The Tragedian
Трагик
Headnote
"The Tragedian" ("Трагик") appeared in 1883, one of the rapid-fire comic sketches Chekhov turned out in his Antosha Chekhonte years for the humor weeklies. It belongs to his favorite provincial-theater material: a touring troupe, an impresario always angling for advantage, and a star performer whose offstage self is the exact opposite of the roles he plays – here a "tragedian" of thunderous stage grief who turns out, once the curtain drops on his own life, to be merely cruel.
The setup runs on a stock comic engine of the period: a susceptible young girl at her first play, dazzled past reason by a provincial ham’s histrionics, elopes with him against her father’s will. Chekhov gives the infatuation its full absurd measure – Masha’s trembling hands, her tear-filled eyes, her inability to look away even between acts – and lets the reader see, long before she does, exactly what kind of man Fenogenov is: vain, resentful of his wife’s small stage success, and quick with his fists once the money he expected from her father fails to arrive.
The story’s comedy depends on the gap between theatrical performance and real feeling that runs through so much of Chekhov’s theater writing. Every scene of stage passion – Fenogenov’s death-shakes as the tragic hero, Masha’s frozen, wordless terror playing Amalie opposite him – has an exact and uglier double in the couple’s actual marriage, where the same shaking fists and the same "unhappiness" are no longer scripted. True to the early manner, the piece never once states the point; it simply hands the same two letters – "Papa, he beats me! Forgive us!" – to the reader twice, unchanged by everything that happened in between, and lets the flatness of the repetition do the work an explicit moral would have blunted.
It was the benefit performance of the tragedian Fenogenov.
Был бенефис трагика Феногенова.
They were giving "Prince Serebryany." The beneficiary himself played Vyazemsky, the impresario Limonadov played Druzhina Morozov, and Madame Beobakhtova played Elena... The performance was a triumph. The tragedian worked literal wonders. He abducted Elena with one arm and held her above his head as he carried her across the stage. He shouted, he hissed, he stamped his feet, he tore the caftan on his chest. Refusing Morozov’s challenge to a duel, he shook in every limb as no one ever shakes in real life, and gasped noisily for breath. The theater shook with applause. The curtain calls had no end. Fenogenov was presented with a silver cigarette case and a bouquet with long ribbons. The ladies waved their handkerchiefs, made the men applaud, many wept... But more than anyone the performance delighted and moved the daughter of the police-captain Sidoretsky, Masha. She sat in the front row of the stalls, beside her papa, and never took her eyes from the stage even during the intervals, and was in a state of complete rapture. Her thin little arms and legs trembled, her eyes were full of tears, her face grew paler and paler. And no wonder: it was the first time in her life she had been to the theater!
Давали "Князя Серебряного". Сам бенефициант играл Вяземского, антрепренер Лимонадов – Дружину Морозова, г-жа Беобахтова – Елену... Спектакль вышел на славу. Трагик делал буквально чудеса. Он похищал Елену одной рукой и держал ее выше головы, когда проносил через сцену. Он кричал, шипел, стучал ногами, рвал у себя на груди кафтан. Отказываясь от поединка с Морозовым, он трясся всем телом, как в действительности никогда не трясутся, и с шумом задыхался. Театр дрожал от аплодисментов. Вызовам не было конца. Феногенову поднесли серебряный портсигар и букет с длинными лентами. Дамы махали платками, заставляли мужчин аплодировать, многие плакали... Но более всех восторгалась игрой и волновалась дочь исправника Сидорецкого, Маша. Она сидела в первом ряду кресел, рядом со своим папашей, не отрывала глаз от сцены даже в антрактах и была в полном восторге. Ее тоненькие ручки и ножки дрожали, глазки были полны слез, лицо становилось всё бледной и бледней. И не мудрено: она была в театре первый раз в жизни!
"How well they act! How splendidly!" she kept turning to her papa the police-captain every time the curtain fell. "How fine Fenogenov is!"
– Как хорошо они представляют! Как отлично! – обращалась она к своему папаше-исправнику всякий раз, когда опускался занавес. – Как хорош Феногенов!
And if her papa had been able to read faces, he would have read on his daughter’s pale little face a rapture that verged on suffering. She suffered from the acting, and from the play, and from the whole setting. When in the interval the regimental band began to play its music, she closed her eyes in exhaustion.
И если бы папаша мог читать на лицах, он прочел бы на бледном личике своей дочки восторг, доходящий до страдания. Она страдала и от игры, и от пьесы, и от обстановки. Когда в антракте полковой оркестр начинал играть свою музыку, она в изнеможении закрывала глаза.
"Papa!" she turned to her father in the last interval. "Go backstage and tell them all to come dine with us tomorrow!"
– Папа! – обратилась она к отцу в последнем антракте. – Пойди на сцену и скажи им всем, чтобы приходили к нам завтра обедать!
The police-captain went behind the scenes, praised everyone there for their fine acting, and paid Madame Beobakhtova a compliment:
Исправник пошел за сцену, похвалил там всех за хорошую игру и сказал г-же Беобахтовой комплимент:
"Your beautiful face is asking to be put on canvas. Oh, why do I not possess the brush!"
– Ваше красивое лицо просится на полотно. О, зачем я не владею кистью!
And he scraped his foot, and then invited the players to dine with him.
И шаркнул ногой, потом пригласил артистов к себе на обед.
"Come, all of you, except the female sex," he whispered. "No actresses are needed, because I have a daughter."
– Все приходите, кроме женского пола, – шепнул он. – Актрис не надо, потому что у меня дочка.
The next day the players dined at the police-captain’s. Only the impresario Limonadov, the tragedian Fenogenov, and the comic actor Vodolazov came; the rest pleaded lack of leisure and did not come. The dinner passed without dullness. Limonadov assured the police-captain the whole time that he respected him and indeed revered every kind of authority; Vodolazov performed drunken merchants and Armenians; and Fenogenov – a tall, thickset Little Russian (in his passport he was registered as Knysh) with black eyes and a scowling brow – recited "At the Grand Entrance" and "To Be or Not to Be?" Limonadov, with tears in his eyes, told of his meeting with the former governor, General Kanyuchin. The police-captain listened, grew bored, and smiled good-naturedly. Even though a strong smell of burnt feathers came off Limonadov, and Fenogenov wore a borrowed tailcoat and boots with crooked heels, he was content. They pleased his daughter, they amused her, and that was enough for him! And Masha gazed at the players, never taking her eyes off them for a moment. Never before had she seen such clever, extraordinary people!
На другой день у исправника обедали артисты. Пришли только антрепренер Лимонадов, трагик Феногенов и комик Водолазов; остальные сослались на недосуг и не пришли. Обед прошел не скучно. Лимонадов всё время уверял исправника, что он его уважает и вообще чтит всякое начальство, Водолазов представлял пьяных купцов и армян, а Феногенов, высокий, плотный малоросс (в паспорте он назывался Кныш) с черными глазами и нахмуренным лбом, продекламировал "У парадного подъезда" и "Быть или не быть?". Лимонадов со слезами на глазах рассказал о свидании своем с бывшим губернатором генералом Канючиным. Исправник слушал, скучал и благодушно улыбался. Несмотря даже на то, что от Лимонадова сильно пахло жжеными перьями, а на Феногенове был чужой фрак и сапоги с кривыми каблуками, он был доволен. Они нравились его дочке, веселили ее, и этого ему было достаточно! А Маша глядела на артистов, не отрывала от них глаз ни на минуту. Никогда ранее она не видала таких умных, необыкновенных людей!
That evening the police-captain and Masha were again at the theater. A week later the players again dined at the chief’s house, and from then on took to coming to the police-captain’s home almost every day, now to dine, now to sup, and Masha grew still more attached to the theater and took to going there daily.
Вечером исправник и Маша опять были в театре. Через неделю артисты опять обедали у начальства и с этого раза стали почти каждый день приходить в дом исправника, то обедать, то ужинать, и Маша еще сильнее привязалась к театру и стала бывать в нем ежедневно.
She fell in love with the tragedian Fenogenov. One fine morning, when the police-captain had gone to meet the archbishop, she ran off with Limonadov’s troupe and along the way was married to her beloved. Having celebrated the wedding, the players composed a long, sentimental letter and sent it to the police-captain. They composed it all together.
Она влюбилась в трагика Феногенова. В одно прекрасное утро, когда исправник ездил встречать архиерея, она бежала с труппой Лимонадова и на пути повенчалась со своим возлюбленным. Отпраздновав свадьбу, артисты сочинили длинное, чувствительное письмо и отправили его к исправнику. Сочиняли все разом.
"Give him motives, motives!" said Limonadov, dictating to Vodolazov. "Lay on the respect for him... They love that, the pen-pushers. Throw in something more of that sort... to bring on the tears..."
– Ты ему мотивы, мотивы ты ему! – говорил Лимонадов, диктуя Водолазову. – Почтения ему подпусти... Они, чинодралы, любят это. Надбавь чего-нибудь этакого... чтоб прослезился...
The answer to this letter was the most disconsolate. The police-captain disowned his daughter, who had married, as he wrote, "a foolish, idle-tramping khokhol with no fixed occupation."
Ответ на это письмо был самый неутешительный. Исправник отрекался от дочери, вышедшей, как он писал, "за глупого, праздношатающегося хохла, не имеющего определенных занятий".
And the day after this answer arrived, Masha wrote to her father:
И на другой день после того, как пришел этот ответ, Маша писала своему отцу:
"Papa, he beats me! Forgive us!"
"Папа, он бьет меня! Прости нас!"
He beat her, beat her in the wings in the presence of Limonadov, the laundress, and two lamplighters! He remembered how, four days before the wedding, in the evening, he had sat with the whole troupe in the tavern "London"; everyone talked of Masha, the troupe advised him to "risk it," and Limonadov urged him on, with tears in his eyes:
Он бил ее, бил за кулисами в присутствии Лимонадова, прачки и двух ламповщиков! Он помнил, как за четыре дня до свадьбы, вечером, сидел он со всей труппой в трактире "Лондон"; все говорили о Маше, труппа советовала ему "рискнуть", а Лимонадов убеждал со слезами на глазах:
"It’s foolish and irrational to turn down a chance like this! Why, for that kind of money it isn’t only marrying – one could go to Siberia for it! You’ll marry, build your own theater, and take me on then into your troupe. Then it won’t be me who’s the master, but you who’ll be master."
– Глупо и нерационально отказываться от такого случая! Да ведь за этакие деньги не то что жениться, в Сибирь пойти можно! Женишься, построишь свой собственный театр, и бери меня тогда к себе в труппу. Не я уж тогда владыка, а ты владыка.
Fenogenov remembered this, and now he muttered, clenching his fists:
Феногенов помнил об этом и теперь бормотал, сжимая кулаки:
"If he doesn’t send the money, I’ll split her into kindling. I won’t let myself be cheated, the devil take me!"
– Если он не пришлет денег, так я из нее щепы нащеплю. Я не позволю себя обманывать, чёрт меня раздери!
From one provincial town the troupe tried to leave in secret from Masha, but Masha found out and ran to the station after the second bell, when the actors were already sitting in their carriages.
Из одного губернского города труппа хотела уехать тайком от Маши, но Маша узнала и прибежала на вокзал после второго звонка, когда актеры уже сидели в вагонах.
"I have been insulted by your father!" the tragedian told her. "Between us everything is finished!"
– Я оскорблен вашим отцом! – сказал ей трагик. – Между нами всё кончено!
And she, though there were people in the carriage, bent her little legs, knelt before him, and stretched out her hands in supplication.
А она, несмотря на то, что в вагоне был народ, согнула свои маленькие ножки, стала перед ним на колени и протянула с мольбой руки.
"I love you!" she begged. "Don’t drive me away, Kondraty Ivanych! I cannot live without you!"
– Я люблю вас! – просила она. – Не гоните меня, Кондратий Иваныч! Я не могу жить без вас!
They heeded her pleas, and after conferring, took her into the troupe in the line of "walking countess" – so they called the little actresses who came out on stage usually in a crowd and played parts without lines... At first Masha played chambermaids and pages, but later, when Madame Beobakhtova, the flower of Limonadov’s troupe, ran off, they made her the ingenue. She acted badly: she lisped, she grew flustered. Soon, however, she grew used to it and began to please the public. Fenogenov was very displeased.
Вняли ее мольбам и, посоветовавшись, приняли ее в труппу на амплуа "сплошной графини", – так называли маленьких актрис, выходивших на сцену обыкновенно толпой и игравших роли без речей... Сначала Маша играла горничных и пажей, но потом, когда г-жа Беобахтова, цвет лимонадовской труппы, бежала, то ее сделали ingenue. Играла она плохо: сюсюкала, конфузилась. Скоро, впрочем, привыкла и стала нравиться публике. Феногенов был очень недоволен.
"Is that an actress?" he would say. "No figure, no manner, nothing but... plain stupidity..."
– Разве это актриса? – говорил он. – Ни фигуры, ни манер, а так только... одна глупость...
In one provincial town Limonadov’s troupe gave Schiller’s "The Robbers." Fenogenov played Franz, Masha played Amalia. The tragedian shouted and shook, Masha recited her part like a well-learned lesson, and the play would have gone off as such plays generally do, had it not been for a small scandal. All went well up to the point in the play where Franz declares his love to Amalia, and she seizes his sword. The Little Russian shouted, hissed, shook, and clasped Masha in his iron embrace. And Masha, instead of pushing him away, crying "away!" to him, trembled in his embrace like a little bird, and did not move... She seemed to have frozen.
В одном губернском городе труппа Лимонадова давала "Разбойников" Шиллера. Феногенов изображал Франца, Маша – Амалию. Трагик кричал и трясся, Маша читала свою роль, как хорошо заученный урок, и пьеса сошла бы, как сходят вообще пьесы, если бы не случился маленький скандал. Всё шло благополучно до того места в пьесе, где Франц объясняется в любви Амалии, а она хватает его шпагу. Малоросс прокричал, прошипел, затрясся и сжал в своих железных объятиях Машу. А Маша вместо того, чтобы отпихнуть его, крикнуть ему "прочь!", задрожала в его объятиях, как птичка, и не двигалась... Она точно застыла.
"Pity me!" she whispered in his ear. "Oh, pity me! I am so unhappy!"
– Пожалейте меня! – прошептала она ему на ухо. – О, пожалейте меня! Я так несчастна!
"You don’t know your part! Listen to the prompter!" the tragedian hissed, and thrust the sword into her hands.
– Роли не знаешь! Суфлера слушай! – прошипел трагик и сунул ей в руки шпагу.
After the performance Limonadov and Fenogenov sat in the box office and had a talk.
После спектакля Лимонадов и Феногенов сидели в кассе и вели беседу.
"Your wife doesn’t learn her parts, that’s true enough..." said the impresario. "She doesn’t know her function... Every person has their own function... Well, that’s just what she doesn’t know..."
– Жена твоя ролей не учит, это ты правильно... – говорил антрепренер. – Функции своей не знает... У всякого человека есть своя функция... Так вот она ее-то не знает...
Fenogenov listened, sighed, and frowned, frowned...
Феногенов слушал, вздыхал и хмурился, хмурился...
The next morning Masha sat in a little grocer’s shop and wrote:
На другой день утром Маша сидела в мелочной лавочке и писала:
"Papa, he beats me! Forgive us! Send us some money!"
"Папа, он бьет меня! Прости нас! Вышли нам денег!"