Yergunov, a doctor’s assistant, an empty-headed man known throughout the district as a great braggart and a drunkard, was on his way back one holy evening from the hamlet of Repino, where he had gone to buy supplies for the hospital. So that he would not be late and would get home early, the doctor had given him his own best horse.

Фельдшер Ергунов, человек пустой, известный в уезде за большого хвастуна и пьяницу, как-то в один из святых вечеров возвращался из местечка Репина, куда ездил за покупками для больницы. Чтобы он не опоздал и пораньше вернулся домой, доктор дал ему самую лучшую свою лошадь.

At first the weather held tolerably, calm, but toward eight o’clock a strong blizzard blew up, and when only some seven versts remained to home, the assistant lost his way completely...

Сначала погода стояла ничего себе, тихая, но часам к восьми поднялась сильная метель, и когда до дому оставалось всего верст семь, фельдшер совершенно сбился с пути...

He did not know how to drive a horse, did not know the roads, and rode on chance, wherever his eyes led, hoping the horse itself would carry him through. About two hours passed this way; the horse grew exhausted, he himself grew chilled, and it already seemed to him that he was driving not homeward but back to Repino; but then, through the noise of the blizzard, came the muffled barking of dogs, and ahead a red, murky blur appeared; little by little a tall gate and a long fence took shape, on which nails stuck up point-upward, and then over the fence stretched the crooked arm of a well-sweep. The wind drove the snowy haze from before his eyes, and there, where the red blur had been, rose a squat little house with a tall thatched roof. Of the three little windows, one, curtained from within with something red, was lit.

Править лошадью он не умел, дороги не знал и ехал на авось, куда глаза глядят, надеясь, что сама лошадь вывезет. Прошло так часа два, лошадь замучилась, сам он озяб, и уж ему казалось, что он едет не домой, а назад в Репино; но вот сквозь шум метели послышался глухой собачий лай, и впереди показалось красное, мутное пятно, мало-помалу обозначились высокие ворота и длинный забор, на котором остриями вверх торчали гвозди, потом из-за забора вытянулся кривой колодезный журавль. Ветер прогнал перед глазами снеговую мглу, и там, где было красное пятно, вырос небольшой, приземистый домик с высокой камышовой крышей. Из трех окошек одно, завешенное изнутри чем-то красным, было освещено.

What sort of yard was this? The assistant recalled that to the right of the road, at the sixth or seventh verst from the hospital, there ought to stand Andrei Chirikov’s wayside inn. He recalled too that after this Chirikov, recently murdered by carters, there remained an old woman and a daughter, Lyubka, who had come to the hospital for treatment some two years before. The place had a bad reputation, and to call in there late at night, and with someone else’s horse besides, was not safe. But there was nothing else to be done. The assistant felt in his bag for his revolver, and with a stern cough knocked with his whip-handle on the window frame.

Что это был за двор? Фельдшер вспомнил, что вправо от дороги, на седьмой или шестой версте от больницы, должен был находиться постоялый двор Андрея Чирикова. Вспомнил он также, что после этого Чирикова, убитого недавно ямщиками, осталась старуха и дочка Любка, которая года два назад приезжала в больницу лечиться. Двор пользовался дурной славой, и заехать в него поздно вечером, да еще с чужою лошадью, было небезопасно. Но делать было нечего. Фельдшер нащупал у себя в сумке револьвер и, строго кашлянув, постучал кнутовищем по оконной раме.

"Hey, who’s there?" he shouted. "Old lady, dear, let me in to warm up!"

– Эй, кто здесь есть? – крикнул он. – Старушка божья, пусти-ка погреться!

A black dog with a hoarse bark rolled head over heels under the horse’s feet, then another, a white one, then another black one – some ten of them like that! The assistant picked out the biggest and, swinging with all his strength, lashed it with the whip. A small dog on high legs lifted its sharp muzzle and howled in a thin, piercing little voice.

Черная собака с хриплым лаем кубарем покатилась под ноги лошади, потом другая, белая, потом еще черная – этак штук десять! Фельдшер высмотрел самую крупную, размахнулся и изо всей силы хлестнул по ней кнутом. Небольшой песик на высоких ногах поднял вверх острую морду и завыл тонким пронзительным голоском.

The assistant stood a long while at the window, knocking. But then, beyond the fence, near the house, hoarfrost reddened on the trees, the gate creaked, and a bundled-up female figure appeared with a lantern in her hands.

Долго стоял фельдшер у окна и стучал. Но вот за забором, около дома, на деревьях зарделся иней, ворота заскрипели, и показалась закутанная женская фигура с фонарем в руках.

"Let me in, granny, to get warm," said the assistant. "I was driving to the hospital and lost my way. God forbid such weather. Don’t be afraid, we’re our own kind of people, granny."

– Пусти, бабушка, погреться, – сказал фельдшер. – Ехал в больницу и с дороги сбился. Погода, не приведи бог. Ты не бойся, мы люди свои, бабушка.

"Our own are all at home, and we didn’t ask for strangers," the figure said sternly. "And what’s the use of knocking for nothing? The gate isn’t locked."

– Свои все дома, а чужих мы не звали, – сурово проговорила фигура. – И что стучать зря? Ворота не заперты.

The assistant drove into the yard and stopped by the porch.

Фельдшер въехал во двор и остановился у крыльца.

"Tell the workman, granny, to see to my horse," he said.

– Вели-ка, бабка, работнику, чтоб лошадь мою убрал, – сказал он.

"I’m not a granny."

– Я не бабка.

And indeed, she was no granny. When she put out the lantern, her face was lit up, and the assistant saw dark eyebrows and recognized Lyubka.

И в самом деле, это была не бабка. Когда она тушила фонарь, лицо ее осветилось и фельдшер увидел черные брови и узнал Любку.

"What workmen are there now?" she said, going into the house. "Some are sleeping off drink, and others left for Repino this morning already. It’s a holiday..."

– Какие теперь работники? – проговорила она, идя в дом. – Которые пьяные спят, а которые еще с утра в Репино поуходили. Дело праздничное...

While tying up his horse under the shed, Yergunov heard a neighing and made out in the darkness someone else’s horse, and felt on it a Cossack saddle. So there was someone else in the house besides the womenfolk. Just in case, the assistant unsaddled his own horse and, on going into the house, took his purchases and the saddle along with him.

Привязывая под навесом свою лошадь, Ергунов услышал ржанье и разглядел в потемках еще чью-то лошадь и нащупал на ней казацкое седло. Значит, в доме, кроме хозяек, был и еще кто-то. На всякий случай фельдшер расседлал свою лошадь и, идя в дом, захватил с собой и покупки и седло.

In the first room he entered it was spacious, hot from the stove, and smelled of a floor freshly washed. At the table under the icons sat a short, lean peasant of about forty, with a small fair beard, in a blue shirt. This was Kalashnikov, an out-and-out swindler and horse thief, whose father and uncle kept a tavern in Bogalyovka and traded, wherever they could, in stolen horses. He too had been to the hospital more than once, but not to be treated – to talk over horses with the doctor, whether there wasn’t one for sale, and whether his high honor the doctor might not care to trade his bay filly for a dun gelding. Now his hair was pomaded and a silver earring gleamed in his ear, and altogether he had a holiday look. Frowning and letting his lower lip drop, he was gazing attentively into a big, tattered book with pictures. Stretched out on the floor by the stove lay another peasant; his face, shoulders, and chest were covered with a sheepskin coat – he must have been asleep; near his new boots with the shining horseshoe heel-plates two dark puddles showed from melted snow.

В первой комнате, куда он вошел, было просторно, жарко натоплено и пахло недавно вымытыми полами. За столом под образами сидел невысокий худощавый мужик лет сорока, с небольшой русой бородкой и в синей рубахе. Это был Калашников, отъявленный мошенник и конокрад, отец и дядя которого держали в Богалёвке трактир и торговали, где придется, крадеными лошадями. В больнице и он бывал не раз, но приезжал не лечиться, а потолковать с доктором насчет лошадей: нет ли продажной и не пожелает ли его высокоблагородие господин доктор променять гнедую кобылку на буланого меринка. Теперь голова у него была напомажена и в ухе блестела серебряная серьга, и вообще вид был праздничный. Нахмурясь и опустив нижнюю губу, он внимательно глядел в большую истрепанную книгу с картинками. Растянувшись на полу около печки, лежал другой мужик; лицо его, плечи и грудь были покрыты полушубком – должно быть, спал; около его новых сапогов с блестящими подковами темнели дне лужи от растаявшего снега.

Seeing the assistant, Kalashnikov greeted him.

Увидев фельдшера, Калашников поздоровался.

"Yes, some weather..." said Yergunov, rubbing his chilled knees with his palms. "Snow packed right down my neck, I’m soaked through, like a drowned rat, that is. And my revolver, it seems, is..."

– Да, погода... – сказал Ергунов, потирая ладонями озябшие колена. – За шею снегу понабилось, весь я промок, это самое, как хлющ. И револьвер мои, кажется, того...

He took out the revolver, examined it on all sides, and put it back in his bag. But the revolver produced no impression at all: the peasant went on gazing into the book.

Он вынул револьвер, оглядел его со всех сторон и положил опять в сумку. Но револьвер не произвел никакого впечатления: мужик продолжал глядеть в книгу.

"Yes, some weather... Lost my way, and if it hadn’t been for the dogs here, why, it might have been the death of me. There’d have been a story. And where’s the mistress?"

– Да, погода... С дороги сбился и, если б не здешние собаки, то, кажется, смерть. Была бы история. А где же хозяйка?

"The old woman’s gone off to Repino, and the girl’s getting supper ready..." answered Kalashnikov.

– Старуха в Репино поехала, а девка вечерять готовит... – ответил Калашников.

A silence fell. The assistant, shivering and sniffling, blew on his palms and hunched himself all up, making a show of being very chilled and worn out. One could hear the dogs outside, still howling without let-up. It grew dull.

Наступило молчание. Фельдшер, дрожа и всхлипывая, дул на ладони и весь ёжился, и делал вид, что он очень озяб и замучился. Слышно было, как завывали на дворе не унимавшиеся собаки. Стало скучно.

"Are you from Bogalyovka yourself, then?" the assistant asked the peasant, sternly.

– Ты сам из Богалёвки, что ли? – спросил фельдшер строго у мужика.

"Yes, from Bogalyovka."

– Да, из Богалёвки.

And for want of anything else to do, the assistant fell to thinking about this Bogalyovka. A big village, it lies in a deep ravine, so that when you drive along the highway on a moonlit night and look down into the dark ravine, and then up at the sky, it seems that the moon hangs over a bottomless abyss and that this is the end of the world. The road down is steep, winding, and so narrow that when you drive to Bogalyovka for an epidemic or to vaccinate against smallpox, you must shout at the top of your voice the whole way or whistle, or else, if you meet a cart, there’ll be no getting past. The Bogalyovka peasants are famed as good gardeners and horse thieves; their orchards are rich: in spring the whole village drowns in white cherry blossoms, and in summer cherries sell at three kopecks the bucket. Pay three kopecks and pick all you like. The peasant women are handsome and well-fed and love to dress up, and even on weekdays do nothing at all, but sit the whole time on the mound benches by their huts, picking through each other’s hair.

И от нечего делать фельдшер стал думать об этой Богалёвке. Деревня большая, и лежит она в глубоком овраге, так что, когда едешь в лунную ночь по большой дороге и взглянешь вниз, в темный овраг, а потом вверх на небо, то кажется, что луна висит над бездонной Пропастью и что тут конец света. Дорога ведет вниз крутая, извилистая и такая узкая, что когда едешь в Богалёвку на эпидемию или прививать оспу, то всё время нужно кричать во всё горло или свистать, а то иначе, если встретишься с телегой, то потом уж не разъедешься. Мужики богалёвские слывут за хороших садоводов и конокрадов; сады у них богатые: весною вся деревня тонет в белых вишневых цветах, а летом вишни продаются по три копейки за ведро. Заплати три копейки и рви. Бабы у мужиков красивые и сытые и любят наряжаться, и даже в будни ничего не делают, а всё сидят на завалинках и ищут в головах друг у друга.

But then footsteps sounded. Lyubka came into the room, a girl of about twenty, in a red dress and barefoot... She glanced sidelong at the assistant and walked back and forth once or twice from corner to corner. She did not walk plainly, but with small steps, thrusting her bosom forward; evidently she liked slapping her bare feet on the freshly washed floor, and had taken off her shoes on purpose for this.

Но вот послышались шаги. В комнату вошла Любка, девушка лет двадцати, в красном платье и босая... Она искоса поглядела на фельдшера и раза два прошлась из угла в угол. Ходила она не просто, а мелкими шажками, выпятив вперед грудь; видимо, ей нравилось шлепать босыми ногами по недавно вымытому полу и разулась она нарочно для этого.

Kalashnikov gave a little smirk at something and beckoned her over with his finger. She came up to the table, and he showed her in the book the prophet Elijah, driving a team of three horses that were carrying him off to heaven. Lyubka leaned on the table; her braid fell over her shoulder – a long braid, red-haired, tied at the end with a red ribbon – and all but touched the floor. And she too smirked.

Калашников чему-то усмехнулся и поманил ее к себе пальцем. Она подошла к столу, и он показал ей в книге на пророка Илию, который правил тройкою лошадей, несущихся к небу. Любка облокотилась на стол; коса ее перекинулась через плечо – длинная коса, рыжая, перевязанная на конце красной ленточкой, – и едва не коснулась пола. И она тоже усмехнулась.

"A fine, a remarkable picture!" said Kalashnikov. "Remarkable!" he repeated, and made a motion with his hands as though he wanted to snatch up the reins in Elijah’s place.

– Отличная, замечательная картина! – сказал Калашников. – Замечательная! – повторил он и сделал руками так, как будто хотел вместо Илии забрать в руки вожжи.

The wind hummed in the stove; something growled and squeaked, as though a great dog were strangling a rat.

В печке гудел ветер; что-то зарычало и пискнуло, точно большая собака задушила крысу.

"Hark at the unclean ones, they’re at it," Lyubka said.

– Ишь, нечистые расходились! – проговорила Любка.

"That’s the wind," said Kalashnikov; he was silent a moment, raised his eyes to the assistant, and asked, "What do you say, in the learned way, Osip Vasilyich – are there devils in this world or not?"

– Это ветер, – сказал Калашников; он помолчал, поднял глаза на фельдшера и спросил: – Как по-вашему, по-ученому, Осип Васильич, есть на этом свете черти или нет?

"How shall I put it to you, brother?" the assistant answered, shrugging one shoulder. "If you reason it out by science, then of course there are no devils, because that’s superstition; but if you reason it out plainly, the way you and I are doing right now, then there are devils, in short... In my life I’ve been through a great deal... After my schooling I was placed in the military as an assistant surgeon in a dragoon regiment, and I was, of course, at the war, I hold a medal and the Red Cross badge of distinction, and after the Treaty of San Stefano I returned to Russia and entered the zemstvo service. And on account of such an enormous circulation of my life, I may say, I’ve seen things another man wouldn’t dream of. It’s happened that I’ve seen devils too, that is, not exactly devils with horns or a tail – that’s foolishness – but, properly speaking, something like it, as it were."

– Как тебе, братец, сказать? – ответил фельдшер и пожал одним плечом. – Если рассуждать по науке, то, конечно, чертей нету, потому что это предрассудок; а ежели рассуждать попросту, как вот мы сейчас с тобой, то черти есть, короче говоря... Я в своей жизни много испытал... После учения я определился в военные фельдшера в драгунский полк и был, конечно, на войне, имею медаль и знак отличия Красного Креста, а после Сан-стефанского договора вернулся в Россию и поступил в земство. И по причине такой громадной циркуляции моей жизни, я, могу сказать, видел столько, что другому и во сне не снилось. Случалось и чертей видеть, то есть не то чтобы чертей с рогами или хвостом – это одне глупости, а так, собственно говоря, как будто вроде.

"Where?" asked Kalashnikov.

– Где? – спросил Калашников.

"In various places. No need to go far – last year, God forbid I speak of him at nightfall, I met him right here, close by this very yard, as I reckon it. I was driving, that is, I remember, to Golyshino, driving to vaccinate against smallpox. As always, you know, a racing droshky, well, the horse and the necessary tackle, and besides that I had my watch on me and everything else, so I was driving along being careful, in case, God forbid, something might... All sorts of tramps about. I drive up to Snake Gully, curse the place, and start down, and suddenly, that is, someone’s coming along. Black hair, black eyes, and his whole face as if smoked black with soot... He comes up to the horse and takes the left rein straight off: stop! He looked over the horse, then, you know, me, then threw down the rein and, without a bad word: ’Where are you going?’ And his teeth are bared, his eyes are wicked... Ah, I think to myself, you devil, you! ’I’m going,’ I say, ’to vaccinate for smallpox. And what business is it of yours?’ And he says: ’If that’s so,’ he says, ’then vaccinate me too.’ Bared his arm and shoves it right under my nose. Of course, I didn’t stand there talking with him, I took and vaccinated him, just to be rid of him. Afterward, I look at my lancet, and it’s gone all rusty."

– В разных местах. Нечего далеко ходить, летошний год, не к ночи он будь помянут, встретил я его вот тут, почитай, у самого двора. Ехал я, это самое, помню, в Голышино, ехал оспу прививать. Известно, как всегда, беговые дрожки, ну, лошадь и необходимые причиндалы, да, кроме того, часы при мне и все прочее, так что еду и остерегаюсь, как бы, неровен час, не того... Мало ли всяких бродяг. Подъезжаю я к Змеиной балочке, будь она проклята, начинаю спускаться и вдруг, это самое, идет кто-то такой. Волосы черные, глаза черные, и всё лицо словно от дыму закоптело... Подходит к лошади и прямо берет за левую вожжу: стой! Оглядел лошадь, потом, значит, меня, потом бросил вожжу и, не говоря худого слова: "Ты куда едешь?" А у самого зубы оскалены, глаза злобные... Ах ты, думаю, шут этакий! "Еду, говорю, оспу прививать. А тебе какое дело?" Он и говорит: "Коли так, говорит, то привей и мне оспу". Оголил руку и сует мне ее под нос. Конечно, не стал я с ним разговаривать, взял и привил оспу, чтоб отвязаться. После того, гляжу на свой ланцет, а он весь заржавел.

The peasant who had been sleeping by the stove suddenly stirred and threw off his sheepskin coat, and the assistant, to his great astonishment, saw the very same stranger he had once met at Snake Gully. This peasant’s hair, beard, and eyes were black as soot, his face swarthy, and besides that, on his right cheek sat a black mole the size of a lentil. He gave the assistant a mocking look and said:

Мужик, спавший около печки, вдруг заворочался и сбросил с себя полушубок, и фельдшер, к великому своему удивлению, увидел того самого незнакомца, которого встретил когда-то на Змеиной балочке. Волосы, борода и глаза у этого мужика были черные, как сажа, лицо смуглое, и вдобавок еще на правой щеке сидело черное пятнышко величиной с чечевицу. Он насмешливо поглядел на фельдшера и сказал:

"Took the left rein – that’s true, but the business about the smallpox, that’s a lie, sir. There wasn’t even any talk between us about smallpox."

– За левую вожжу брал – это было, а насчет оспы сбрехал, сударь. И разговору даже насчет оспы у нас с тобой не было.

The assistant grew flustered.

Фельдшер смутился.

"I wasn’t talking about you," he said. "Lie down, since you’re lying down."

– Я не про тебя говорю, – сказал он. – Лежи, когда лежишь.

The swarthy peasant had never once been to the hospital, and the assistant did not know who he was or where from, and now, looking at him, decided he must be a Gypsy. The peasant got up and, stretching, yawning loudly, came over to Lyubka and Kalashnikov, sat down beside them and also began looking into the book. On his sleep-creased face there showed both tenderness and envy.

Смуглый мужик ни разу не был в больнице, и фельдшер не знал, кто он и откуда, и теперь, глядя на него, решил, что это, должно быть, цыган. Мужик встал и, потягиваясь, громко зевая, подошел к Любке и Калашникову, сел рядом и тоже стал глядеть в книгу. На его заспанном лице показались умиление и зависть.

"There now, Merik," Lyubka said to him, "fetch me horses like that, and I’ll drive off to heaven."

– Вот, Мерик, – сказала ему Любка, – приведи мне таких коней, я на небо поеду.

"Sinners can’t go to heaven..." said Kalashnikov. "That’s for holiness."

– На небо грешным нельзя... – сказал Калашников. – Это за святость.

Then Lyubka laid the table and brought out a big piece of pork fat, salted cucumbers, a wooden plate with boiled meat cut into small pieces, and then a frying pan on which sausage sizzled with cabbage. A faceted decanter of vodka appeared on the table too, and when they poured out a glassful, the scent of orange peel spread through the whole room.

Потом Любка собрала на стол и принесла большой кусок свиного сала, соленых огурцов, деревянную тарелку с вареным мясом, порезанным на мелкие кусочки, потом сковороду, на которой шипела колбаса с капустой. Появился на столе и граненый Графин с водкой, от которой, когда налили по рюмке, по всей комнате пошел дух апельсинной корки.

It vexed the assistant that Kalashnikov and the swarthy Merik talked between themselves and paid him no attention at all, as though he weren’t even in the room. And he wanted to talk with them, to boast, to drink, to eat his fill and, if possible, to have a bit of sport with Lyubka, who, while they were supping, sat down near him some five times and, as if by accident, touched him with her handsome shoulders and stroked her broad hips with her hands. She was a healthy girl, given to laughing, wriggling about, a fidget: now sitting, now standing, and sitting she’d turn to her neighbor first with her bosom, then with her back, restless as can be, and was sure to catch him with an elbow or a knee.

Фельдшеру было досадно, что Калашников и смуглый Мерик говорили между собой и не обращали на него никакого внимания, точно его и в комнате не было. А ему хотелось поговорить с ними, похвастать, выпить, наесться и, если можно, то и пошалить с Любкой, которая, пока ужинали, раз пять садилась около него и, словно нечаянно, трогала его своими красивыми плечами и поглаживала руками свои широкие бедра. Это была девка здоровая, смешливая, вертлявая, непоседа: то сядет, то встанет, а сидя поворачивается к соседу то грудью, то спиной, как егоза, и непременно зацепит локтем или коленом.

Nor did the assistant like it that the peasants drank only one glass apiece and no more, while for him to drink alone somehow felt awkward. But he could not restrain himself and drank a second glass, then a third, and ate up all the sausage. So that the peasants should not hold themselves apart from him but take him into their company, he decided to flatter them.

И не нравилось также фельдшеру, что мужики выпили только по одной рюмке и больше уж не пили, а одному ему пить было как-то неловко. Но он не выдержал и выпил другую рюмку, потом третью и съел всю колбасу. Чтобы мужики не сторонились его, а приняли его в свою компанию, он решил польстить им.

"Fine fellows you’ve got in Bogalyovka!" he said, and shook his head.

– Молодцы у вас в Богалёвке! – сказал он и покрутил головой.

"Fine at what?" asked Kalashnikov.

– Насчет чего молодцы? – спросил Калашников.

"Why, that is, take horses, say. Fine hands at thieving!"

– Да вот, это самое, хоть насчет лошадей. Молодцы красть!

"Well, there’s fine fellows for you! Nothing but drunkards and thieves."

– Ну, нашел молодцов! Пьяницы только да воры.

"There was a time, but it’s past," said Merik, after a silence. "Only old Filya’s left of them now, and he’s blind besides."

– Было время, да прошло, – сказал Мерик после некоторого молчания. – Только вот разве один старый Филя у них остался, да и тот слепой.

"Yes, only Filya," Kalashnikov sighed. "He must be about seventy now; the German colonists put out one of his eyes, and the other sees badly. A cataract. In the old days, the constable would catch sight of him and shout, ’Hey, you, Shamil!’ and all the peasants took it up too – Shamil and Shamil – but now he has no other name at all but Filya the One-Eyed. And what a fine fellow he was! With the late Andrei Grigorich, Lyubasha’s father, they broke in one night near Rozhnovo – there were cavalry regiments stationed there at the time – and drove off nine army horses, the very best of them, and weren’t afraid of the sentries, and the very next morning sold the lot to Afonka the Gypsy for twenty silver rubles. Yes! But the fellow nowadays, he goes and tries to drive off a horse from some drunk or sleeping man, and doesn’t fear God either, and pulls the boots off the drunk into the bargain, and then he’s afraid, drags the horse two hundred versts off, and then bargains it away at the market, haggling like a Jew, till the constable catches him, the fool. It’s no life of freedom, it’s a plain disgrace! Trashy little people, what’s there to say."

– Да, один только Филя, – вздохнул Калашников. – Ему, почитай, теперь годов семьдесят; один глаз немцы-колонисты выкололи, а другим плохо видит. Бельмо. Прежде, бывало, завидит его становой и кричит: "Эй, ты, Шамиль!" и все мужики так – Шамиль да Шамиль, а теперь другого и звания ему нет, как кривой Филя. А молодчина был человек! С покойным Андреем Григорьичем, с Любашиным отцом, забрались раз ночью под Рожново, – а там конные полки в ту пору стояли, – и угнали девять солдатских лошадей, самых каких получше, и часовых не испугались, и утром же цыгану Афоньке всех лошадей за двадцать целковых продали. Да! А нынешний норовит угнать коня у пьяного или сонного, да бога не побоится и с пьяного еще сапоги стащит, а потом жмется, едет с той лошадью верст за двести и потом торгуется на базаре, торгуется, как жид, пока его урядник не заберет, дурака. Не гулянье, а одна срамота! Плевый народишко, что говорить.

"And Merik?" Lyubka asked.

– А Мерик? – спросила Любка.

"Merik’s not one of ours," said Kalashnikov. "He’s from Kharkov way, from Mizhirich. But that he’s a fine fellow, that’s true, no complaints there, a good man."

– Мерик не наш, – сказал Калашников. – Он харьковский, из Мижирича. А что молодчина, это верно, грех пожалиться, хороший человек.

Lyubka gave Merik a sly, glad look and said:

Любка лукаво и радостно поглядела на Мерика и сказала:

"Yes, it wasn’t for nothing kind people ducked him in the ice-hole."

– Да, недаром его добрые люди в проруби купали.

"How was that?" asked the assistant.

– Как так? – спросил фельдшер.

"Just so..." said Merik, and gave a smirk. "Filya drove off three horses from the Samoylovka tenant farmers, and they thought it was me. There’s some ten of those tenant farmers in Samoylovka, and with the laborers you’d get thirty of them, and all Molokans besides... So one of them says to me at the market: ’Come along, Merik, and have a look, we’ve driven some new horses in from the fair.’ Naturally I’m curious, I go over to them, and there were, however many of them there were, some thirty men, and they twisted my arms back and led me to the river. ’We’ll show you horses,’ they say. One ice-hole was already cut, and they cut another right beside it, a sazhen off. Then, you know, they took a rope and put a loop under my arms, and tied a bent stick to the other end, so it would reach through both holes. Well, they pushed the stick through and pulled. And there I was, in my coat and boots, splash into the hole! and they stand there shoving me along, one with his foot, another with an axe-handle, then they dragged me under the ice and pulled me out the other hole."

– А так... – сказал Мерик и усмехнулся. – Угнал Филя у самойловских арендателей трех лошадей, а они на меня подумали. Их всех арендателей в Самойловке человек десять, а с работниками и тридцать наберется, и всё молоканы... Вот один и говорит мне на базаре: "Приходи, Мерик, поглядеть, мы с ярмарки новых лошадей пригнали". Мне, известно, любопытно, прихожу до них, а они, сколько их было, человек тридцать, скрутили мне назад руки и повели на реку. Мы, говорят, тебе покажем лошадей. Прорубь одна была уже готовая, они рядом, этак на сажень, другую прорубили. Потом, значит, взяли веревку и надели мне под мышки петлю, а к другому концу привязали кривую палку, чтоб, значит, сквозь обе проруби доставала. Ну, просунули палку и потянули. Я, как был, в шубе и в сапогах – бултых в прорубь! а они стоят и меня попихивают, кто ногой, а кто колуном, потом потащили под лед и вытащили в другую прорубь.

Lyubka shuddered and shrank all up.

Любка вздрогнула и вся сжалась.

"At first the cold sent me hot all over," Merik went on, "and when they pulled me out, there was no possibility of standing, I lay down on the snow, and the Molokans stood around beating me on the knees and elbows with sticks. It hurt something terrible! They had their beating and went off... And on me everything was freezing, my clothes turned to ice, I got up, and no strength left. Thank God a woman came driving by and gave me a lift."

– Сначала меня от холода в жар бросило, – продолжал Мерик, – а когда вытащили наружу, не было никакой возможности, лег я на снег, а молоканы стоят около и бьют палками по коленкам и локтям. Больно, страсть! Побили и ушли... А на мне всё мерзнет, одежа обледенела, встал я, и нет мочи. Спасибо, ехала баба, подвезла.

Meanwhile the assistant had drunk off five or six glasses; his spirits had brightened and he too wanted to tell something extraordinary, marvelous, and to show that he too was a fine fellow and afraid of nothing.

Между тем фельдшер выпил рюмок пять или шесть; на душе у него посветлело и захотелось тоже рассказать что-нибудь необыкновенное, чудесное, и показать, что он тоже молодец и ничего не боится.

"Now the way it is with us in Penza province..." he began.

– А вот как у нас в Пензенской губернии... – начал было он.

Because he had drunk so much and grown bleary, and perhaps also because he had been caught out lying once or twice, the peasants paid him no attention at all and even stopped answering his questions. What’s more, in his very presence they fell into such frank talk that it grew uncanny and cold to him, which meant they had simply ceased to notice him.

Оттого, что он много пил и посоловел, и, быть может, оттого, что он раза два был уличен во лжи, мужики не обращали на него никакого внимания и даже перестали отвечать на его вопросы. Мало того, в его присутствии они пустились в такие откровенности, что ему становилось жутко и холодно, а это значило, что они его не замечали.

Kalashnikov’s manners were dignified, like those of a staid, level-headed man; he spoke deliberately, and every time he yawned he crossed himself over the mouth, and no one would have thought that this was a thief, a heartless thief who robbed poor folk, who had already sat twice in prison, and whom the village assembly had already resolved to send off to Siberia, only his father and uncle, thieves and scoundrels just like himself, had bought him off. Merik, for his part, carried himself like a swaggering fine fellow. He saw that Lyubka and Kalashnikov admired him, and he too considered himself splendid, now setting his arms akimbo, now thrusting out his chest, now stretching himself till the bench creaked...

Манеры у Калашникова были солидные, как у человека степенного и рассудительного, говорил он обстоятельно, а зевая, всякий раз крестил себе рот, и никто бы не мог подумать, что это вор, бессердечный вор, обирающий бедняков, который уже раза два сидел в остроге, и общество уже составило приговор о том, чтобы сослать его в Сибирь, да откупились отец и дядя, такие же воры и негодяи, как он сам. Мерик же держал себя хватом. Он видел, что Любка и Калашников любуются им, и сам считал себя молодцом, и то подбоченивался, то выпячивал вперед грудь, то вытягивался так, что трещала скамья...

After supper Kalashnikov, without rising, said a prayer before the icon and shook hands with Merik; the other said a prayer too and shook Kalashnikov’s hand. Lyubka cleared away the supper things and set out on the table mint gingerbread, roasted nuts, pumpkin seeds, and put out two bottles of sweet wine.

После ужина Калашников, не вставая, помолился на образ и пожал руку Мерику; тот тоже помолился и пожал руку Калашникову. Любка убрала ужин и насыпала на стол мятных пряников, каленых орехов, тыквенных семечек и поставила две бутылки со сладким вином.

"The kingdom of heaven, eternal rest to Andrei Grigorich," said Kalashnikov, clinking glasses with Merik. "When he was alive, we’d gather here, or at brother Martyn’s, and – my God, my God! – what people, what talk! Remarkable talk! There’d be Martyn, and Filya, and Fyodor the Stammerer... All noble, all proper... And how we caroused! How we caroused!"

– Царство небесное, вечный покой Андрею Григорьичу, – говорил Калашников, чокаясь с Мериком. – Когда он был жив, соберемся мы здесь, бывало, или у брата Мартына и – боже мой, боже мой! – какие люди, какие разговоры! Замечательные разговоры! Тут и Мартын, и Филя, и Стукотей Федор... Всё благородно, сообразно... А как гуляли! Так гуляли, так гуляли!

Lyubka went out and after a little while came back in a green kerchief and beads.

Любка вышла и немного погодя вернулась в зеленом платочке и в бусах.

"Merik, see what Kalashnikov brought me today!" she said.

– Мерик, погляди, что мне сегодня Калашников привез! – сказала она.

She looked at herself in the mirror and shook her head several times so the beads would jingle. Then she opened a chest and began taking out first a print dress with little red and blue flowers, then another – red, with flounces, which rustled and whispered like paper – then a new kerchief, blue, with a rainbow sheen – and all of this she showed off, laughing and clapping her hands together, as though marveling that she had such treasures.

Она погляделась в зеркало и несколько раз мотнула головой, чтобы зазвучали бусы. А потом открыла сундук и стала вынимать оттуда то ситцевое платье с красными и голубыми глазочками, то другое – красное, с оборками, которое шуршало и шелестело, как бумага, то новый платок, синий, с радужным отливом – и всё это она показывала и, смеясь, всплескивала руками, как будто изумлялась, что у нее такие сокровища.

Kalashnikov tuned up a balalaika and struck up a tune, and the assistant could not make out at all what song he was playing, merry or sad, because at one moment it was very sad, one almost wanted to weep, and at the next it turned merry. Merik suddenly jumped up and stamped his heels on one spot, then, flinging his arms wide, walked on his heels alone from the table to the stove, from the stove to the chest, then leapt up as if stung, clicked his heel-plates in the air, and went off into a squatting dance. Lyubka flung up both arms, gave a desperate shriek, and went after him; at first she walked sidelong, sidelong, slyly, as though wanting to steal up on someone and strike from behind, drumming her heels rapidly the way Merik drummed his heel-plates, then she spun like a top and crouched down, and her red dress billowed out like a bell; scowling and baring his teeth, Merik bore down on her in his squatting dance, as though wanting to annihilate her with his terrible legs, but she leapt up, threw back her head, and, waving her arms like a great bird its wings, hardly touching the floor, swam through the room...

Калашников настроил балалайку и заиграл, и фельдшер никак не мог понять, какую он песню играет, веселую или грустную, потому что было то очень грустно, даже плакать хотелось, то становилось весело. Мерик вдруг вскочил и затопал на одном месте каблуками, а затем, растопырив руки, прошелся на одних каблуках от стола к печке, от печки к сундуку, потом привскочил, как ужаленный, щелкнул в воздухе подковками и пошел валять вприсядку. Любка взмахнула обеими руками, отчаянно взвизгнула и пошла за ним; сначала она прошлась боком-боком, ехидно, точно желая подкрасться к кому-то и ударить сзади, застучала дробно пятками, как Мерик каблуками, потом закружилась волчком и присела, и ее красное платье раздулось в колокол; злобно глядя на нее и оскалив зубы, понесся к ней вприсядку Мерик, желая уничтожить ее своими страшными ногами, а она вскочила, закинула назад голову и, взмахивая руками, как большая птица крыльями, едва касаясь пола, поплыла по комнате...

"Ah, what a fire of a girl!" thought the assistant, sitting down on the chest and watching the dancing from there. "What heat! Give her everything and it still wouldn’t be enough..."

"Ах, что за огонь-девка! – думал фельдшер, садясь на сундук и отсюда глядя на танцы. – Что за жар! Отдай всё да и мало..."

And he was sorry: why was he an assistant, and not a plain peasant? Why did he have a jacket and a chain with a gilded little key on it, instead of a blue shirt with a rope belt? Then he too could boldly sing, dance, drink, throw both arms round Lyubka, the way Merik was doing...

И он жалел: зачем он фельдшер, а не простой мужик? Зачем на нем пиджак и цепочка с позолоченным ключиком, а не синяя рубаха с веревочным пояском? Тогда бы он мог смело петь, плясать, пить, обхватывать обеими руками Любку, как это делал Мерик...

From the sharp stamping, shouting, and whooping, the dishes rang in the cupboard, and the flame leapt on the candle.

От резкого стука, крика и гиканья в шкапу звенела посуда, на свечке прыгал огонь.

The thread broke, and the beads scattered all over the floor, the green kerchief fell from her head, and instead of Lyubka there flashed only one red cloud, and dark eyes glittered, while Merik looked as if his arms and legs might fly off at any moment.

Порвалась нитка, и бусы рассыпались по всему полу, свалился с головы зеленый платок, и вместо Любки мелькало только одно красное облако, да сверкали темные глаза, а у Мерика, того и гляди, сейчас оторвутся руки и ноги.

But then Merik stamped his feet a last time and stood stock-still... Worn out, scarcely breathing, Lyubka bent to his chest and pressed against him as against a post, and he put his arms round her and, looking into her eyes, said tenderly and caressingly, as though in jest:

Но вот Мерик стукнул в последний раз ногами и стал, как вкопанный... Замучившись, еле дыша, Любка склонилась к нему на грудь и прижалась, как к столбу, а он обнял ее и, глядя ей в глаза, сказал нежно и ласково, как бы шутя:

"I’ll find out yet where your old woman keeps her money hid, I’ll kill her, and I’ll cut your little throat with a knife, and after that I’ll set fire to the inn... People will think you perished in the fire, and I’ll take your money and go off to the Kuban, and drive herds there, and start up a flock of sheep..."

– Ужо узнаю, где у твоей старухи деньги спрятаны, убью ее, а тебе горлышко ножичком перережу, а после того зажгу постоялый двор... Люди будут думать, что вы от пожара пропали, а я с вашими деньгами пойду в Кубань, буду там табуны гонять, овец заведу...

Lyubka made no answer, only looked at him guiltily and asked:

Любка ничего не ответила, а только виновато поглядела на него и спросила:

"Merik, and is it good, in the Kuban?"

– Мерик, а хорошо в Кубани?

He said nothing, but went over to the chest, sat down, and fell to thinking; he must have begun dreaming of the Kuban.

Он ничего не сказал, а пошел к сундуку, сел и задумался; вероятно, стал мечтать о Кубани.

"Time for me to be going, all the same," said Kalashnikov, rising. "Filya must be waiting by now. Farewell, Lyuba!"

– Время мне ехать, одначе, – сказал Калашников, поднимаясь. – Должно, Филя уж дожидается. Прощай, Люба!

The assistant went out to the yard to see that Kalashnikov did not ride off on his horse. The blizzard was still going on. White clouds, catching their long tails on the weeds and bushes, went racing across the yard, while on the far side of the fence, out in the field, giants in white shrouds with wide sleeves whirled and fell, and rose again to wave their arms and fight. And what a wind it was! The bare little birches and cherry trees, unable to bear its rough caresses, bent low to the ground and wept: "God, for what sin have you fastened us to the earth and will not let us go free?"

Фельдшер вышел на двор поглядеть: как бы не уехал Калашников на его лошади. Метель всё еще продолжалась. Белые облака, цепляясь своими длинными хвостами за бурьян и кусты, носились по двору, а по ту сторону забора, в поле, великаны в белых саванах с широкими рукавами кружились и падали, и опять поднимались, чтобы махать руками и драться. А ветер-то, ветер! Голые березки и вишни, не вынося его грубых ласок, низко гнулись к земле и плакали: "Боже, за какой грех ты прикрепил нас к земле и не пускаешь на волю?"

"Whoa there!" Kalashnikov said sternly, and mounted his horse; one half of the gate stood open, and a high drift had piled up near it. "Well, go on then!" Kalashnikov shouted. His stunted, short-legged little horse set off, sinking to its belly in the drift. Kalashnikov turned white with snow and soon vanished, together with his horse, beyond the gate.

– Тпррр! – строго сказал Калашников и сел на свою лошадь; одна половинка ворот была отворена, и около нее навалило высокий сугроб. – Ну, поехала, что ли! – прикрикнул Калашников. Малорослая, коротконогая лошаденка его пошла, завязла по самый живот в сугробе. Калашников побелел от снега и скоро вместе со своею лошадью исчез за воротами.

When the assistant went back into the room, Lyubka was crawling on the floor gathering up the beads. Merik was gone.

Когда фельдшер вернулся в комнату, Любка ползала по полу и собирала бусы. Мерика не было.

"A fine girl!" thought the assistant, lying down on the bench and putting the sheepskin coat under his head. "Ah, if only Merik weren’t here!"

"Славная девка! – думал фельдшер, ложась на скамью и кладя под голову полушубок. – Ах, если б Мерика тут не было!"

Lyubka irritated him, crawling about the floor near the bench, and he thought that if Merik weren’t here, he would certainly get up now and put his arms around her, and what came after would take care of itself. True, she was still a girl, but hardly an honest one; and even if she were honest – was it worth standing on ceremony in a den of thieves? Lyubka gathered up the beads and went out. The candle was burning down, and the flame had already caught the paper in the candlestick. The assistant laid his revolver and matches beside him and put out the candle. The little icon-lamp flickered so hard it hurt his eyes, and patches of light leapt over the ceiling, the floor, the cupboard, and among them Lyubka seemed to appear, sturdy, full-bosomed: now spinning like a top, now worn out with the dancing and breathing heavily...

Любка раздражала его, ползая по полу около скамьи, и он подумал, что если бы здесь не было Мерика, то он непременно вот встал бы и обнял ее, а что дальше, там было бы видно. Правда, она еще девушка, но едва ли честная; да хотя бы и честная – стоит ли церемониться в разбойничьем вертепе? Любка собрала бусы и вышла. Свечка догорала, и огонь уж захватил бумажку в подсвечнике. Фельдшер положил возле себя револьвер и спички и потушил свечу. Лампадка сильно мигала, так что было больно глазам, и пятна прыгали по потолку, по полу, по шкапу, и среди них мерещилась Любка, крепкая, полногрудая: то вертится волчком, то замучилась пляской и тяжело дышит...

"Ah, if only the unclean ones would carry Merik off!" he thought.

"Ах, если б Мерика унесли нечистые!" – думал он.

The icon-lamp flickered a last time, sputtered, and went out. Someone, Merik it must be, came into the room and sat down on the bench. He drew on his pipe, and for a moment his swarthy cheek with the black mole was lit up. From the vile tobacco smoke the assistant’s throat began to itch.

Лампадка в последний раз мигнула, затрещала и потухла. Кто-то, должно быть Мерик, вошел в комнату и сел на скамью. Он потянул из трубки, и на мгновение осветилась смуглая щека с черным пятнышком. От противного табачного дыма у фельдшера зачесалось в горле.

"That’s foul tobacco you’ve got there, curse it!" said the assistant. "It’s downright sickening."

– Да и поганый же у тебя табак, – будь он проклят! – сказал фельдшер. – Даже тошно.

"I mix mine with oat-flower," Merik answered, after a pause. "Easier on the chest."

– Я табак с овсяным цветом мешаю, – ответил Мерик, помолчав. – Грудям легче.

He smoked, spat, and went out again. Half an hour or so passed, and suddenly a light flashed in the entryway; Merik appeared in his sheepskin coat and cap, and then Lyubka with a candle in her hands.

Он покурил, поплевал и опять ушел. Прошло с полчаса, и в сенях вдруг блеснул свет; показался Мерик в полушубке и в шапке, потом Любка со свечой в руках.

"Stay, Merik!" Lyubka said in a pleading voice.

– Останься, Мерик! – сказала Любка умоляющим голосом.

"No, Lyuba. Don’t hold me back."

– Нет, Люба. Не держи.

"Listen to me, Merik," Lyubka said, and her voice turned tender and soft. "I know you’ll find mama’s money, and you’ll be the ruin of her and of me too, and you’ll go off to the Kuban to love other girls, but God be with you. I ask you just one thing, my heart: stay!"

– Послушай меня, Мерик, – сказала Любка, и голос ее стал нежен и мягок. – Я знаю, ты разыщешь у мамки деньги, загубишь и ее, и меня, и пойдешь на Кубань любить других девушек, но бог с тобой. Я тебя об одном прошу, сердце: останься!

"No, I want to go carousing..." said Merik, tying his belt.

– Нет, гулять желаю... – сказал Мерик, подпоясываясь.

"And you’ve nothing to carouse on... Why, you came on foot, what will you ride?"

– И гулять тебе не на чем... Ведь ты пешком пришел, на чем ты поедешь?

Merik bent down to Lyubka and whispered something in her ear; she glanced at the door and laughed through her tears.

Мерик нагнулся к Любке и шепнул ей что-то на ухо; она поглядела на дверь и засмеялась сквозь слезы.

"Oh, he’s asleep, the puffed-up devil..." she said.

– А он спит, сатана надутая... – сказала она.

Merik embraced her, kissed her hard, and went outside. The assistant thrust the revolver into his pocket, jumped up quickly, and ran after him.

Мерик обнял ее, крепко поцеловал и вышел наружу. Фельдшер сунул револьвер в карман, быстро вскочил и побежал за ним.

"Let me pass!" he said to Lyubka, who had quickly bolted the door in the entryway and stood in the doorway. "Let me by! Why are you standing there?"

– Пусти с дороги! – сказал он Любке, которая в сенях быстро заперла дверь на засов и остановилась на пороге. – Пусти! Что стала?

"What do you want out there for?"

– Зачем тебе туда?

"To have a look at the horse."

– На лошадь поглядеть.

Lyubka looked up at him slyly and caressingly.

Любка посмотрела на него снизу вверх лукаво и ласково.

"What’s there to look at in her? You look at me instead..." she said, then bent down and touched with her finger the gilded little key hanging on his watch-chain.

– Что на нее глядеть? Ты на меня погляди... – сказала она, потом нагнулась и дотронулась пальцем до золоченого ключика, висевшего на его цепочке.

"Let me by, or he’ll ride off on my horse!" said the assistant. "Let me by, damn you!" he shouted, and, striking her spitefully on the shoulder, threw himself against her with his chest with all his strength to push her from the door, but she clung fast to the bolt and was as if made of iron. "Let me by!" he shouted, worn out. "He’ll ride off, I tell you!"

– Пусти, а то он уедет на моей лошади! – сказал фельдшер. – Пусти, чёрт! – крикнул он и, ударив ее со злобой по плечу, изо всей силы навалился грудью, чтобы оттолкнуть ее от двери, но она крепко уцепилась за засов и была точно железная. – Пусти! – крикнул он, замучившись. – Уедет, говорю!

"What of it? He won’t ride off."

– Где ему? Не уедет.

Breathing hard and rubbing her shoulder, which ached, she again looked up at him, flushed, and laughed.

Она, тяжело дыша и поглаживая плечо, которое болело, опять поглядела на него снизу вверх, покраснела и засмеялась.

"Don’t go, my heart..." she said. "I’m lonely by myself."

– Не уходи, сердце... – сказала она. – Мне одной скучно.

The assistant looked into her eyes, thought a moment, and put his arms around her; she did not resist.

Фельдшер поглядел ей в глаза, подумал и обнял ее, она не противилась.

"Now then, don’t play about, let me by!" he asked.

– Ну, не балуй, пусти! – попросил он.

She said nothing.

Она молчала.

"And I heard," he said, "how you told Merik just now that you love him."

– А я слышал, – сказал он, – как ты сейчас говорила Мерику, что его любишь.

"There’s no telling... Who it is I love, that’s for my own thoughts to know."

– Мало ли... Кого я люблю, про то моя думка знает.

She touched the little key again with her finger and said quietly:

Она опять дотронулась пальцем до ключика и сказала тихо:

"Give me this..."

– Дай мне это...

The assistant unhooked the little key and gave it to her. Suddenly she craned her neck, listened, and her face grew serious, and her look seemed cold and cunning to the assistant; he remembered the horse and now easily pushed her aside and ran out into the yard. Under the shed a sleeping pig grunted evenly and lazily, and a cow knocked with its horn... The assistant struck a match and saw the pig, and the cow, and the dogs, which rushed at him from every side toward the flame, but of the horse there was no trace at all. Shouting and waving his arms at the dogs, stumbling over the snowdrifts and sinking into the snow, he ran out beyond the gate and began peering into the darkness. He strained his eyes and saw only how the snow flew and how the snowflakes distinctly gathered themselves into various shapes: now a white, laughing dead man’s face would peer out of the darkness, now a white horse would gallop past with an Amazon in a muslin dress upon it, now a line of white swans would fly over his head... Trembling with rage and cold, not knowing what to do, the assistant fired his revolver at the dogs and hit not a single one, then rushed back into the house.

Фельдшер отцепил ключик и отдал ей. Она вдруг вытянула шею, прислушалась и сделала серьезное лицо, и взгляд ее показался фельдшеру холодным и лукавым; он вспомнил про коня и уже легко отстранил ее и выбежал на двор. Под навесом мерно и лениво хрюкала засыпавшая свинья и стучала рогом корова... Фельдшер зажег спичку и увидел и свинью, и корову, и собак, которые со всех сторон бросились к нему на огонь, но лошади и след простыл. Крича и махая руками на собак, спотыкаясь о сугробы и увязая в снегу, он выбежал за ворота и стал вглядываться в потемки. Он напрягал зрение и видел только, как летал снег и как снежинки явственно складывались в разные фигуры: то выглянет из потемок белая смеющаяся рожа мертвеца, то проскачет белый конь, а на нем амазонка в кисейном платье, то пролетит над головою вереница белых лебедей... Дрожа от гнева и холода, не зная, что делать, фельдшер выстрелил из револьвера в собак и не попал ни в одну, потом бросился назад в дом.

As he was going into the entryway, he clearly heard someone dart out of the room and slam the door. It was dark in the room; the assistant pushed at the door – locked; then, striking match after match, he rushed back into the entryway, from there into the kitchen, from the kitchen into a small room, where all the walls were hung with skirts and dresses and it smelled of cornflowers and dill, and in the corner near the stove stood someone’s bed with a whole mountain of pillows; here, it seemed, the old woman, Lyubka’s mother, must live; from here he went on into another room, also small, and here he saw Lyubka. She lay on a chest, covered with a patchwork quilt sewn from bits of print, and made as if she were sleeping. Above her head burned an icon-lamp.

Когда он входил в сени, то ему ясно послышалось, как кто-то шмыгнул из комнаты и стукнул дверью. В комнате было темно; фельдшер толкнулся в дверь – заперта; тогда, зажигая спичку за спичкой, он бросился назад в сени, оттуда в кухню, из кухни в маленькую комнату, где все стены были увешаны юбками и платьями и пахло васильками и укропом, и в углу около печи стояла чья-то кровать с целою горою подушек; тут, должно быть, жила старуха, Любкина мать; отсюда прошел он в другую комнату, тоже маленькую, и здесь увидел Любку. Она лежала на сундуке, укрытая пестрым стеганым одеялом, сшитым из ситцевых лоскутиков, и представлялась спящею. Над ее изголовьем горела лампадка.

"Where’s my horse?" the assistant asked sternly. Lyubka did not stir.

– Где моя лошадь? – строго спросил фельдшер. Любка не шевелилась.

"Where’s my horse, I’m asking you?" the assistant repeated, still more sternly, and tore the quilt off her. "I’m asking you, you devil!" he shouted.

– Где моя лошадь, я тебя спрашиваю? – повторил фельдшер еще строже и сорвал с нее одеяло. – Я тебя спрашиваю, чертовка! – крикнул он.

She jumped up, knelt, and, holding her shift with one hand while trying to catch the quilt with the other, pressed herself against the wall... She looked at the assistant with loathing, with fear, and her eyes, like those of a trapped animal, followed his slightest movement, cunningly.

Она вскочила, стала на колени и, одной рукой придерживая сорочку, а другой стараясь ухватить одеяло, прижалась к стене... Глядела она на фельдшера с отвращением, со страхом, и глаза у нее, как у пойманного зверя, лукаво следили за малейшим его движением.

"Tell me where the horse is, or I’ll knock the soul out of you!" the assistant shouted.

– Говори, где лошадь, а то я из тебя душу вышибу! – крикнул фельдшер.

"Get away, filthy thing!" she said in a hoarse voice.

– Отойди, поганый! – сказала она хриплым голосом.

The assistant seized her by the shift near the neck and wrenched at it; and at once could not restrain himself and threw both arms round the girl with all his strength. And she, hissing with fury, went slipping in his embrace and, freeing one hand – the other was tangled in the torn shift – struck him on the crown of the head with her fist.

Фельдшер схватил ее за сорочку около шеи и рванул; и тут же не выдержал и изо всех сил обнял девку. А она, шипя от злости, заскользила в его объятиях и, высвободив одну руку – другая запуталась в порванной сорочке – ударила его кулаком по темени.

Everything went dark in his head from the pain, his ears rang and pounded, he stepped back and at that moment received another blow, this time on the temple. Staggering and clutching at the doorposts to keep from falling, he made his way into the room where his things lay and lay down on the bench, then, after lying there a while, took a box of matches from his pocket and began striking match after match for no reason at all: he would strike one, blow it out, and toss it under the table – and so on until all the matches were gone.

В голове у него помутилось от боли, в ушах зазвенело и застучало, он попятился назад и в это время получил другой удар, но уже по виску. Пошатываясь и хватаясь за косяки, чтобы не упасть, он пробрался в комнату, где лежали его вещи, и лег на скамью, потом, полежав немного, вынул из кармана коробку со спичками и стал жечь спичку за спичкой, без всякой надобности: зажжет, дунет и бросит под стол – и так, пока не вышли все спички.

Meanwhile the air outside the window began to turn blue, the cocks began to crow, and his head went on aching and there was such a ringing in his ears as though Yergunov were sitting under a railway bridge listening to a train passing overhead. Somehow he put on his sheepskin coat and cap; he could not find the saddle or the bundle of purchases, his bag was empty: it was not for nothing that someone had darted out of the room when he had come in from the yard a while before.

Между тем за окном стал синеть воздух, заголосили петухи, а голова всё болела и в ушах был такой шум, как будто Ергунов сидел под железнодорожным мостом и слушал, как над головой его проходит поезд. Кое-как он надел полушубок и шапку; седла и узла с покупками он не нашел, сумка была пуста: недаром кто-то шмыгнул из комнаты, когда он давеча входил со двора.

He took a poker from the kitchen, to fend off the dogs, and went out into the yard, leaving the door wide open. The blizzard had already died down, and it was quiet in the yard... When he went out beyond the gate, the white field lay there like something dead, and not a single bird was in the morning sky. On both sides of the road and far into the distance the small forest showed blue.

Он взял в кухне кочергу, чтобы оборониться от собак, и вышел на двор, оставив дверь настежь. Метель уж улеглась, и на дворе было тихо... Когда он вышел за ворота, белое поле представлялось мертвым и ни одной птицы не было на утреннем небе. По обе стороны дороги и далеко вдали синел мелкий лес.

The assistant tried to think about how they would receive him at the hospital and what the doctor would say to him; he needed above all to think about this and prepare his answers to the questions beforehand, but these thoughts kept dissolving and slipping away. He walked on, thinking only of Lyubka, of the peasants with whom he had spent the night; he recalled how Lyubka, after striking him the second time, had bent down to the floor for the quilt, and how her loosened braid had fallen to the floor. His thoughts grew tangled, and he thought: what use in this world are doctors, assistants, merchants, clerks, peasants, instead of simply free people? After all, there are free birds, free beasts, free Merik, and they fear no one, and need no one! And who was it that thought up, who was it that said, that one must rise in the morning, dine at midday, lie down in the evening, that a doctor is above an assistant, that one must live indoors and may love only one’s own wife? And why not the other way round – dine at night, and sleep by day? Ah, to leap onto a horse without asking whose it was, to go tearing like the devil racing the wind, over fields, through forests and ravines, to make love to girls, to laugh at all mankind...

Фельдшер стал было думать о том, как встретят его в больнице и что скажет ему доктор; нужно было непременно думать об этом и приготовить заранее ответы на вопросы, но мысли эти расплывались и уходили прочь. Он шел и думал только о Любке, о мужиках, с которыми провел ночь; вспоминал он о том, как Любка, ударив его во второй раз, нагнулась к полу за одеялом и как упала ее распустившаяся коса на пол. У него путалось в голове, и он думал: к чему на этом свете доктора, фельдшера, купцы, писаря, мужики, а не просто вольные люди? Есть же ведь вольные птицы, вольные звери, вольный Мерик, и никого они не боятся, и никто им не нужен! И кто это выдумал, кто сказал, что вставать нужно утром, обедать в полдень, ложиться вечером, что доктор старше фельдшера, что надо жить в комнате и можно любить только жену свою? А почему бы не наоборот: обедать бы ночью, а спать днем? Ах, вскочить бы на лошадь, не спрашивая, чья она, носиться бы чёртом вперегонку с ветром, по полям, лесам и оврагам, любить бы девушек, смеяться бы над всеми людьми...

The assistant flung the poker into the snow, pressed his forehead against the white, cold trunk of a birch, and fell to thinking, and his gray, monotonous life, his wages, his subordination, the dispensary, the eternal fuss with jars and cupping-glasses, seemed to him contemptible, sickening.

Фельдшер бросил кочергу в снег, припал лбом к белому холодному стволу березы и задумался, и его серая, однообразная жизнь, его жалованье, подчиненность, аптека, вечная возня с банками и мушками казались ему презренными, тошными.

"Who says that a carousing life is a sin?" he asked himself with vexation. "Why, those who say it have never lived free, the way Merik or Kalashnikov have, and have never loved a Lyubka; their whole lives they’ve gone about begging, lived without any pleasure at all, and loved only their own wives, who looked like frogs."

– Кто говорит, что гулять грех? – спрашивал он себя с досадой. – А вот которые говорят это, те никогда не жили на воле, как Мерик или Калашников, и не любили Любки; они всю свою жизнь побирались, жили без всякого удовольствия и любили только своих жен, похожих на лягушек.

And of himself he now thought that if he himself had not yet become a thief, a swindler, or even a robber, it was only because he did not know how, or had not yet met with a fitting occasion.

И про себя он теперь думал так, что если сам он до сих пор не стал вором, мошенником или даже разбойником, то потому только, что не умеет или не встречал еще подходящего случая.

A year and a half went by. One spring, after Easter Week, the assistant, long since dismissed from the hospital and going about without a post, came out late one evening from a tavern in Repino and wandered off down the street with no purpose at all.

Прошло года полтора. Как-то весною, после Святой, фельдшер, давно уже уволенный из больницы и ходивший без места, поздно вечером вышел в Репине из трактира и побрел по улице без всякой цели.

He came out into the open fields. There it smelled of spring and a warm, gentle little wind was blowing. A quiet, starry night looked down from the sky to the earth. My God, how deep the sky is, and how immeasurably wide it stretches out over the world! The world is well made, only why, and on what grounds, thought the assistant, do people divide one another into the sober and the drunk, the employed and the dismissed, and so on? Why does the sober, well-fed man sleep peacefully at home, while the drunk and hungry man must wander the fields, knowing no shelter? Why must the one who has no post and draws no wages necessarily go hungry, unclothed, unshod? Who thought that up? Why is it that the birds and the forest beasts do not go into service and draw no wages, yet live as they please?

Вышел он в поле. Там пахло весною и дул теплый, ласковый ветерок. Тихая, звездная ночь глядела с неба на землю. Боже мой, как глубоко небо и как неизмеримо широко раскинулось оно над миром! Хорошо создан мир, только зачем и с какой стати, думал фельдшер, люди делят друг друга на трезвых и пьяных, служащих и уволенных и пр.? Почему трезвый и сытый покойно спит у себя дома, а пьяный и голодный должен бродить по полю, не зная приюта? Почему кто не служит и не получает жалованья, тот непременно должен быть голоден, раздет, не обут? Кто это выдумал? Почему же птицы и лесные звери не служат и не получают жалованья, а живут в свое удовольствие?

Far off in the sky, spreading out over the horizon, a beautiful crimson glow trembled. The assistant stood and looked at it a long while, and kept thinking: why, if he had carried off someone else’s samovar yesterday and drunk it away at the tavern, was that a sin? Why?

Вдали на небе, распахнувшись над горизонтом, дрожало красивое багровое зарево. Фельдшер стоял и долго глядел на него и всё думал: почему если он вчера унес чужой самовар и прогулял его в кабаке, то это грех? Почему?

Two carts drove past along the road: in one a peasant woman slept, in the other sat an old man without a cap...

Мимо по дороге проехали две телеги: в одной спала баба, в другой сидел старик без шапки...

"Grandfather, what’s burning there?" the assistant asked.

– Дед, где это горит? – спросил фельдшер.

"Andrei Chirikov’s place..." the old man answered.

– Двор Андрея Чирикова... – ответил старик.

And the assistant remembered what had happened to him a year and a half before, in winter, in that very yard, and how Merik had boasted; and he pictured to himself how the old woman and Lyubka were burning, their throats cut, and he envied Merik. And as he walked back again toward the tavern, looking at the houses of the rich tavern-keepers, cattle-dealers, and blacksmiths, he was turning over in his mind: it would be good to break into some richer man’s house tonight!

И вспомнил фельдшер, что случилось с ним года полтора назад, зимою, в этом самом дворе, и как хвастал Мерик; и вообразил он, как горят зарезанные старуха и Любка, и позавидовал Мерику. И когда шел опять в трактир, то, глядя на дома богатых кабатчиков, прасолов и кузнецов, соображал: хорошо бы ночью забраться к кому побогаче!

Thieves

Cite this passage

Support this project