The Triumph of the Victor
Торжество победителя (рассказ отставного коллежского регистратора)
Headnote
The Triumph of the Victor appeared in 1883, signed with the "Antosha Chekhonte" byline Chekhov used through his early Moscow years, when he was turning out short comic pieces for the weekly humor papers at a rate of several a week to support his family while still a medical student. Its subtitle – "the story of a retired collegiate registrar" – places it inside a favorite device of the period: the frame of a naive, low-ranking narrator recounting a scene of petty bureaucratic grovelling without any awareness of how damning his own account is.
The occasion is Maslenitsa, Butter Week, the pre-Lenten festival of pancakes, and the setting is the apartment of a minor official, Kozulin, host to his hangers-on. What follows is less a story than a single sustained tableau of hierarchy on display: a superior who has himself clawed his way up from humiliation now re-enacts, gleefully and at length, the humiliation he once suffered – forcing the man who once tormented him, the shrunken Kuritsyn, to perform on command, and then turning the same theater of degradation on the narrator’s own father, who obliges by crowing like a rooster around the dinner table.
The piece belongs to the run of Chekhonte sketches built on a single comic engine pushed to its full, uncomfortable length: the machinery of rank does not disappear when a man rises, it merely changes which end of the whip he holds. The narrator’s naivety is the joke’s real edge – he ends the story dreaming only of his own promotion, having learned nothing except how the game is played, and that he intends to play it.
(The story of a retired collegiate registrar)
(Рассказ отставного коллежского регистратора)
On the Friday of Butter Week everyone set off to eat pancakes at Alexei Ivanych Kozulin’s. You don’t know Kozulin; to you he is perhaps a nonentity, a cipher, but to the likes of us, who do not soar high beneath the heavens, he is great, all-powerful, exceeding wise. Everyone who forms, so to speak, his footstool set off to see him. My papa went too, and I went with him.
В пятницу на масленой все отправились есть блины к Алексею Иванычу Козулину. Козулина вы не знаете; для вас, быть может, он ничтожество, нуль, для нашего же брата, не парящего высоко под небесами, он велик, всемогущ, высокомудр. Отправились к нему все, составляющие его, так сказать, подножие. Пошел и я с папашей.
The pancakes were so magnificent I cannot tell you, my dear sir: plump, light, rosy-brown. You take one, devil knows how, dip it in the hot butter, eat it – and another climbs into your mouth of its own accord. The details, the ornaments, and the commentary were: sour cream, fresh caviar, salmon, grated cheese. Wines and vodkas a whole sea of them. After the pancakes we ate sturgeon soup, and after the soup, partridges with gravy. We got so thoroughly equipped that my papa stealthily undid the buttons on his belly and, so no one would notice this bit of liberalism, covered himself with a napkin. Alexei Ivanych, by right of being our superior, to whom everything is permitted, undid his waistcoat and shirt. After dinner, without getting up from the table, we lit cigars, with our superior’s leave, and fell into conversation. We listened, and His Excellency Alexei Ivanych talked. The little subjects were mostly of a humorous character, Butter-Week subjects... Our superior told his stories and visibly wished to seem witty. I don’t know whether he said anything funny, but I remember only that papa kept jabbing me in the side every minute and saying:
Блины были такие великолепные, что выразить вам не могу, милостивый государь: пухленькие, рыхленькие, румяненькие. Возьмешь один, черт его знает, обмакнешь его в горячее масло, съешь – другой сам в рот лезет. Деталями, орнаментами и комментариями были: сметана, свежая икра, семга, тертый сыр. Вин и водок целое море. После блинов осетровую уху ели, а после ухи куропаток с подливкой. Так укомплектовались, что папаша мой тайком расстегнул пуговки на животе и, чтобы кто не заметил сего либерализма, накрылся салфеткой. Алексей Иваныч, на правах нашего начальника, которому всё позволено, расстегнул жилетку и сорочку. После обеда, не вставая из-за стола, закурили, с дозволения начальства, сигары и повели беседу. Мы слушали, а его превосходительство, Алексей Иваныч, говорил. Сюжетцы были всё больше юмористического характера, масленичного... Начальник рассказывал и, видимо, желал казаться остроумным. Не знаю, сказал ли он что-нибудь смешное, но только помню, что папаша ежеминутно толкал меня в бок и говорил:
“Laugh!”
– Смейся!
I opened my mouth wide and laughed. Once I even squealed with laughter, which drew everyone’s attention to me.
Я раскрывал широко рот и смеялся. Раз даже взвизгнул от смеха, чем обратил на себя всеобщее внимание.
“There, there!” papa whispered. “Good lad! He’s looking at you and laughing... That’s good; maybe he really will give you the post of assistant clerk!”
– Так, так! – зашептал папаша. – Молодец! Он глядит на тебя и смеется... Это хорошо; может, в самом деле, даст тебе место помощника письмоводителя!
“N-yes, sir!” said Kozulin, our superior, among other things, puffing and blowing. “Now we eat pancakes, we partake of the freshest caviar, we caress a white-bodied wife. And my daughters are such beauties that not only your humble brotherhood but even princes and counts stare and sigh. And what an apartment! Heh-heh-heh... There you have it! Don’t grumble, don’t repine, not until you’ve lived out your days to the end! Anything can happen, well, and all sorts of changes happen too... You’re now, let’s say, a nonentity, a cipher, a speck of dust... a raisin – but who knows? Perhaps in time you too will... take the destinies of men by the forelock! Anything can happen!”
– Н-да-с! – сказал между прочим Козулин, начальник наш, пыхтя и отдуваясь. – Теперь мы блины кушаем, наисвежайшую икру употребляем, жену белотелую ласкаем. А дочки у меня такие красавицы, что не только ваша братия смиренная, а даже князья и графы засматриваются и вздыхают. А квартира? Хе-хе-хе... То-то вот! Не ропщите, не сетуйте и вы, покуда до конца не доживете! Всё бывает, ну и всякие перемены бывают... Ты теперь, положим, ничтожество, нуль, соринка... изюминка – а кто знает? Может быть, со временем и того... судьбы человеческие за вихор возьмешь! Всякое бывает!
Alexei Ivanych fell silent, shook his head, and went on:
Алексей Иваныч помолчал, покачал головой и продолжал:
“But before – what things were before! Eh? My God! You wouldn’t believe your own memory. Without boots, in torn little trousers, in fear and trembling... For a ruble you’d work two weeks, and they wouldn’t even give you that ruble, no! they’d crumple it up and fling it in your face: eat that! And anyone could crush you, prick you, hit you with the blunt end... Anyone could put you to shame... You’d go in with a report, and there, look, a little dog sitting by the door. You’d go up to that little dog and, by the paw, by the little paw. Excuse me, sir, for passing by. Good morning to you, sir! And the little dog at you: grrr... The porter would jab you with his elbow – and you’d say to him: ‘No small change, Ivan Potapych!.. excuse me, sir!’ But most of all I suffered and endured insults of every kind from this very smoked whitefish here, from this very... crocodile! From this very humble one, from Kuritsyn!”
– А прежде-то, прежде что было! А? Боже ты мой! Памяти своей не веришь. Без сапог, в рваных штанишках, со страхом и трепетом... За целковый, бывало, две недели работаешь. Да не дадут тебе этот целковый, нет! а скомкают да в лицо бросят: лопай! И всякий тебя раздавить может, уколоть, обухом хватить... Всякий оконфузить может... Идешь с докладом, глядишь, а у дверей собачонка сидит. Подойдешь ты к этой собачонке да за лапочку, за лапочку. Извините, мол, что мимо прошел. С добрым утром-с! А собачонка на тебя: рррр... Швейцар тебя локтем – толк! а ты ему: "Мелких нет, Иван Потапыч!.. извините-с!" А больше всего я натерпелся и поношений разных вынес от этого вот сига копченого, от этого вот... крокодила! Вот от этого самого смиренника, от Курицына!
And Alexei Ivanych pointed at a small, hunched little old man sitting beside my papa. The little old man blinked his weary little eyes and smoked his cigar with distaste. Ordinarily he never smokes, but if his superior offers him a cigar, he considers it improper to refuse. Seeing the finger pointed at him, he grew terribly abashed and fidgeted on his chair.
И Алексей Иваныч указал на маленького, сгорбленного старичка, сидевшего рядом с моим папашей. Старичок мигал утомленными глазками и с отвращением курил сигару. Обыкновенно он никогда не курит, но если начальство предлагает ему сигару, то он считает неприличным отказываться. Увидев устремленный на него палец, он страшно сконфузился и завертелся на стуле.
“I’ve suffered much by the grace of this humble one!” Kozulin went on. “I fell under his charge first of all, you know. They brought me to him, meek, gray, worthless, and sat me at his desk. And he set about devouring me... Every word a sharp knife, every look a bullet in the chest. Now he looks like a little worm, wretched, but what he was before! A Neptune! The heavens split open! Long did he torment me! I wrote for him, and ran for his little pies, sharpened his pens, took his old mother-in-law round to the theaters. I did him every kind of service. I even learned to take snuff! Yes, indeed... And all for his sake... Can’t be helped, I thought, his snuffbox must always be with me in case he asks for it. Kuritsyn, remember? Once my late mother came to him and begged him, the poor old woman, to let her son – me, that is – off for two days to go to my aunt’s, to divide an inheritance. How he flew at her, how he goggled his eyes, how he shouted: ‘Why, he’s a lazybones, he’s a sponger, what are you looking at, you fool!.. He’ll end up in the dock,’ he says! The old woman went home and took to her bed, fell ill from the fright, nearly died on the spot...”
– Много я претерпел по милости этого смиренника! – продолжал Козулин. – Я ведь к нему к первому под начало попал. Привели меня к нему смирненького, серенького, ничтожненького и посадили за его стол. И стал он меня есть... Что ни слово – то нож острый, что ни взгляд – то пуля в грудь. Теперь-то он червячком глядит, убогеньким, а прежде что было! Нептун! Небеса разверзеся! Долго он меня терзал! Я и писал ему, и за пирожками бегал, перья чинил, тещу его старую по театрам водил. Всякие угождения ему делал. Табак нюхать выучился! Н-да... А всё для него... Нельзя, думаю, надо, чтоб табакерка при мне постоянно была на случай, ежели спросит. Курицын, помнишь? Приходит к нему однажды моя матушка покойница и просит его, старушечка, чтоб он сынка, меня то есть, на два дня к тетушке отпустил, наследство делить. Как накинется на нее, как вытаращит бельмы, как закричит: "Да он у тебя лентяй, да он у тебя дармоед, да чего ты, дура, смотришь!.. Под суд, говорит, попадет!" Пошла старушечка домой да и слегла, заболела от перепугу, чуть не померла в ту пору...
Alexei Ivanych wiped his eyes with a handkerchief and drained a glass of wine at a gulp.
Алексей Иваныч вытер глаза платочком и залпом выпил стакан вина.
“He was going to marry me off to his own kin, but just then, luckily, I fell ill with a fever and lay half a year in the hospital. That’s what things were before! That’s how we used to live! And now? Pah! And now I... I over him... He takes my mother-in-law round to the theaters, he hands me my snuffbox, and here he is smoking a cigar. Heh-heh-heh... I’ll give him pepper in his life yet... pepper! Kuritsyn!!”
– Женить меня на своей собирался, да я на ту пору... к счастью, горячкой заболел, полгода в больнице пролежал. Вот что прежде было! Вот как живали! А теперь? Пфи! А теперь я... я над ним... Он мою тещу в театры водит, он мне табакерку подает и вот сигару курит. Хе-хе-хе... Я ему в жизнь перчику... перчику! Курицын!!
“What do you wish, sir?” asked Kuritsyn, rising and drawing himself up straight as a string.
– Чего изволите-с? – спросил Курицын, вставая и вытягиваясь в струнку.
“Act out a tragedy!”
– Трагедию представь!
“At once!”
– Слушаю!
Kuritsyn drew himself up, frowned, raised a hand, twisted his face into a grimace, and sang out in a hoarse, quavering voice:
Курицын вытянулся, нахмурился, поднял вверх руку, скорчил рожу и пропел сиплым, дребезжащим голосом:
“Die, faithless one! I thirrrst for blood!!”
– Умри, вероломная! Крррови жажду!!
We rolled with laughter.
Мы покатились со смеху.
“Kuritsyn! Eat this very piece of bread with pepper!”
– Курицын! Съешь этот самый кусок хлеба с перчиком!
Kuritsyn, though full, took a large piece of rye bread, sprinkled it with pepper, and chewed it up amid loud laughter.
Сытый Курицын взял большой кусок ржаного хлеба, посыпал его перцем и сжевал при громком смехе.
“All sorts of changes happen,” Kozulin went on. “Sit down, Kuritsyn! When we get up, you’ll sing us something... Then it was you, and now it’s me... Yes... So the old woman died... Yes...”
– Всякие перемены бывают, – продолжал Козулин. – Сядь, Курицын! Когда встанем, пропоешь что-нибудь... Тогда ты, а теперь я... Да... Так и померла старушечка... Да...
Kozulin rose and swayed...
Козулин поднялся и покачнулся...
“And I – not a word, because I was small, gray... Tormentors... Barbarians... But now, for that, I... Heh-heh-heh... Now then, you! You there! You’re being spoken to, beardless one!”
– А я – молчок, потому что маленький, серенький... Мучители... Варвары... А теперь за то я... Хе-хе-хе... А ну-ка ты! Ты! Тебе говорят, безусый!
And Kozulin jabbed his finger in my papa’s direction.
И Козулин ткнул пальцем в сторону папаши.
“Run around the table and crow like a cockerel!”
– Бегай вокруг стола и пой петушком!
My papa smiled, blushed pleasantly, and went trotting round the table. I followed him.
Папаша мой улыбнулся, приятно покраснел и засеменил вокруг стола. Я за ним.
“Cock-a-doodle-doo!” we both shouted and ran faster.
– Ку-ку-реку! – заголосили мы оба и побежали быстрее.
I ran and thought:
Я бегал и думал:
“I am to be assistant clerk!”
"Быть мне помощником письмоводителя!"