кикимора, ветер пронизывает меня насквозь, извозчик хлещет меня кнутом через голову, паршивая лошаденка плетется еле-еле, но я не замечаю этого. Мне всё нипочем! Говорят мне, что московские архитектора, вместо домов, понастроили каких-то ящиков из-под мыла и испортили Москву. Но я не нахожу, что эти ящики плохи. Мне говорят, что наши музеи обставлены нищенски, ненаучны и бесполезны. Но я в музеях не бываю. Жалуются, что в Москве была одна только порядочная картинная галерея, да и ту закрыл Третьяков. Закрыл, ну, и пусть себе...

But let us turn to the second cause of my boredom: it seems to me that I am very clever and extraordinarily important. Whether I’m entering somewhere, or speaking, or keeping silent, or reading at a literary evening, or gorging myself at Testov’s – I do all of it with the utmost aplomb. There isn’t an argument I fail to butt into. True, I don’t know how to talk, but on the other hand I know how to smile ironically, shrug my shoulders, exclaim. I, who know nothing and am an uncultured Asiatic, am in fact content with everything, but I put on the appearance of being satisfied with nothing, and I manage this so subtly that at times I even believe it myself. When something funny is put on at the theater, I very much want to laugh, but I hurry to give myself a serious, concentrated look; God forbid I should laugh – what would my neighbors say? Someone behind me laughs, and I turn round sternly: the unfortunate lieutenant, as much a Hamlet as I am, grows embarrassed, and as though apologizing for his involuntary laughter, says:

Но обратимся ко второй причине моей скуки: мне кажется, что я очень умен и необыкновенно важен. Вхожу ли я куда, говорю ли, молчу ли, читаю ли на литературном вечере, жру ли у Тестова – всё это я делаю с превеликим апломбом. Не бывает спора, в который бы я не вмешался. Правда, я говорить не умею, но зато я умею иронически улыбаться, пожать плечами, воскликнуть. Я, ничего не знающий и некультурный азиат, в сущности, всем доволен, но я делаю вид, что я ничем не доволен, и это мне так тонко удается, что временами я даже сам себе верю. Когда на сцене дают что-нибудь смешное, мне очень хочется смеяться, но я тороплюсь придать себе серьезный, сосредоточенный вид; не дай бог, засмеюсь, что скажут мои соседи? Сзади меня кто-то смеется, я сурово оглядываюсь: несчастный поручик, такой же Гамлет, как я, конфузится и, как бы извиняясь за свой нечаянный смех, говорит:

– How vulgar! What a farce!

– Как пошло! Какой балаган!

And in the interval I say loudly, at the buffet:

А в антракте я громко говорю в буфете:

– The devil only knows what kind of play that is! It’s outrageous!

– Чёрт знает, что за пьеса! Это возмутительно!

– Yes, a farce, – someone answers me, – but you know, not without an idea to it...

– Да, балаганщина, – отвечает мне кто-то, – но, знаете ли, не без идеи...

– Nonsense! That motif was worked out long ago by Lope de Vega, and of course there can be no comparison! But what boredom! What crushing boredom!

– Полноте! Этот мотив давно уже разработан Лопе де Вегой, и, конечно, сравнения быть не может! Но какая скука! Какая гнетущая скука!

At Imogen my jaw all but dislocates itself from suppressing yawns; my eyes bulge from boredom, my mouth goes dry... But on my face there’s a blissful smile.

На "Имогене" оттого, что я удерживаю зевоту, мои челюсти хотят вывихнуться; глаза лезут на лоб от скуки, во рту сохнет... Но на лице у меня блаженная улыбка.

– Something refreshing has come over me, – I say in a half-whisper. – It’s a long, long time since I’ve felt such lofty pleasure!

– Чем-то отрадным повеяло, – говорю я вполголоса. – Давно, давно уже я не испытывал такого высокого наслаждения!

Sometimes I get the urge to play the fool, to take a part in a vaudeville; and I’d gladly play it, and I know that in these dreary times it would be quite fitting, but... what would they say at the offices of The Artist?

Иногда у меня бывает желание пошалить, сыграть в водевиле; и я охотно бы сыграл, и знаю, что это по нынешним унылым временам было бы очень кстати, но... что скажут в редакции "Артиста"?

No, God forbid!

Нет, боже меня сохрани!

At picture exhibitions I generally narrow my eyes, nod my head significantly, and say loudly:

На картинных выставках я обыкновенно щурюсь, значительно покачиваю головой и говорю громко:

– It seems to have everything: plenty of atmosphere, expression, color... But where’s the main thing? Where’s the idea? What’s the idea here?

– Кажется, всё есть: и воздуху много, и экспрессия, и колорит... Но главное-то где? Где идея? В чем тут идея?

From the journals I demand an honest tendency, and above all that the articles be signed by professors or by people who have done time in Siberia. Whoever is not a professor and has not been to Siberia cannot be a genuine talent. I demand that M. N. Yermolova play nothing but ideal young ladies no older than twenty-one. I demand that the classical plays at the Maly Theater be staged, without fail, by professors... Without fail! I demand that even the smallest actors, before taking on a role, acquaint themselves with the literature on Shakespeare, so that when an actor says, for instance, "Good night, Bernardo!" everyone should feel that he has read eight volumes.

От журналов я требую честного направления и, главным образом, чтобы статьи были подписаны профессорами или людьми, побывавшими в Сибири. Кто не профессор и кто не был в Сибири, тот не может быть истинным талантом. Я требую, чтобы М. Н. Ермолова играла одних только идеальных девиц, не старше 21 года. Я требую, чтобы классические пьесы в Малом театре ставили непременно профессора... Непременно! Я требую, чтобы даже самые маленькие актеры, прежде чем браться за роль, знакомились с литературой о Шекспире, так что когда актер говорит, например: "Спокойной ночи, Бернандо!", то все должны чувствовать, что он прочел восемь томов.

I appear in print very, very often. No further back than yesterday I went to the offices of a thick journal to inquire whether my novel would run (fifty-six printer’s sheets).

Я очень, очень часто печатаюсь. Не дальше как вчера я ходил в редакцию толстого журнала, чтобы справиться, пойдет ли мой роман (56 печатных листов).

– Truly, I don’t know what to do, – said the editor, embarrassed. – It’s just, you understand, so very long and... boring.

– Право, не знаю, как быть, – сказал редактор, конфузясь. – Уж очень, знаете ли, длинно и... скучно.

– Yes, – I say, – but honest, for all that!

– Да, – говорю я, – но зато честно!

– Yes, you’re right, – the editor agrees, growing still more embarrassed. – Of course, I’ll print it...

– Да, вы правы, – соглашается редактор, еще больше конфузясь. – Конечно, я напечатаю...

The young ladies and married women of my acquaintance are also extraordinarily clever and important. They’re all alike; they dress alike, talk alike, walk alike, and the only difference is that one has a little heart-shaped mouth, while the other, when she smiles, has a mouth as wide as a burbot’s.

Девицы и дамы, с которыми я знаком, также необыкновенно умны и важны. Все они одинаковы; одинаково одеваются, одинаково говорят, одинаково ходят, и только та разница, что у одной губы сердечком, а у другой, когда она улыбается, рот широк, как у налима.

– Have you read Protopopov’s latest article? – the heart-shaped mouth asks me. – It’s a revelation!

– Вы читали последнюю статью Протопопова? – спрашивают меня губы сердечком. – Это откровение!

– And you’ll agree, of course, – says the burbot mouth, – that Ivan Ivanych Ivanov, in his passion and force of conviction, calls Belinsky to mind. He’s my delight.

– И вы, конечно, согласитесь, – говорит налимий рот, – что Иван Иваныч Иванов своею страстностью и силой убеждения напоминает Белинского. Он моя отрада.

I confess, I had one of my own once... I remember our declaration of love perfectly well. She’s sitting on the sofa. A little heart-shaped mouth. Dressed poorly, "without pretensions," her hair done stupidly, stupidly badly; I take her by the waist – her corset creaks; I kiss her cheek – her cheek is salty. She’s embarrassed, stunned, and taken aback; good heavens, how is one to reconcile an honest tendency with such vulgarity as love? What would Protopopov say if he saw? Oh, no, never! Leave me be! I offer you my friendship! But I say that friendship alone is not enough for me... Then she wags a finger at me coquettishly and says:

Каюсь, была у меня она... Отлично помню наше объяснение в любви. Она сидит на диване. Губы сердечком. Одета скверно, "без претензий", причесана глупо-преглупо; беру ее за талию – корсет хрустит; целую в щеку – щека соленая. Она сконфужена, ошеломлена и озадачена; помилуйте, как сочетать честное направление с такою пошлостью, как любовь? Что сказал бы Протопопов, если бы он видел? О, нет, никогда! Оставьте меня! Я предлагаю вам свою дружбу! Но я говорю, что мне мало одной дружбы... Тогда она кокетливо грозит мне пальцем и говорит:

– Very well, I will love you, but on condition that you hold the banner high.

– Хорошо, я буду любить вас, но с условием, что вы высоко будете держать знамя.

And when I hold her in my arms, she whispers:

И когда я держу ее в своих объятиях, она шепчет:

– Let us struggle together...

– Будем бороться вместе...

Later, living with her, I learn that her stove damper too is stuffed with a jacket, and that under her bed too the papers smell of cat, and that she too swindles in arguments, and that at picture exhibitions, like a parrot, she prattles about atmosphere and expression. And she too must have her idea! On the quiet she drinks vodka, and going to bed she smears her face with sour cream to look younger. In her kitchen there are cockroaches, filthy dishrags, a stench, and her cook, when baking a pie, before putting it in the oven, takes a comb out of her own hair and draws furrows with it across the top crust; and she herself, when making pastries, licks the raisins so they’ll stick better in the dough. And I run! I run! My novel flies to the devil, and she, important, clever, contemptuous, goes about everywhere squeaking about me:

Потом, живя с нею, я узнаю, что и у нее тоже отдушина в печке заткнута кофтой, и что и у нее под кроватью бумаги пахнут кошкой, и что и она также мошенничает в спорах, и на картинных выставках, как попугай, лепечет о воздухе и экспрессии. И ей тоже подавай идею! Она втихомолку пьет водку и, ложась спать, мажет лицо сметаной, чтобы казаться моложе. В кухне у нее тараканы, грязные мочалки, вонь, и кухарка, когда печет пирог, прежде чем посадить его в печь, вынимает из своей головы гребенку и проводит ею борозды на верхней корке; она же, делая пирожные, слюнит изюминки, чтобы они крепче сидели в тесте. И я бегу! Бегу! Мой роман летит к чёрту, а она, важная, умная, презирающая, всюду ходит и пищит про меня:

– He’s betrayed his convictions!

– Он изменил своим убеждениям!

The third cause of my boredom is my furious, excessive envy. When I’m told that so-and-so has written a very interesting article, that so-and-so’s play has had a success, that X has won two hundred thousand, and that N’s speech made a strong impression, my eyes begin to squint, I become altogether cross-eyed, and I say:

Третья причина скуки – это моя неистовая, чрезмерная зависть. Когда мне говорят, что такой-то написал очень интересную статью, что пьеса такого-то имела успех, что Х выиграл 200 тысяч и что речь N произвела сильное впечатление, то глаза мои начинают коситься, я становлюсь совершенно косым и говорю:

– I’m very glad for him, but, you know, back in ’74 he stood trial for theft!

– Я очень рад за него, но, знаете, ведь он в 74 году судился за кражу!

My soul turns to a lump of lead, I hate the man who has had success with my whole being, and I go on:

Душа моя обращается в кусок свинца, я ненавижу того, кто имел успех, всем своим существом и продолжаю:

– He tortures his wife and keeps three mistresses, and he’s always feeding the reviewers suppers. A thorough beast, generally speaking... The story’s not bad, but no doubt he stole it from somewhere. Glaring lack of talent... And frankly speaking, I don’t find anything special even in this story of his...

– Он истязует свою жену и имеет трех любовниц и всегда кормит рецензентов ужинами. Вообще скотина порядочная... Повесть эта недурна, но, наверное, он где-нибудь ее украл. Бездарность вопиющая... Да и, говоря откровенно, я и в этой-то повести не нахожу ничего особенного...

But on the other hand, say, if somebody’s play falls flat, then I’m terribly happy, and I hurry to take the author’s side.

Но зато, положим, если чья-нибудь пьеса провалилась, то я ужасно счастлив и спешу стать на сторону автора.

– No, gentlemen, no! – I cry. – There’s something to the play. In any case it’s literary.

– Нет, господа, нет! – кричу я. – В пьесе есть что-то. Во всяком случае она литературна.

Know that all the evil, base, vile things said in Moscow about anyone even moderately well known – I’m the one who has spread it. Let the mayor know: if he manages, say, to lay down some good pavements, I’ll come to hate him and spread the rumor that he robs travelers on the high road!... If I’m told that some newspaper already has fifty thousand subscribers, I will go about everywhere saying that the editor has taken a kept woman. Someone else’s success is, for me, a disgrace, a humiliation, a splinter in the heart... What talk can there be, after that, of any social, civic, or political feeling? If I ever had such a feeling in me, envy devoured it long ago.

Знайте, что всё злое, подлое, гнусное, что говорят о мало-мальски известных людях, распустил по Москве я. Пусть городской голова знает, что если ему удастся устроить, например, хорошие мостовые, то я возненавижу его и распущу слух, что он грабит проезжих на большой дороге!.. Если мне скажут, что у какой-нибудь газеты уже 50 тысяч подписчиков, то я везде стану говорить, что редактор поступил на содержание. Чужой успех – для меня срам, унижение, заноза в сердце... Какой уж тут может быть разговор об общественном, гражданском или политическом чувстве? Если когда и было во мне это чувство, то давно уже сожрала его зависть.

And so, knowing nothing, uncultured, very clever and extraordinarily important, cross-eyed from envy, with an enormous liver, yellow, gray, balding, I wander about Moscow from house to house, setting the tone of life, and everywhere bringing with me something yellow, gray, and balding...

И так, ничего не знающий, некультурный, очень умный и необыкновенно важный, косой от зависти, с громадной печенкой, желтый, серый, плешивый, брожу я по Москве из дому в дом, задаю тон жизни и всюду вношу что-то желтое, серое, плешивое...

– Ah, what boredom! – I say, despair in my voice. – What crushing boredom!

– Ах, какая скука! – говорю я с отчаянием в голосе. – Какая гнетущая скука!

I’m as infectious as influenza. I complain of boredom, put on airs, and out of envy slander my neighbors and friends, and look – some adolescent student has already caught the tune, importantly runs a hand through his hair, and, tossing his book aside, says:

Заразителен я, как инфлуэнца. Жалуюсь я на скуку, важничаю и от зависти клевещу на своих ближних и друзей, а глядишь – какой-нибудь подросток-студент уже прислушался, важно проводит рукою по волосам и, бросая от себя книгу, говорит:

– Words, words, words... My God, what boredom!

– Слова, слова, слова... Боже, какая скука!

His eyes begin to squint, he too grows cross-eyed, like me, and says:

Глаза его косятся, он тоже становится косым, как я, и говорит:

– Our professors are giving lectures now for the benefit of the starving. But I’m afraid they’ll put half the money in their own pockets.

– Наши профессора читают теперь лекции в пользу голодающих. Но я боюсь, что половину денег они положат себе в карман.

I wander about like a shadow, do nothing, my liver grows and grows... And meanwhile time goes on and on, I grow old, I grow weak; look, any day now I’ll come down with influenza and die, and they’ll cart me off to Vagankovo; my friends will remember me for three days, and then forget, and my name will cease to be so much as a sound... Life does not repeat itself, and once you have failed to live in the days that were given you, that one time, the game is lost... Yes, lost, lost!

Я брожу, как тень, ничего не делаю, печенка моя растет и растет... А время между тем идет и идет, я старею, слабею; гляди, не сегодня-завтра заболею инфлуэнцей и умру, и потащат меня на Ваганьково; будут вспоминать обо мне приятели дня три, а потом забудут, и имя мое перестанет быть даже звуком... Жизнь не повторяется, и уж коли ты не жил в те дни, которые были тебе даны однажды, то пищи пропало... Да, пропало, пропало!

And yet I might have studied and known everything; if I had shed the Asiatic in me, I could have studied and come to love European culture, trade, crafts, agriculture, literature, music, painting, architecture, hygiene; I could have built fine pavements in Moscow, traded with China and Persia, brought down the death rate, fought ignorance, depravity, and every kind of vileness that so hinders our living; I could have been modest, affable, cheerful, warm-hearted; I could have rejoiced sincerely in every success not my own, since even the smallest success is already a step toward happiness and toward truth.

А между тем ведь я мог бы учиться и знать всё; если бы я совлек с себя азията, то мог бы изучить и полюбить европейскую культуру, торговлю, ремесла, сельское хозяйство, литературу, музыку, живопись, архитектуру, гигиену; я мог бы строить в Москве отличные мостовые, торговать с Китаем и Персией, уменьшить процент смертности, бороться с невежеством, развратом и со всякою мерзостью, которая так мешает нам жить; я бы мог быть скромным, приветливым, веселым, радушным; я бы мог искренно радоваться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький успех есть уже шаг к счастью и к правде.

Yes, I could have! I could have! But I am a rotten rag, trash, sour dregs, I am the Moscow Hamlet. Cart me off to Vagankovo!

Да, я мог бы! Мог бы! Но я гнилая тряпка, дрянь, кислятина, я московский Гамлет. Тащите меня на Ваганьково!

I toss under my blanket from side to side, unable to sleep, forever thinking why it is I’m so agonizingly bored, and until the very break of dawn these words ring in my ears:

Я ворочаюсь под своим одеялом с боку на бок, не сплю и всё думаю, отчего мне так мучительно скучно, и до самого рассвета в ушах моих звучат слова:

– Go get yourself a length of telephone wire and hang yourself from the first telegraph pole you come to! There’s nothing else left for you to do.

– Возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать.

In Moscow

Cite this passage

Support this project