Trifon
Трифон
Headnote
"Trifon" dates from 1883, deep in Chekhov’s Antosha Chekhonte years, when the young medical student was turning out short comic sketches for the Moscow and Petersburg weeklies at a punishing rate. It belongs to that first gear of his work: fast, broad, built on a single situation pushed to its absurd limit, rather than the tender-ironic doubleness of the mature stories still some years off.
The premise is an old man’s late marriage to a much younger woman and the predictable catastrophe it invites. Grigory Semyonovich Shcheglov, a landowner well past his prime, wakes in the night to find his young wife Nastya gone from their bed – and discovers her in the garden summerhouse with Trifon, his own estate overseer, in a scene of unmistakable intimacy. What follows is not a story of confrontation but of a man’s cowardice performing itself as scheming: page after page of Shcheglov’s private fantasies of revenge and flogging, each one collapsing the moment it meets daylight, until the piece resolves in a scene of pure comic bathos – the wronged husband begging his wife’s lover for the privilege of whipping him, and being refused.
The epigraph is a line from Lermontov’s 1841 lyric "Vykhozhu odin ya na dorogu" ("I go out alone onto the road"): "And I don’t regret the past at all." Set against Shcheglov’s night of rage and impotent plotting, the borrowed line of romantic resignation reads as pure irony – the one thing this old man manifestly cannot do is let the past, or the previous night, go. Chekhov’s early sketches often carry this kind of epigraph, a found tag from the canon dropped onto a scene it does not remotely dignify.
The comedy runs on serf-era habits of mind persisting after their legal abolition: Shcheglov’s reflex is still the stable and the lash, the vocabulary of the landowner disciplining a peasant, even though flogging estate workers had been illegal for two decades. Trifon’s own dry joke about it – wondering aloud whether he’ll simply be "discharged" now, since the old remedies are gone – names the gap the whole story lives in: a man with an old man’s authority and none of an old man’s power to use it.
"And I don’t regret the past at all."
"И не жаль мне прошлого ничуть".
Grigory Semyonovich Shcheglov felt a stab in the small of his back. He woke and turned over in bed.
У Григория Семеновича Щеглова заломило в пояснице. Он проснулся и заворочался в постели.
"Nastyusha!" he whispered. "Take the spirits, mother, and rub my back!"
– Настюша! – зашептал он, – возьми-ка, мать, спиртику и натри-ка мне спинозу!
There was no answer. Shcheglov felt around beside him and found no one. The bed, apart from Shcheglov himself, was empty.
Ответа не последовало. Щеглов зашарил около себя руками и не нашел никого. Постель, если не считать самого Щеглова, была пуста.
"Where’s she got to?" he thought. "Nastya! Nastenka!"
"Где же она?" – подумал он. – Настя! Настенька!
And again there was no answer. All he heard was the watchman’s rattle and the sputter of the dying icon-lamp. Shcheglov, sensing something wrong, wiped the cold sweat from his forehead and jumped out of bed. It was three in the morning – the hour at which Nastya usually slept the sound sleep of a child. Only some particular cause could keep her from it. Shcheglov dressed quickly and went out into the yard.
И на этот раз не последовало ответа. Послышалось только стучанье сторожа в колотушку да треск тухнувшей лампадки. Щеглов, предчувствуя недоброе, вытер на лбу холодный пот и вскочил с постели. Было три часа ночи – время, в которое Настя спала обыкновенно крепким сном ребенка. Не спать могли заставить ее только особенные причины. Щеглов быстро оделся и вышел на двор.
The moon, full and solid as a general’s housekeeper, sailed across the sky and poured its good light over the sky, the yard with its endless outbuildings, the garden, dark on both sides of the house. The light was soft, even, caressing... Not a single green leaf showed on the ground or the trees, the garden looked black and stern, but everything about it felt the end of March, the start of spring. Shcheglov ran his eyes over the yard. Across the whole open space there was no one to be seen, only a calf, which, having tangled one leg in a rope, was jumping about furiously. Shcheglov went into the garden. It was quiet there, and light. From the dark bushes came a dampness, as from a cellar.
Луна, полная и солидная, как генеральская экономка, плыла по небу и заливала своим хорошим светом небо, двор с бесконечными постройками, сад, темневший по обе стороны дома. Свет мягкий, ровный, ласкающий... На земле и на деревьях не было ни одного зеленого листка, сад глядел черно и сурово, но во всем чувствовался конец марта, начало весны. Щеглов окинул глазами двор. На большом пространстве не было видно никого, кроме теленка, который, запутавши одну ногу в веревку, неистово прыгал. Щеглов пошел в сад. Там было тихо, светло. От темных кустов веяло сырьем, как из погреба.
"What if she’s gone off to the village!" thought Grigory Semyonych, shivering with worry and cold. "If she’s not in the summerhouse, I’ll have to send to the village."
"А вдруг она в деревню ушла! – думал Григорий Семеныч, дрожа от беспокойства и холода. – Ежели ее в беседке нет, то придется в деревню посылать".
Shcheglov knew Nastya had two weaknesses: from melancholy she would often go off to her family in the village, and she also had a habit of going out at night to the summerhouse, where she would sit in the dark and sing sad songs.
Щеглов знал за Настей две слабости: она часто с тоски уходила от него к родным в деревню и имела также привычку уходить ночью в беседку, где сидела в темноте и пела грустные песни.
"I’m old, decrepit..." thought Grigory Semyonych. "She gets no sugar with me..."
"Я старый, дряхлый... – думал Григорий Семеныч. – Ей не сахар со мной..."
Coming up to the summerhouse, he heard a woman’s voice. But this voice was not singing, it was talking... talking fast, without stopping, without a hitch, as though complaining...
Подойдя к беседке, он услышал женский голос. Но этот голос не пел, а говорил... Говорил он что-то быстро, не останавливаясь, без запинки, словно жаловался...
"Drop that old devil!" a coarse man’s voice broke into the woman’s speech. "Do yourself a favor! All you do is walk around in silk and eat off crystal plates, and you, fool, don’t even understand, it’s a sin, that’s what it is... Ekh... You’re a fine one, Nastyukha! Somebody ought to beat you, only there’s no one to do it!"
– Брось ты этого старого чёрта! – перебил женскую речь грубый мужской голос. – Сделай милость! В шелку только ходишь да с тарелки хрустальной ешь, а оно, того, дура, не понимаешь, грех ведь выходит... Эххх... Шалишь, Настюха! Бить бы тебя, да некому!
"You’ve no sense, Trisha! If it were just me alone, I’d have left him and gone a hundred versts off, but there’s... father, see, wants to build a cottage... and brother’s off serving. Send some tobacco or something..."
– Беспонятный ты, Триша! Коли б одна голова, ушла бы я от него за сто верст, а то ведь... тятька, вон, избу строить хочет... да брат на службе. Табаку послать или что...
There came the sound of sobbing, then kisses. A chill ran down Shcheglov’s spine from the nape of his neck to his heels. In the man he recognized his own overseer, Trifon.
Послышались всхлипыванья, затем поцелуи. По спине Щеглова от затылка до пяток пробежал мороз. В мужчине узнал он своего объездчика Трифона.
"The one I pulled out of the mud, brought close to me, and, one might say, made her fortune," he thought in horror, "in place of a wife, as good as, and now – with Trishka, with that lout! Eh? Dressed her in silk, sat her at my own table like a lady, and she... with Trishka!"
"Которую я из грязи вытащил, к себе приблизил и, можно сказать, облагодетельствовал, – ужаснулся он, – заместо как бы жены, и вдруг – с Тришкой, с хамом! А? В шелку водил, с собой за один стол, как барыню, а она... с Тришкой!"
The old man’s knees buckled with anger and grief. He listened a little longer and, sick, stunned, trudged back to his house.
У старика от гнева и с горя подогнулись колени. Он послушал еще немного и, больной, ошеломленный, поплелся к себе в дом.
"Well, I don’t care!" he thought, lying down in bed. "She imagines, maybe, that I can’t live without her! Well, no... Tomorrow I’ll turn her out. Let her go chew chaff with her peasants there. And Trishka the scoundrel... not a trace of him left! Settle up with him in the morning..."
"А мне наплевать! – думал он, ложась в постель. – Она воображает, может быть, что я без нее жить не могу! Ну, нет... Завтра же ее выгоню. Пусть себе там со своими мужиками мякину жует. А Тришку-подлеца... чтоб и духу не было! Утром же расчет..."
He pulled the blanket over himself and began to think. The thoughts were tormenting, foul, and when Nastya came back from the garden and, as if nothing had happened, lay down to sleep, his thoughts threw him into a fever.
Он укрылся одеялом и стал думать. Думы были мучительные, скверные, а когда воротилась из сада Настя и, как ни в чем не бывало, улеглась спать, его от мыслей бросило в лихорадку.
"Tomorrow I’ll drive him out... Though, no... I won’t drive him out... You drive him out, and he goes somewhere else – and he’s fine, as if he’d done nothing wrong... He ought to be punished so he remembers it his whole life... Flogged, the way it used to be done... Laid out in the stable and just like – with ten hands at once, this way and that... You flog him, and he begs and pleads, and you stand by just rubbing your hands: ’That’s it! Harder! Harder!’ Stand her nearby to watch how it shows on her face – ’Well, what now, my dear? Aaa... there now!’"
"Завтра же его прогоню... Впрочем, нет... не прогоню... Его прогонишь, а он на другое место – и ничего себе, словно и не виноват... Его бы наказать, чтоб всю жизнь помнил... Выпороть бы, как прежде... Разложить бы в конюшне и этак... в десять рук, семо и овамо... Ты его порешь, а он просит и молит, а ты стоишь около и только руки потираешь: "Так его! шибче! шибче!" Ее около поставить и смотреть, как у ней на лице: – Ну, что, матушка? Ааа... то-то!"
In the morning Nastya, as usual, poured the tea. He sat and watched her. Her face was calm, her eyes looked clear, guileless.
Утром Настя, по обыкновению, разливала чай. Он сидел и наблюдал за ней. Лицо ее было покойно, глаза глядели ясно, бесхитростно.
"I won’t say anything to her," he thought. "Let her work it out herself... I’ll make her suffer, morally... morally suffer! I won’t talk to her, I’ll be angry with her, and she’ll understand... But what if she listens to that scoundrel Trishka and really does leave?"
"Я ей ничего не скажу, – думал он. – Пусть сама поймет... Я ее нравственно... нравственно страдать заставлю! Не буду с ней разговаривать, сердиться на нее буду, а она и поймет... Ну, а что, ежели она послушает подлеца Тришку и в самом деле уйдет?"
There was a moment when this last thought frightened him so much that he turned pale and said:
Была минута, когда последняя мысль до того испугала его, что он побледнел и сказал:
"Nastenka, why aren’t you eating your pretzel, little soul? It was bought for you!"
– Настенька, что ж ты, душенька, кренделечка не кушаешь? Для тебя ведь куплено!
At nine o’clock the overseer Trifon came in with his report. It seemed to Shcheglov that the peasant looked at him with hatred, with contempt, with a sort of triumphant insolence.
В девятом часу приходил с докладом объездчик Трифон. Щеглову показалось, что мужик глядит на него с ненавистью, презрением, с каким-то победным нахальством.
"Turning him out isn’t enough..." he thought, measuring him with his eyes. "He ought to be flogged." "I can’t make head or tail of this!" he began, picking a quarrel, running through the receipts Trifon had handed him. "What figure is this? Seventy-five or fifteen? You blockhead! Can’t even make your hook properly over a seven! A seven looks like a poker, and a one like a little whip with a short tail. Don’t you know that? Block-head... For this sort of thing your kind used to get flogged in the stable!"
"Мало прогнать... – подумал он, измеряя его взглядом. – Выпороть бы". – Ничего я тут не пойму! – начал он придираться, пробегая квитанции, поданные Трифоном. – Это какая цифра? 75 или 15? Дубина ты этакая! Закорючку не можешь даже, как следует, над семью поставить! Семь похоже на кочергу, а один – на кнутик с коротким хвостиком. Этого не знаешь? Ду-би-на... За это самое вашего брата прежде на конюшне драли!
"There was plenty that used to happen and doesn’t anymore..." Trifon muttered, looking at the ceiling.
– Мало ли чего прежде не было... – проворчал Трифон, глядя в потолок.
Shcheglov glanced sidelong at Trifon. The peasant, it seemed to him, was smirking slyly and looking with even greater insolence...
Щеглов искоса поглядел на Трифона. Мужик, показалось ему, ехидно улыбался и глядел еще с большим нахальством...
"Get out!!" Shcheglov shrieked, unable to bear the sight of Trifon’s face.
– Пошел вон!! – взвизгнул Щеглов, не вынося трифоновской физиономии.
Until evening Shcheglov walked about the yard, devising a plan of punishment and revenge. Many plans passed through his head, but whatever he thought up fell under one article or another of the code of punishments. After long, tormented reflection it turned out that he dared do nothing...
До вечера Щеглов ходил по двору и придумывал план наказания и мести. Многие планы перебывали в его голове, но что он ни придумывал, всё подходило под ту или другую статью уложения о наказаниях. После долгого, мучительного размышления оказалось, что он ничего не смел...
At three in the morning, standing by the summerhouse, he heard a conversation worse than the day before’s. Trifon, laughing, was telling Nastya about his talk with the master:
В третьем часу ночи, стоя возле беседки, он услышал разговор хуже вчерашнего. Трифон со смехом передавал Насте беседу свою с барином:
"Take him, you know, by the collar, give him a bit of a shake like this – and out goes his soul."
– Взять бы его, знаешь, за ворот, потрясти маленько этак – и душа вон.
Shcheglov could not bear it.
Щеглов не вынес.
"Whose soul, you scoundrel?" he shrieked. "Whose soul goes out?"
– Кого это, прохвост? – взвизгнул он. – Чья душа вон?
In the summerhouse there was a sudden silence. Trifon cleared his throat in embarrassment. A minute later he came out of the summerhouse, hesitant, and leaned his shoulder against the doorpost.
В беседке вдруг умолкли. Трифон конфузливо крякнул. Через минуту он нерешительно вышел из беседки и уперся плечом в косяк.
"Who’s shouting here? Who is it? Ah, it’s you!.." he said, seeing the master. "So it is!"
– Кто здесь кричит? Кто таков? А, это вы!.. – сказал он, увидев барина. – Вот кто!
A minute passed in silence...
Минута прошла в молчании...
"For this sort of thing our kind used to get flogged in the stable, but now I don’t know what’ll happen..." said Trifon, smirking and looking at the moon. "I suppose I’ll get my discharge... It’s frightening!"
– За это прежде нашего брата на конюшне пороли, а теперь не знаю, что будет... – сказал Трифон, усмехаясь и глядя на луну. – Чай, расчет дадут... Боязно!
He laughed and set off down the avenue toward the house. Shcheglov trotted along beside him.
Засмеялся и пошел по аллее к дому. Щеглов засеменил рядом с ним.
"Trifon!" he mumbled, grabbing him by the sleeve as the two of them came up to the garden gate. "Trisha! I’ll say just one word to you... Wait! I don’t mean anything by it... Just one word... Listen! I beg you and implore you, you scoundrel, in my old age! My dear fellow!"
– Трифон! – забормотал он, хватая его за рукав, когда оба они подошли к садовой калитке. – Триша! Я тебе одно только слово скажу... Постой! Я ведь ничего... Слово одно только... Послушай! Прошу и умоляю тебя, подлеца, на старости лет! Голубчик!
"Well?"
– Ну?
"You see... I’ll give you twenty-five, and even, if you like, I’ll raise your wages. I’ll give you thirty rubles, only... let me give you a flogging! Just the once! I’ll flog you once and nothing more!"
– Видишь ли... Я тебе четвертную дам и даже, ежели желаешь, жалованья прибавлю... Тридцать рублей дам, а ты... дай я тебя выпорю! Разик! Разик выпорю и больше ничего!
Trifon thought a moment, glanced at the moon, and waved his hand.
Трифон подумал немного, взглянул на луну и махнул рукой.
"Not agreed!" he said, and trudged off to the servants’ quarters.
– Не согласен! – сказал он и поплелся в людскую...